Обожжённые словом

Фасмер (мягко пожимая её руку): – Теперь, когда получено согласие стать моей женой, не перейти ли нам на «ты»?

Цезария (с некоторым лукавством): – Хорошо, дорогой! Ты не прав! В «Ведомостях» читала, что несколько лет назад две помещицы Орловской губернии, поссорившись, взяли сабли своих мужей, а в качестве секунданток – гувернанток и собственных дочерей-подростков, и отправились в тихую рощу. Одна в результате дуэли скончалась на месте, вторая – на следующий день. А попрошествии пяти лет их дочери повторили схватку матерей, правда, погибла уже только одна из них, другая описала эту историю.

Фасмер (декламирует): – Ужасный век, ужасные сердца!

Цезария: – А я бы тоже дралась за своё счастье!

Сцена 13. Польско-немецкий развод

Берлин. Кабинет.

Фасмер и Маргарита Вольтнер.

Фасмер: – Да… Она была молодой и очень энергичной. Энергия Цезарии, наверное, захлестнула меня так, что… мы больше не смогли быть вместе. Мы были счастливы, пожалуй, только в медовый месяц. Бракосочетание состоялось 12 сентября 1910 г. в Витовте в Западной Галиции, сразу после того, как она завершила курс образования, защитив диссертацию по языку молитв ХVI века, обращенных к Деве Марии. Потом мы путешествовали по Австрии, Греции, побывали и у храма Аполлона, изучали языки, диалекты и… друг друга. Я оказался слабым всадником для этой лошадки.

Маргарита: – …Или эта кобыла оказалась никудышной для отважного всадника?

Фасмер (грустно улыбнувшись): – Не наговаривай, она тебе не соперница. Мы развелись через три года после свадьбы, и она сразу уехала в Польшу. Там она быстро вышла замуж за друга своего детства, известного учёного Стефана Эренкройца, у них родилось трое детей. А…, по странному совпадению, в 1917 году русские астрономы обнаружили астероид, который назвали в честь древнегреческой прорицательницы – Манто.

Маргарита (язвительно): – Ладно, не стану щипать почтенную матрону.

Фасмер: – Ну, матроной её назвать затруднительно. Из Варшавы они переехали в Вильнюс, где в 1922 году она защитила вторую докторскою степень. Профессорской должности, конечно, не получила, но создала центр и музей антропологии. Выпустила три монографии: две по антропологии и одну о польском фольклоре. В этом году она переведена на английский язык. И нынче она, замечу, замужем в третий раз! Причём, – за министром просвещения Польши Янушем Енджеевичем. Стефан Эренкройц погиб в советской тюрьме, обвинённый в шпионаже.

Маргарита: – Я вижу, профессор, вы очень внимательно наблюдаете за данной особой. Наверное, встречались с ней и после развода?

Фасмер: – Отнюдь, моя маленькая ревнивая фроляйн! Хотя, признаюсь, одно время наши местожительства были близки. Когда мною заинтересовалось саратовское ЧК, пришлось спешно перебраться в Тарту. Я там профессорствовал три года и был на таком хорошем счету у властей, что комиссары поручили мне организовать возвращение из Воронежа университетской библиотеки, куда она была эвакуирована во время Первой мировой войны. Это было очень кстати, так как одновременно я переправил из России свою личную библиотеку, значительно пополнив её редчайшими изданиями. Но, если б я там остался, то и меня, наверное, уже не было бы….

Маргарита (изображая притворное презрение): – Фи, герр Фасмер, вы банально присвоили, похитили, умыкнули книги у русских….

Фасмер: – Ну, в некоторой степени это было моральной, да и материальной, компенсацией за труды и тревоги. Да и, к тому же… кому они там нужны? Этим голодранцам с наганами? Именно благодаря моей библиотеке был создан Славянский институт. Это – главная научная база, которой питались и шведы, когда единственно решением короля мне было присвоено профессорское звание. И затем – в Лейпциге, где, например, «Историческая грамматика русского языка» Мейера без моих книг просто не могла бы быть написана. Так что… вопросы морали и вопросы целесообразности и полезности не всегда укладываются в одно ложе.

