Никогда_не...

— И что мы делаем, когда понимаем, что человек ошибся? Радуемся этому? Ура, у нас есть чужая ошибка, на которую мы можем свалить всякие глупости? Будем косячить, а в случае чего говорить — вы же знаете, меня в детстве обидели? Прекрасно понимая, что человек налажал. Крупно налажал, Эмель. А значит все, выхода нет. Просрем свою жизнь ему на радость? И будем носиться с этой ошибкой как дурень с писаной торбой, потому что вот какая у нас есть шикарная отмазка? Прямо счастье и прелесть!

— Моя прелесть, — вдруг выдаёт Эмель ещё одну киношную фразу и смеётся. Похоже, цитировать фильмы и песни — ее любимая привычка. — Как у этого… чудика из Властелина Колец!

— Ну, вот да, — я рада, что она поняла, что я хотела сказать — четко и прямо, без искажений. — Как у Горлума. Вот эта прелесть и есть счастье вечно обиженного. Ты смотрела кино, что скажешь — кольцо принесло ему реальное счастье? Что оно из него сделало?

— Да ну, нет, конечно… Какое это счастье? Он же на рахита стал похож. Это ж какой дурак может так себя добровольно довести? — искренне недоумевает Эмель и снова смеётся. Действительно, смеётся, от души, словно понимая, насколько глупую мысль приняла когда-то на веру, и как ещё более глупо могло получиться в будущем. И теперь потешается сама над собой.

Ее макияж по-прежнему представляет собой одни сплошные потеки, волосы уже не лежат так гладко, а немного растрепались, и на висках сквозь отутюженные пряди проглядывают упрямые завитки. И я понимаю — вот она, красота. Острожно поднимаю камеру и делаю ещё несколько снимков подряд, понимая, что среди них есть и тот, который мне нужен.

На нем будет изображена настоящая Эмель — такая, как она есть сейчас. Немного неуверенная, раздвоенная между своими желаниями быть и казаться, но по крайней мере свободная от внутренней ловушки. От проигрывания сценария, который она не могла понять, но и противостоять ему тоже не могла. А ещё — от сладкого ностальгирования на обиду и нарочного расцарапывания раны — чтобы она не затянулась, чтобы повод оставаться несчастным, обиженным на жизнь нытиком никуда не делся.

— Ох, Эмель, Эмель… Ты даже не представляешь, как много таких дураков гораздо старше тебя я видела. До сих пор обиженных… Но с тобой все будет по-другому, да? Иначе, зачем мы тут это все устроили?

Она смотрит на меня и кивает. Не очень уверенно, все ещё не совсем понимая, что произошло, но кивает. И я ей верю.

Все. На этом конец. Мое падение прервано, я достигаю земли и чувствую себя как человек, сдуру сиганувший в пропасть. Разбитой и почти неживой.

После напряженной работы на месте меня всегда пустота. Как будто эта роль бесстрастного наблюдателя вытягивает из меня все соки. Такова плата за то, что всевидящее око даёт сродниться с собой, рассеянно думаю я, поднимаясь и направляясь к шкафчику за сигаретами.

И тут же одергиваю себя. Что за неуместный мистицизм, Полина? Послушать со стороны, так можно подумать, что тебе самой психиатр нужен. Тоже мне, врачеватель человеческих душ.

За спиной я вновь слышу тихие всхлипы Наташки и, обернувшись в пол-оборота вижу, как она обнимает Эмель и что-то взволнованно ей шепчет на ухо, потрясая при этом кулаком. Планирует месть за Аллах Акбар, догадываюсь я и, поджигаю сигарету. Затягиваюсь — глубоко, нервно, как будто это не сигарета, а спасительная кислородная маска. Наполнять себя жизнью после подобных съёмок каждый раз приходится заново — и для этого лучше всего годится то, что вопреки пропаганде ЗОЖа, не имеет с ним ничего общего.

Какая ирония, снова думаю я. Сколько я ни пробовала свежевыжатый сок и чай с ромашкой (говорят, расслабляет) — ничего не помогало так, как старая добрая сигарета и глоток хорошего алкоголя. Вот только в плане выпивки мои закрома пусты, да и вообще… уместно ли пить при подростке? Вдруг это незаконно или считается пропагандой?

