Обожжённые словом

Следователь гестапо: – Ja-Ja, ich Schreibe. Welche Aufgabe Sie haben?

(ТИТР: Да-да, пишу. Какое именно задание вы получили?)

Фасмер: – Мне поручено лично гаулейтером Геббельсом составить этимологический словарь русского языка. Великой Германии понадобятся люди, знающие язык врага и умеющие руководить нашими будущими восточными колониями.

Следователь ВЧК (говорит по-немецки):– Was wissen Sie über die Tatsache, dass aus dem Hauptquartier des Ausschusses der Selbstverteidigung der Nationalen Universität gestohlen wurden, Revolver und Gewehre?

(ТИТР: Что вам известно о том, что из штаба комитета самоохраны Народного университета были украдены револьверы и винтовки?)

– У нас есть показания красного журналиста Дмитрия Мануильского о том, что вы и ранее не поддерживали революцию, вели контрреволюционную пропаганду. Работаете на немецкую разведку?

Следователь гестапо: – Что вы можете сказать про контрреволюционную деятельность бывшего предводителя саратовского дворянства Михаила Хрисанфовича Готовицкого и его брата? Wer eine Empfehlung für den Eintritt in die national-sozialistische Arbeiter partei 1928?

(ТИТР: Кто вам дал рекомендацию для вступления в национал-социалистическую рабочую партию в 1928 году?).

Фасмер (опустив голову вниз, напугано бормочет): – Ich interessiere mich für Politik. Я не состою ни в каких организациях и партиях. Славянский институт по дальновидному решению прусского министра образования Беккера в 1925 году был основан под моим руководством. Das durch den Weitblick des Preußischen Kultusministers Becker 1925 unter meiner Leitung begründete Institut zu benutzen.Отпустите меня к моей работе. Ich loyal zu den Behörden. Я сделаю всё, что вы скажете….

Фасмер вдруг поднимает голову, видит огромные испуганные глаза Маргариты Вольтнер. Видит свой кабинет, окно. Руки продолжают держать письмо и бокал, но те мелко дрожат.

«Все просто сошли с ума! Все просто сошли с ума! – повторяет он.– Бежать! Уехать! Бежать!».

Сцена 11. Я Вас люблю, профессор!

Берлин. 1941 год. Кабинет Фасмера.

Фасмер и Маргарита Вольтнер. Словно продолжается действо годичной давности.

Маргарита Вольтнер берёт в свои ладони его руки, вынимает из них письма, кладёт на стол. Туда же – опустевший бокал. Она, едва касаясь, поглаживает его сжатые кулаки, словно котёнка. Голос тёплый, уговаривающий.

Маргарита: - Не надо, не надо воспоминаний, дорогой профессор! Я вижу, что они слишком тяжелы для Вас! Давайте лучше вернёмся к работе. Я вижу, что Вас расстроила просьба доктора Геббельса о создании русского этимологического словаря, но ведь вы занимаетесь этим уже два года. Я сама написала сотни карточек, систематизировала Вашу картотеку…. Мне не понятны Ваши колебания….

Фасмер (успокаиваясь от её голоса): – Дело в том, милая Гретхен, что я не могу дать доктору Геббельсу то, чего он хочет. Это будет антинаучно. Как я смогу написать то, чего нет? Как смогу великий русский язык, многовековую славянскую культуру сделать вторичной по отношению к германской? Меня же коллеги засмеют! Меня «майские жуки» засмеют! Да ещё и руки не подадут! Не могу же я, в самом деле, написать, что, например, слово «ребёнок» происходит от слова «раб»…! (смеётся)

Маргарита (игриво): – А от чего же происходит ребёнок?

Фасмер (не замечая каламбура): – Вот есть в русской Библии слова: «Да прилепится муж к жене своей…». Их многие цитируют…, их любят цитировать, как некую поэтическую метафору. Между тем, мы видим здесь прямой артефакт праславянского языка. Я бы даже назвал это протолингвистикой!

Возникла небольшая пауза. Фасмер задумался о своём, Маргарита – о своём.

Фасмер: – «Лепить» – это древнейший глагол «любить» в самом широком смысле. Он дал основу и русской интимной лексике, хотя это мало, кто понимает. Оскорбительное русское выражение «лепить твою мать!» позднее, при озвончении и усечении, преобразовалось, но смысл-то, семантика сохраняются сквозь века. Видишь: первая мягкая «л» ушла, вместо глухого «п» появилась звонкая «б», даже «т» стал твёрже. Так из «лепить» возникло нежно «любить» и грубое, физиологическое «ебит».