Маргарита: – О чём же пишет она вам теперь?

Фасмер: – Хлопочет за Казимежа Нитша. Возможно, ты обращала внимание на мою переписку с ним. Это польский славист, диалектолог. Пишет, что он и его ученик Урбанчик оказались без средств к существованию, голодают. Она просит повлиять на оккупационные власти Кракова. Интересуется также судьбой Бориса Унбегауна, он был профессором славистики в Страсбурге, но уже около года содержится в Бухенвальде. Моё прошение по нему было удовлетворено, жду его освобождения со дня на день.

Внезапно слышится длинный звонок и настойчивый стук. Это звонят и стучат в дверь.

Фасмер: – Кого это принесло среди ночи?

Маргарита: – Я пойду, открою. Вы пока оденьтесь. Это, явно, к вам. И, похоже, очень официально.

Уходит.

Фасмер спешно надевает пиджак, приводит себя в порядок.

В кабинет быстрым шагом входит первым Йоханн фон Леерс, следом – Генрих Брайер и ещё один эсэсовец.

Фон Леерс: – Wir kamen Ihnen, Herr Vasmer.Schnell sammeln. Nehmen Sie die Wäsche, Zahnbürste, Rasierer, alles, was Sie brauchen. Auf Befehl von Dr. Goebbels, morgen müssen wir kommen in Ihre Muttersprache Mecklenburg-Vordere Pommern, in Neubrandenburg Konzentrationslager Stalag II-Und

(ТИТР: Мы прибыли за вами, господин Фасмер. Быстро собирайтесь. Возьмите бельё, зубную щётку, бритву, всё, что вам нужно. По приказу доктора Геббельса к утру мы должны прибыть в наш родной Мёкленбург-Переднюю Померанию, в Нойбранденбургский концентрационный лагерь Stalag II-А).

Фасмер поражён. Стоит, не двигаясь. В дверях кабинета застыла Маргарита Вольтнер, у неё опустились руки.

Фасмер: – Kann ich eine kurze Notiz schreiben Ihren Berater nach den Steuern?

(ТИТР: Могу я написать короткую записку своему консультанту по налогам?).

Сцена 14. В концлагере

Германия. 1941 год. По ночной дороге идёт чёрный автомобиль.

Рядом с шофёром – Йоханн фон Леерс. На заднем сидении: незнакомый эсэсовец с фанерным чемоданчиком в руках; далее – Фасмер; с другого боку – Генрих Брайер.

Фон Леерс (полуобернувшись назад): – Verschwenden Sie stur sind, Vasmer, was gut ist Sie nicht. Unsere Truppen sicher придавили Russland, bald Moskau fallen. Alle Ihre Russischen Freunde treffen Sie in unseren Konzentrationslagern.

(ТИТР: Вы зря упрямитесь, Фасмер, ни к чему хорошему это вас не приведёт. Наши войска уверенно придавили Россию, скоро Москва падёт. Всех ваших русских друзей вы встретите в наших концентрационных лагерях).

Фасмер не отвечает, смотрит в пространство, покачиваясь вместе с машиной.

Фон Леерс: – Sie denken, dass wir drängen Sie handeln gegen die Wahrheit. Es ist nicht so! Jeder Deutsche muss heute begeben Sie sich in die Ordnung und auf Ihrem posten zu geben, den Kampf gegen den Feind. Sie wollen nicht auf seinen Bruder zu rächen?

(ТИТР: Вы думаете, что мы принуждаем вас выступать против истины. Это – не так! Каждый немец должен сегодня встать в строй и на своём посту дать бой врагу. Вы не хотите отомстить за своего брата?).