Странно, почему я не думаю, насколько законно то, что я только что сделала с этой девочкой? Я просто-напросто вспорола ей нутро и вывернула его наружу, снимая это все на камеру, как какой-нибудь садист-извращенец. И то, что мои действия носили фигуральный характер, не облегчает сделанное. Вот поэтому я всегда работаю только со взрослыми. Поэтому мои любимчики — маргиналы и прочие довольно странные личности. Или душевные эксгибиционисты, нередко записные красавцы, обожающие раскрываться перед объективом и вплёскивать все, что у них внутри. Кстати, фото с ними получаются самыми яркими — они все такие болезненные, с эмоциями на разрыв.

Но это все взрослые… Взрослые люди. Люди, отвечающие за себя и свои поступки, за свои выборы.

Был ли выбор у Эмель? Конечно же, нет.

Она шла сюда вместе с матерью к какому-то известному фотографу, ни разу не видев моих работ, желая сделать фотки, чтобы просто найти себе «классного пацана». Да и я была настроена на тихую семейную, не затрагивающую никаких чувств фотосессию. Клянусь, именно этого я и хотела! И будь здесь остальные Наташкины дети — так бы оно и вышло, ещё бы и её сняла, словно царицу в окружении принцесс. Уверена, от такого образа она бы не отказалась.

Никакого вовлечения и экспериментов, если модель тебе не чужой человек. Все должно быть прилично, попсово и в меру глянцево — тогда удастся остаться вдалеке от больных тем, избежать прогулки по лезвию ножа. Не всем это нравится, далеко не всем.

Никогда не стоит вскрывать чужие тайны и секреты, лезть в чужую душу без спросу. Чаще всего это способно вызвать лишь ненависть. И лишь в редких случаях — благодарность.

Я слишком взрослая девочка, чтобы верить в лучший из вариантов. В том, что с Наташкой и Эмель мы видимся в последний раз, я почти уверена. Сейчас они успокоятся, скажут мне спасибо, вызовут такси и уедут. Я, конечно же, вышлю им фотографии — длительной обработки они не требуют, успею к завтрашнему утру. Они поблагодарят меня, заберут фото и никогда никому не покажут. И общения со мной будут избегать — как с человеком, который пусть где-то и помог, но слишком много видел. Я буду для них кем-то вроде психиатра, который застал и усмирил буйный припадок. Спасибо, что помог, как говорится, но встречаться с тем, кто видел тебя в моменты уязвимости у людей обычно желания нет.

И как только я привычно соглашаюсь с этой мыслью, докуривая и погасив сигарету о края пепельницы, думая, что сама вызову им такси и буду вести себя максимально естественно, чтобы им не стало неудобно уже сейчас, чтобы они не начали опускать глаза и произносить глупые фразы невпопад, как вдруг чувствую на своих плечах горячие Эмелькины руки, слышу ее голос, по-прежнему взволнованный, но тёплый, настоящий, без следов вранья:

— Теть Поль… Вы такая… Такая смелая, теть Поль! Я бы сама никогда-никогда этого не смогла сказать! Это же так страшно… А с вами — и не страшно совсем. Спасибо вам. Спасибо большое! — говорит она, крепче прижимаясь ко мне со спины, ее цепкие ладони почти душат меня за горло.

В порыве благодарности Эмель налетела на меня, словно маленький ураган и не отпускает — но я не делаю никаких движений против, не пытаюсь сбросить ее руки со своей шеи. Наоборот, накрыв ее ладони своими и чувствую, что реву, отпустив тормоза, и разрешив себе снова быть человеком.

Иногда я вру сама себе. Даже не иногда, а часто. Мне больно не встречать отклик на свои действия, больно видеть, как люди закрываются, перед этим так красиво раскрывшись, больно чувствовать отдаление и стыд, охватывающее их после того, как позволили себе чувствовать чуть больше положенного. Чуть более ярко, более яростно, более открыто. Они как будто снова уходят в свои панцири, а я остаюсь одна на берегу — как дурацкий ловец черепах, которые никогда больше не обнажат то, что теперь уже намертво захлопнулось.

И как же приятно, когда все происходит наоборот. Так, как сейчас.

Когда не надо притворяться и играть, когда ложный стыд не приходит на смену искренности — такое общение и есть самое настоящее, самое живое. Когда отсутствие тайн и секретов сближает, а не вбивает кол между вами. И так хорошо, что случай с Эмель стал исключением, но лишь сильнее подтверждающим правило.

На следующее утро я опять просыпаюсь с головной болью — слабой, не такой, как после первой ночёвки Наташки у меня. Вчера все обошлось чинно и прилично, без алкоголя, зато с задушевными разговорами и посиделками допоздна.

Сначала мы, как и водится, поплакали. Слезы — это как генеральная уборка изнутри, зря их высмеивают во всех шутках про женские посиделки. Поплакать вместе с подружкой — это был наш с Наташкой способ сбросить груз проблем еще в то время, когда наличие собственного терапевта не считалось обязательным признаком современного человека. Думаю, здесь оно таким до сих пор не считается.