Маргарита: – Вы хотите сказать, что наш корифей Зигмунд Фрейд использовал древнее русское слово для создания термина страсти, термина влечения полов – «либидо»!?

Фасмер: – Да, да! Точно. Какая ты молодец! Я и сам до этого как-то не додумывался раньше….

Маргарита: – Мы и по-немецки тоже можем любить…. И сильно, нежно, и грубо.

Фасмер (в своих мыслях): – Да, я вижу, что ты внимательно почитала мои карточки…. Но, поняла ли ты, что у русских это слово бранное? Хотя в древности оно было, скорее всего, обычным или, вернее, сакральным. Да, в официальной публикации я соотношу русское бранное слово с праиндоевропейским iebh- , и даже провожу параллель с немецким eingehen, eindringen. Хотя это значение – «вступать, вторгаться», очень приблизительно. Вполне возможно, что отсюда же древненемецкое eibaи санскритское yábhati. Но весь вопрос в том: кто у кого учился? Кто у кого заимствовал язык? На данном примере мы видим, что везде этот звук «б» указывает на вторичный, более поздний, по отношению к самому древнему русскому языку, характер….

Маргарита (тихо): – Ich Liebe dich…

Фасмер (воодушевлённо): – Верно, верно схватила суть! Немецкое Liebe – тоже имеет «б». И оно семантически сливается с русским «любить». Вновь получается, что это слово более позднее по отношению к прарусскому! Фонетический анализ даёт ясную этимологическую картину. Смотри: дети до сих пор с трудом осваивают звук «р». Почему? Потому, что он появился совсем недавно, всего несколько тысяч лет назад! А тогда, когда «муж прилепился к жене своей», у них появлялся лепёнок. Тем более, что у славян и рабов-то никогда не было….

Маргарита (негромко, но настойчиво, прерывая): – Я люблю Вас, профессор. Я люблю Вас, Максимилиан Романович Фасмер.

Она приподнимается на носки, обвивает шею Фасмера своими руками, целует его в недоумевающие губы.

Маргарита: – Я хочу лепить, я хочу лепёночка. Обними меня!

Фасмер, едва заметно поколебавшись, обнимает и ответно целует девушку в губы. Она, не отпуская его руки, тянет мужчину на большой диван чёрной кожи в дальнем углу кабинета. По пути она дёргает шнур лампы.

Кабинет погружается во мрак. Только из глубины комнаты «всплескивают» едва освящённые детали белья и тел. Звуки страсти маскируются нарастающей по громкости мелодией Вагнера «Счастье», доносящейся из-за двери кабинета. Радио тогда не выключалось.

Мелодия стихает…. Маргарита в большом мужском халате подходит к столу, включает лампу. Наливает в чашку из стоящего на подносе кофейника.

Маргарита (улыбаясь в темноте): – Вашему величеству с сахаром или без?

Голос Фасмера: – Сахар не повредит мыслящему человеку. А ведь я сogito, ergo sum! Мыслю, следовательно – существую! Но только не «величеству», а «превосходительству», в Санкт-Петербурге у меня был бы чин действительного статского советника. А это – всего лишь превосходительство. Да, там ещё и коньяк есть….

Маргарита (увидя письма на соседнем подносе): – Здесь пришло письмо, написанное красивым женским почерком. Это от какой-то Вашей тайной любовницы, профессор? Хотя… адрес польский. А, кто такая эта Цезария? Скушная учёная старуха?

Фасмер (появляясь из темноты): – Это моя бывшая жена.

В кабинете повисла короткая пауза.

Маргарита: – У вас была ещё жена? Раньше? Русская? В России? Полька? Никогда об этом не знала…. Что с ней случилось? Почему вы расстались?

Фасмер: – Не слишком ли много вопросов, юная леди? Да, и оборот «никогда не знала» звучит не совсем по-русски. Русские сказали бы: «никогда не слышала» или просто – «я не знала».

Маргарита: – Профессор, прервите свою лекцию! Я хочу узнать эту вашу тайну, эту вашу die Geschichte der Liebe, эту вашу love story…. Я всё хочу про Вас знать!

Фасмер (задумчиво, разглядывая стопку писем): – Как странно, именно сегодня пришли эти письма…. От брата, от Рихарда из Санкт-Петербурга, и от неё…. Цезарии тогда было примерно столько же, сколько тебе. Да и я был значительно моложе….