Фасмер (сдавленным голосом): – Was ist mit meinem Bruder? Was ist mit Richard?

(ТИТР: А, что с моим братом? Что с Рихардом?)

Фон Леерс: – Ja, das kann man natürlich nicht wissen. Durch unsere Intelligenz Daten, Richard Vasmer wurde verhaftet, im Fall der so genannten «Russischen nationalen Partei». In der Anklage heißt es, dass er die übertragungsverbindung illegalen Zusammenhang zwischen dem RNP mit den faschistischen Kreisen. Wie sich aus den Akten, in der Schuld wurden drei realen Tatsachen. Erstens, es ist die Korrespondenz mit Ihnen und anderen die in Deutschland verwandten. Zweitens, es ist ein Besuch in seiner Wohnung 1923 Mitarbeiterin der deutschen Botschaft übereinstimmend, welche mit Hilfe der Abfahrt in Deutschland. Dieser Besuch wurde interpretiert als «übertragung von Spyware-Informationen». Und, drittens, wurde bekannt, dass er Geld bekommen durch Besuchers Deutschland Akademiemitglied Wernadskij, dass interpretiert wie die Finanzierung einer geheimen Organisation.

(ТИТР: Да, вы, конечно, не знаете. По нашим агентурным данным, Рихард Фасмер был арестован по делу так называемой «Российской национальной партии». В обвинении сказано, что он был передаточным звеном нелегальной связи между центром РНП с фашистскими кругами. Как следует из материалов дела, в вину ставилось три реальных факта. Во-первых, это переписка с вами и другими жившими в Германии родственниками. Во-вторых, это посещение его квартиры в 1923 году сотрудницей германского посольства, предлагавшей помощь с выездом в Германию. Этот визит был интерпретирован как «передача шпионских сведений». И, в-третьих, стало известно, что он получал деньги через посетившего Германию академика Вернадского, что интерпретировалось как финансирование подпольной организации).

Фасмер: – Aber es ist schließlich mein Geld. Ich gab ihm Geld über Vernadskij. Was für eine Lüge! Was ist mit Richard?

(ТИТР: Но это ведь были мои деньги. Это я передал ему деньги через Вернадского. Какая ложь! Что с Рихардом?).

Фон Леерс: – Ich werde nicht zart. Richard Vasmer starb in einem Separaten Lager des Umerziehung der Usbekistan.

(ТИТР: Не буду деликатным. Рихард Фасмер умер в Отдельном лагере трудового перевоспитания в Узбекистане).

Фасмер: – Ему не исполнилось и 50….

Фон Леерс: – Was?

(ТИТР: Что?)

Фасмер: – Ihm nicht älter als 50 Jahre....

Фон Леерс: – Er starb für das große Deutschland. Ihr Bruder – der held! Stolz und nehmen Sie das Beispiel.

(ТИТР: Он погиб за великую Германию. Ваш брат – герой! Гордитесь и берите пример).

Фасмер: Ja, das ist richtig…. Alles richtig....

(ТИТР: Да, правильно…Всё правильно…).

В автомобиле наступила тишина.

Фон Леерс развернулся на своём сидении, усевшись прямо. Откинулся, прикрыл глаза. Эсэсовец с чемоданом дремал с той поры, как только автомобиль тронулся. Водитель внимательно следил за дорогой. Фасмер уткнулся в меховой воротник пальто, невидящими глазами следил за движущимся пейзажем. Генрих Брайер глядел на него.

Брайер: – Mein herzliches Beileid über den Tod Ihres Bruders, der Professor. Der Krieg und die Menschen sterben.

(ТИТР: Примите мои соболезнования по поводу гибели вашего брата, профессор. Идёт война, и люди гибнут).