Мы задушевно пили чай, добивали кексики и овсяное печенье, делились историями из школы, вспоминая, кто, когда и как опростоволосился, а Эмелька продолжала хохотать над нашими с Наташкой злоключениями. Я старалась и хохмила вовсю. Главное, чтобы после такой встряски у неё не пошёл откат в старое, не накрыли сомнения — а может, все это зря, ведь начинать новую жизнь всегда тяжело. Даже если уверена, что она будет лучше прежней.

И как только, ближе к половине второго ночи я подумала о том, не пойти бы спать — о планах на утро меня не заставили забыть даже события сегодняшнего бурного вечера, — как Эмель захотела посмотреть, какие фото у нас получились.

Я была категорически против. Повторное переживание съемки спустя всего пару часов было не лучшим способом закрепить результат — самый первый, поэтому самый хрупкий. Но к Эмельке присоединилась и Наталья — и против них двоих устоять я не смогла. Отогнав их хотя бы на самом первом этапе, я просматриваю выгруженные фото на макбуке, проходясь критическим взглядом по тому, что вышло — и сразу же удаляю с десяток. Эти промежуточные кадры Эмель ни к чему. Если уж показывать ей свежие работы, пусть она увидит разницу между тем, что было и что стало.

Хотя и это меня не на шутку нервирует. Я никогда не даю исходники кому бы то ни было. Ни модели, ни заказчику — никому. И уж тем более не продаю, чтобы их можно было использовать и обрабатывать самостоятельно, пусть такие просьбы поступают нередко. Но я не делала этого даже когда была начинающим фотографом и меня нанимали не для того, чтобы узнать мое видение, а чтобы получить своё. Вот такая механическая, отупляющая услуга — ты всего лишь руки заказчика, который не умеет пользоваться камерой, но диктует тебе, какой он хочет результат. А ты покорно подчиняешься.

Не сказать, чтобы эта позиция слишком облегчила мне жизнь в самом начале, когда сразу после универа я разругалась в пух и прах с несколькими заказчиками, открыто указывающих мне на роль обслуживающего персонала фразой: «Мы вам платим, и вы будете делать то, что надо!»

На какое-то время я осталась совсем без работы, и, даже тогда я не могла понять, как можно фотографировать строго на заказ. В этом не было борьбы за высокие идеалы — я просто знала, что не смогу и обязательно выверну всё по-своему. И, чем больше придётся сдерживаться поначалу, тем сильнее рванет потом, и я окончательно испорчу себе репутацию. На тот момент в узких кругах обо мне уже говорили как об эксцентричной провинциалке, которая совсем не понимает правил и рубит с плеча, теряя хорошие предложения. Мне было все равно, что среди столичных фотографов я выступаю в роли потешной зверюшки. А вот прослыть психованной истеричкой совсем не хотелось.

Чтобы не голодать, пришлось подрабатывать в самых разных местах, с такими экзотическими личностями, что не снять их на пленку казалось настоящим преступлением. Один только цех по пошиву поддельной спортивной одежды чего стоил. Шить я не умела, но убедительно врала, что могу, поэтому мне доверили делать простейшие строчки на пугающего вида электрической швейной машине, которая вполне могла отхватить и пол-руки, если зазеваешься. Я всегда была уверена, что руки мне ещё понадобятся как фотографу, поэтому тщательно их берегла.

Швы у меня выходили кривые и косые, начальник цеха жутко ругался на непонятном языке, но производство было настолько кустарным, а условия труда — такими стрёмными, что на мое место все никак не находились желающие, и в продажу на рынок шли даже мои «изделия». Работать по двенадцать часов без перерыва с походами в туалет по расписанию не хотели даже столичные бедняки, жившие на вокзалах — там им подавали просто за то, что они безбедно лежат. Так что компания у нас в подпольном цехе собралась самая тёпленькая.

Работая в ночь, я ухитрялась брать с собой старенькую, верную с детства «Смену» (свою первую дорогую камеру я сдала в платный сейф, пока жизнь не наладится, не подумав даже о том, чтобы продать ее. А ведь это дало бы мне возможность прожить пару месяцев безбедно и поискать нормальную работу, а не ту, на которой держались только самые рисковые нелегалы)

По ночам условия были не такими драконскими, и мы даже могли устраивать небольшие перерывы. А заодно — и мини-фотосессии, которые проходили в угарнейшей атмосфере. Моих любимых маргиналов никто до этого особо не фотографировал, разве что представители криминальных хроник — и они чудили от души, изображая то ли героев сказок, которых я никогда не слышала, то ли общих знакомых, то ли тех, кем хотели стать, но так и не стали.