Сцена 12. Любовь в кафе Вольфа

1909 год. Зимний Санкт-Петербург. Морозный солнечный день. Но ветер с Мойки вышибает слезу.

Макс Фасмер, его младший брат Рихард и Цезария Бодуэн де Куртенэ с парами коньков в руках забегают в кондитерскую Вольфа и Беранже.

Фасмер, открыв дверь, пропускает брата и девушку.

Цезария: – Милое местечко, это кафе…. Но почему Вы выбрали его, Макс, а не, например, ресторан Лейнера, он же тут рядом…? Там тоже уютно….

Фасмер: – Нет, то – не хорошее место.

Цезария: – Вы имеете в виду, что там подали композитору Чайковскому воду с палочкой холеры, от чего он заразился и умер…?

Фасмер: – Говорят, на самом деле Чайковский выпил мышьяк по приговору «суда чести» своих однокашников по училищу правоведения, которые возмутились его домогательствами к малолетнему племяннику графа Стенбок-Фермора, и потребовали покончить с собой во избежание публичного скандала. Кстати, среди этих судей был и Георгий Римский-Корсаков, племянник ректора консерватории. Помните, я вас знакомил? После нашей гимназии, он учился на правоведа… с Петром Чайковским. Вот ведь, как получается…. Это – ужасно! Я никогда не хотел бы получить осуждения своих товарищей.

Цезария: – Я поняла. Уверена, что, даже, если о Чайковском – неправда, Вы никогда не сделаете ничего предосудительного и не пойдёте в ресторан, где подают некипячёную воду….

Фасмер: – Вы читаете меня, как открытую книгу, проницательная Цезария….Но, давайте скорее согреемся! Проходите в зал, закажем горячий шоколад! Славно покатались!

Дородный швейцар-гардеробщик, одетый в китайском стиле, как и всё убранство кафе,принимает у молодых людей заснеженную верхнюю одежду и коньки.

Цезария (насмешливо): – Макс, вас не коробит моё меховое манто, вы не скорбите о погубленных животных?

Фасмер (на ходу, по пути к столикам): – Вы всё ведёте диспут с толстовцами? Нет, я не из их числа. Животные ведь и созданы для того, чтобы укутывать Вас своими мехами, дорогая Цезария! Кстати, вы, наверное, помните, что «манто» по-древнегречески – «вещая». Была такая прорицательница в Фивах. До сих пор у входа в храм Аполлона есть камень, называемый «кресло Манто». Ещё её называют Дафной или Сивиллой. Говорят, она написала множество прорицаний, многие стихи из которых потом заимствовал сам Гомер.

Цезария: – Ах, как я хотела бы путешествовать в Грецию! Увидеть храм Аполлона! Услышать легенду о Манто….

Фасмер: – Кстати, и её отец был предсказателем, и она родила сына, который тоже стал ясновидцем, а звали его… Мопс, как вашу собачку.

Цезария: – Ну, положим, мопс – это порода, а зовут её Монпансье. И, откуда вы всё это знаете, Макс?!

Фасмер: – Мы ещё в школе ставили трагедию Еврипида «Финикиянки»; у Манто там небольшая роль, она же – действующее лицо в трагедии Сенеки «Эдип».

Рихард: – А, сейчас мы её ставим! (декламирует) «Коль преступить закон – то ради царства; а в остальном его ты должен чтить!». Эту фразу из «Финикянок» очень любил Цезарь, так говорит Цицерон.

Цезария: – Так вы ученики одной alma mater?

Фасмер: – Да, Рихард также оканчивает гимназию Карла Мая. У нас, строго говоря, и однокашники одни и те же.

Цезария: – Как это?

Фасмер: – Очень просто. Многие поколения русских немцев, других иностранцев, да и местных петербуржцев отдают своих детей в «майские жуки». Потому, в нашем гимназическом классе были Бенуа, Рерих и другие известные фамилии. Есть они и у Рихарда. Кстати, и это кафе господина Вольфа, с сыном которого мы учились в параллельных классах.

Рихард: – Зато я учусь с младшим Фаберже, я видел в мастерской его отца яйцо, которое будет подарено Государю Императору в ближайшую Пасху. Представляю, как он об него зубы поломает!

Фасмер (строго): – Рихард! Нельзя так пренебрежительно говорить о коронованных особах!

Подходит официант. Фасмер заказывает три чашки горячего шоколада и пирожное «Наполеон».

Рихард: – А, что тут такого? Мы живём в просвещённый век! Отгадайте-ка загадку, которую распевают у нас в гимназии:

«На площади – комод,

На комоде – бегемот,

На бегемоте – шапка.