Фасмер: – Danke, Herbert! Erstaunlich, Richard hat die Welt bereist, war oft in Zentralasien, zwei Jahre studierte er in Leipzig, aber noch nie war die Reise in die Heimat der Vorfahren. Und das ist, fahren wir dorthin, und ich weiß über seinen Tod. Ich lud ihn auf dieser Reise, aber er war damit beschäftigt, Ihre Münzen.... Usbekistan… die Erde Sassaniden, die Erde die alte Arabisch Schätze, die er jagte das ganze Leben, immer der beste Kenner der dircshem.... Und diese Erde begraben sein…

(ТИТР: Спасибо, Генрих! Удивительно, Рихард объездил весь мир, много раз был в Средней Азии, два года учился в Лейпциге, но ни разу не съездил на родину предков. И вот мы едем туда, и я узнаю о его гибели. Я много раз приглашал его в это путешествие, но он был занят своими монетами…. Узбекистан… Земля Сасанидов, земля древних арабских кладов, за которыми он гонялся всю жизнь, став лучшим знатоком дирхем…. И эта же земля упокоила его…).

Брайер: – Der Krieg und die Menschen sterben.

(ТИТР: Идёт война, и люди гибнут).

Фасмер (продолжает по-русски): – Правда, едем мы не в путешествие, а в концлагерь. Кто бы мог подумать, что славный Нойбранденбург превратят в тюрьму… Да, а ведь это, Генрих, древние славянские земли, на нижне-лужицком и на полабском наречиях это место называлось «Новый Бранибор». Наши предки пришли потом…. (с горечью) Чтобы построить концлагерь!

Фон Леерс (сквозь сон): – Bitte sprechen Deutsch!

(ТИТР: Прошу говорить по-немецки!).

Фасмер (горько усмехнувшись в полумраке автомобиля): – Думаю, что идущие на смерть имеют право выбрать, на каком языке им говорить….

Йоганн фон Леерс не отвечает, уснул.

Брайер (тихо): – Профессор, у того человека рядом с вами на руках прибор для записи речи. Доктор Геббельс приказал, чтобы ускорить процесс создания русского этимологического словаря, отвезти вас в ближайший лагерь военнопленных, чтобы вы брали материал сразу в больших количествах, беседуя с военнопленными русскими и разных иных национальностей. Es ist – die geniale Erfindung! Это – гениальное решение! Командировочное предписание выдано мне на пять дней.

Фасмер: – Вот как? Да, похоже, им очень нужен этот словарь. Попробуем приспособить войну к науке…. Хорошо, давайте отдохнём. Ехать ещё часа два-три. А там уж и светать начнёт.

Автомобиль качает. Пассажиры забываются в дремоте.

Сцена 15. Взорвать рукопись

Берлин. Январь 1944 года. Кабинет Фасмера. Фасмер и Генрих Брайер.

Фасмер осунулся и похудел. На носу – очки с очень толстыми стёклами. Он кутается в плед, накинутый поверх пальто. Подкашливает. В доме холодно.

Брайер: – Профессор, я вчера передал фон Леерсу черновик рукописи. Он настаивает, чтобы мы поторопились с публикацией, считает, что расширять словарь можно до бесконечности. Война же требует своё…. Он просил напомнить, что авансы вам выплачены в полном объёме, извините, профессор.

Фасмер: – Да, но профессор Унбегаум ещё не дорасшифровал те записи, которые мы сделали в лагере Нойбранденбурга… . Хотя бы этот материал надо использовать до конца. Кстати, фон Леерс сказал что-нибудь про посвящение словаря моему отцу и брату?

Брайер: – Да, он видел эту надпись, но никак не прокомментировал. Видимо, посчитал, что посвящение брату, замученному в застенках НКВД, вполне уместно. Его несколько смутило другое, а именно ссылка на то, что «Словарь предназначен только для немецкого читателя». Он сказал, что немцев не надо убеждать в том, что мы – высшая раса. Нам надо, чтобы этот словарь прочли все народы, которым именно из Германии шёл великий свет просвещения. Потому он предлагает заменить термин «индоевропейские» на «индогерманские» или просто – «арийские».

Фасмер: – Дорогой Генрих, ты работаешь со мной уже три или четыре года, ты видишь, мой молодой друг, что мы и без того нагородили в этом словаре уйму ерунды, над которой коллеги будут просто хохотать. Но ведь мы этого и хотели, чтобы они поняли, что это не научная работа, что нас вынудили написать именно так! Можем, конечно, совсем перейти рамки…. Что это ещё за национальность такая: индогерманец? Йог с кружкой пива? Давай напишем: «мировым праязыком был русский»! Только завтра нас за это к стенке поставят…. Мне даже пришлось вместо живого слова приплести сюда книжный «церковнославянский» язык, чтобы окончательно запутать все здравые смыслы.

Брайер: – Да, мне показалось удивительным, что, например, слово «баня» есть во всех славянских языках, а его считают заимствованным из греческого или латинского…. Известно ведь, что полмира умерло от халеры только потому, что не умели наши предки мыться, только славяне мылись в банях. И у вас в словаре, профессор, в этой статье много спорного написано…

Фасмер: – А, заметил! Заметил, что я там даже сам с собой спорю!? Но не могу же написать господину Геббельсу, что баня – это усечённое праславянское, а точнее – прарусское слово «парная». Точнее, до всех палатализаций, до начала бытования закона восходящей звучности, это была «палня» (пал – огонь, отсюда позднее – пар). Палня – место, где специально разводили огонь, когда первобытный человек научился им пользоваться. Тогда ещё ни Рима, ни Афин и в помине не было…. И этот праязык лучше всего сохранился у русских, например, у кривичей даже не имела места первая палатализация согласных: даже К не перешло в Ц! Это зафиксировано уже в письменных источниках! Вот насколько консервативен язык, что молодой учёный Михаил Артамонов доказательно утверждает, что славянский существовал ещё с конца энеолита и начала эпохи бронзы.

Входит Маргарита Вольтнер с газетным свёртком. Свёрток кладёт на стол, он раскрывается, демонстрируя свежие бледно-зелёные стебли крапивы.

Маргарита (весело): – Да, но в ваших трудах, профессор, образование праславянского языка определяется примерно 400 г. до н. э…. Не хотите ли крапивной каши за такую научную непоследовательность в датировке?!

Фасмер: – Ах, какая ты молодец, милая Гретхен! Опять крапивы набрала!

Маргарита: – Конечно, вашим глазам остро нужны витамины. Иначе вы скоро ни писать, ни читать не сможете, как сармат или венед какой-нибудь. Я вот нагрею воды, ошпарю её и салатик сделаю.

Фасмер: – Как раз Генрих от фон Леерса продовольственную часть гонорара за будущий словарь принёс. Вот и будет нам знатный обед. Там всё на кухне. Пойди, дорогая, поколдуй что-нибудь, да Бориса кликнуть не забудь, он там, в учебной комнате, с расшифровкой с самого утра сидит. Прибегал со словом «губа» советоваться. Он ведь у русских насчитал аж четыре губы! И все – заимствованные!

Маргарита (остановившись в дверях): – Это как это?!

Фасмер (улыбаясь): – А, что, я так ему и сказал: пиши, не стесняйся, что, мол, губа, которая закупоривает рот – от литовского gembe, что значит «сучок, гвоздь». А вид губчатых грибов – от древнеисландского «kumpr» или от афганского «yumba» – шишка. Но, скажем, морской залив – Окская губа, к примеру, – пусть будет от латышского gumds – залив, бухта. Есть ещё губа – судебный округ, административное деление, от которого пошли губернии и губернаторы. Это мы произведём от глагола «губить». Правда, забавно?

Маргарита: – Что ж, славяне жили, не называя столь приметную часть тела, пока у другого народа не позаимствовали? Действительно, в такое поверить нельзя.