Чей это папка?».

– Ну, угадали?

Цезария (смеясь): – Ой, я знаю, я знаю! Это на Знаменской недавно поставили памятник Александру Третьему, а он «папка» нашего Николая Второго! Но мне, замечу, господа, памятник как раз понравился. Такой мощный русский Император получился.

Фасмер: – Да, мне тоже кажется, что это неплохой памятник, и он очень хорошо вписался в существующий архитектурный ансамбль.

Рихард (насмешливым шёпотом, склонившись к Цезарии): – Это оно повторяет за нашим дядей Вильгельмом, почти слово в слово.

Цезария: – О, у вас много родственников в Санкт-Петербурге? Как хорошо! А вот у нас здесь никого нет. Мы ведь приехали из Кракова, где папа имел место профессора сравнительной грамматики славянских языков. К сожалению, он нажил много влиятельных врагов…. Так мы оказались в Санкт-Петербурге.

Фасмер: – И, где же Вы учились здесь, дорогая Цезария, до того, как вошла в число первых студенток, принятых в университет Санкт-Петербурга?

Цезария: – Формально я – бесстужевка, но большую часть времени училась дома под руководством отца. Он сложно сходится с людьми. Вначале мы чувствовали себя совсем в одиночестве…. Вашей семье было, наверное, легче.

Фасмер: – Да, Фасмеры приехали не на пустое место. К сожалению, Вильгельм Шауб – отец нашей с Рихардом матушки, наш дед, академик архитектуры, почил четыре года назад. Мы сейчас шли как раз по набережной Мойки, его проекта. Но наш дядя, его сын, тоже – Вильгельм, тоже пошёл по архитектурной линии. Они построили многое в Северной Пальмире.

Официант принёс заказанные чашки шоколада и пирожные.

Фасмер (Рихарду строго): – Рихард, пойди умойся и угомони свои вихры, сидишь, словно растрёпанная швабра.

Рихард уходит.

Цезария (мечтательно): – Как бы я хотела большую и дружную семью…. Вот Вы сказали – «отец»… . Но с паном Бодуэн де Куртенэ очень и очень не просто….

Фасмер (беря её за руку): – А Вы выходите за меня замуж….

Цезария (удивлённо и задорно): – Это официальное предложение, господин Макс Фасмер? Я подумаю…. А, пожалуй, и соглашусь….

Фасмер: – Это более, чем официальное предложение. Я Вас люблю. Мы давно знаем друг друга, у нас общие интересы и общие знакомые. Мы с Вами составим прекрасную партию. Станьте моей женой.

Цезария: – Не замечала в Вас столько пылкости, Макс. Вы, порой, меня удивляете и поражаете. То мне кажется, что я Вас знаю, то вдруг Вы открываете какую-то новую, незнакомую мне грань. Это мне очень нравится в Вас, чарует…

Фасмер: – Вы сможете открывать меня всю жизнь. Я – деловит и заботлив, я сумею обеспечить Вас и наших будущих детей. После публикации моих греческих заимствований в славянском языке, я готов к защите диссертации. Конечно, благодаря стараниям Вашего отца и академика Шахматова, которым я благодарен безмерно. Завтра же иду в родную гимназию, устроюсь преподавателем немецкого языка, там освободилось место, пусть это небольшая подработка, но это даст нам некоторую финансовую самостоятельность. Я уже всё продумал….

Цезария: – Да, я вижу Вашу генетическую немецкую расчётливость и приобретённую русскую пылкость. И… я согласна!

Подходит гладко причёсанный Рихард, садится за стул. Глядит на взволнованного брата и девушку.

Рихард: – Вы чего это молчите загадочно? Я помешал?

Фасмер: – Нет, Рихард, ты не помешал. Я сделал предложение Цезарии Ивановне Бодуэн де Куртэне. И она приняла его.

Рихард: – О! Поздравляю! Романтическое место вы выбрали для таких объяснений!

Цезария (весело): – Вы имеете ввиду, молодой человек, этот китайский антураж?!

Рихард: – Да, и антураж тоже. Это кафе было в китайском стиле ещё при Пушкине. Именно отсюда он, выпив стакан лимонада, отправился на Чёрную речку, на дуэль. Мне, право слово, это не понятно: виновата была его жена, а стреляться поехал муж. Не справедливо!

Фасмер: – Полноте, Рихард, говорить глупости! Тем более, что женщины дуэлей не делают.

Цезария: – А вот в этом Вы не правы, Макс!