Фасмер: – Тут на самом деле всё просто и ясно, до озвончения губы были «купы». Они, как я уже сказал, закупоривают рот, это их главное предназначение – купировать, закрывать, ограничивать. Потому и гриб, впитывающий, купирующий воду – губка. И залив, отрезающий от общей большой воды – губа, и ограниченная часть территории – тоже несёт в себе древнейшее «губное» понятие. Думаю, что и глагол «губить» первоначально означал – перекрывать воздух, душить. Чтобы создать истинно этимологический, а не сравнительно-исторический словарь, я уделил бы больше внимания семасиологической стороне, фонетике. Вот, где раскрывается язык!

Байер: – Но, почему же не сделать истинный словарь?! Зачем нужна вся эта профанация, профессор!?

Фасмер (опустившимся голосом): А, вот эти вопросы, дорогой Генрих, действительно, не шуточные.

Фасмер сосредоточенно прошёлся по кабинету. Снял и надел очки. Сел за стол.

Фасмер: – В этом моя трагедия, верные мои ученики, в этом – трагедия. Признаюсь, что когда-то давно, в юности, я начал свою научную карьеру, скажем так, не вполне самостоятельно. Наша семья в Санкт-Петербурге была довольно значительной, нам принадлежали магазины, аптеки, склады, в архитектурно-строительном деле всегда были заняты. В общем, я был хотя и не блистательным, но вполне обеспеченным женихом. А у моего учителя, академика Бодуэна де Куртенэ, была дочка – взбалмошная, доставляющая отцу немало тревог.

Маргарита: – А, Цезария?!

Фасмер: – Да-да, Цезария. Отец вознамерился выдать её замуж в надежде, что семья, дети остепенят юную бунтарку. Выбор пал на меня. Я был прилежен и мог дать молодой супруге достойное обеспечение, к какому она привыкла. Но она никогда не увлеклась бы сереньким купчиком, ей нужен был молодой, перспективный учёный. Тогда Иван Александрович и его ученик Алексей Александрович Шахматов взяли надо мной плотное шефство. Так родилась работа о славянских заимствованиях из греческого языка. И эту работу я потом только расширял, развивал, цитировал самого себя. Понимая свою научную слабость, больше налегал на организационную сторону науки: на создание мощной личной библиотеки, журнала, института. Тут уже имя само работало на мою научную репутацию. Правда, Цезария быстро раскусила меня и, я тебе не сказал этого (он поднял глаза на Маргариту Вольтнер), Гретхен, она просто бросила меня как мелкого плагиатора, не поверила в мою научную будущность.

Брайер: – Но вы ведь продолжали работу, исследования, публикации….

Фасмер: – Конечно, образовательная база была получена неплохая, методика была мне дана, потому что-то получалось. Безусловно, я стремился доказать собственную значимость. (он ухмыльнулся) Ведь я же – спортсмен, привык побеждать. Даже стал русским академиком. Но, надо было создать нечто мощное, эпохальное, что подтвердило бы мои титулы, заткнуло рты злопыхателям. Давая студентам разных лет задания по топонимике Германии, я выявил пласт географических названий со славянскими корнями, свёл их во едино, издав монографию, которую, как вы знаете, «оценил» сам доктор Геббельс, пообещав отправить меня в печь концлагеря. Но он узнал и про мою мечту об этимологическом словаре, я не делал из этого тайны. Мне и было приказано создать этот словарь, но… особого свойства, представляющий русских дикарями, не имеющими даже собственного языка. Что мне оставалось делать…? Как поступить…?

Маргарита (сочувственно): – Бедный Макс, я видела ваши мучения, видела и иронию, скрывающую отчаянье. И видела, что вы нашли выход…. Не наговаривайте на себя, Мастер!

Маргарита Вольтнер подошла к Фасмеру, взяла его руку и прижала её к груди.