Эти фото мне вскоре удалось продать в один из лучших альтернативных журналов. Когда-то именно он был первым на всю страну, он же остался последним среди засилия глянца. Спустя пять лет загнулся и он. Но то время, когда мы работали вместе, было чудесным.

Мы снимали на заброшенных заводах и в нелегальных цирках, в умирающих городках и притонах, замаскированных под фонды помощи пострадавшим. Денег особых по-прежнему не было, но драйва и безумия хватало с головой. И это вполне заменяло нам то, что мы живём и работаем почти что за идею, жуя сырую вермишель, которую иногда даже залить кипятком не было времени.

А потом была та самая фотосессия в цыганском квартале, которую впервые купил небольшой европейский журнал, поместив одно фото на обложку — и закрутило-понеслось. Так в двадцать шесть у меня появилась творческая свобода — для сотрудничества я чаще всего ездила за границу, и только спустя несколько лет обо мне опять заговорили в столице. На этот раз — как о европейском фотографе. И только потом вспомнили, что это же я — эксцентричная приезжая из маленького городка, которая послала по матери своего первого крупного заказчика, сына владельца рекламного холдинга, пообещавшего, что ни одна моя работа не появится больше ни в одном каталоге.

Даже если бы я и хотела испытывать злорадство, то не смогла бы. Потому что была ему по-настоящему благодарна. Если бы тогда у нас все получилось — пилить бы мне и по сей день семейные и свадебные фоточки в арендованных студиях, в надежде когда-нибудь заиметь свою. И тихо ненавидеть заказчиков за одинаковые пожелания, за стиль «роскошно-дорого-богато» на последние деньги, или того хуже — за попытки в эротику в ванных с цветами, томными изгибами, на деле выходящих совсем не томными. И за одинаковые постановочные фото, где жена чаще всего выглядит эдакой победительницей по жизни, а муж — отбывающим наказание узником, который не смог отвертеться и попал.

Так что я давно сама себе хозяйка в плане темы и концепции съемки. Но в случае с Эмель я волнуюсь. Хоть и знаю, что лучший способ преодолеть волнение — это прыгнуть с разбегу ему навстречу. Что и делаю, приглашая Наташку и Эмель к ноутбуку, и показываю им на экране, одна за другой, фотографии, глядя внимательно на их лица и пытаясь угадать реакцию.

Наташке нравится далеко не все. Вернее, большинство фото совсем не нравится, что не удивительно. Подозреваю, она очень далека от моих взглядов на красивое и интересное. Особенно же больно ей видеть фотографии дочери в слезах. Эмель же, наоборот, с интересом разглядывает все, особенно долго изучая последние, после чего делает вывод:

— Ну я и клуша там, на первых фотках. Ужас какой-то, теть Поль, да?

Я дипломатично молчу, в то время как она продолжает, не дождавшись моего ответа:

— А можно я вот эти последние в инсту выложу? И пост какой-то напишу, что я обо всем этом думаю?

— Эй, ты поосторожнее там с постами, — тут ж усмиряю ее пыл я. — Давай так — выставляй просто фото, они у тебя и так достаточно красноречивые. И пусть каждый видит за ними то, что хочет видеть. А все остальные — просто держи у себя. И не показывай никому, пусть это будет как личный дневник. А сама пересматривай. Часто. Когда начнёшь в себе сомневаться, так и пересматривай.

— Да, так очень хорошо будет, — соглашается Эмель и а за её плечом я вижу обеспокоенное лицо Наташки. Ей совсем не нравится, что ее кровиночка собирается выложить в сеть что-то вызывающее и не совсем традиционного толка.

— И еще, Эмель. Укажи мое авторство, — решаю подстраховать девочку я. Если вдруг одноклассники и друзья не поймут нашей задумки и начнут лить негатив, всегда можно перевести стрелки на меня и сказать, что стала жертвой модного фотографа. — Отметь мой аккаунт, а я перепощу. Еще народ придет посмотреть, и подписчиков у тебя в разы прибавится.

Краем глаза замечаю, как разглаживается Наташкин лоб, в то время как Эмель снова душит меня в объятиях, повторяя: «Спасибо-спасибо, теть Поль!» Главное, Наташка получила подтверждение того, что на общее обозрение мы выложим пусть не совсем приличные с ее точки зрения, но способные повысить популярность дочери фото. А это главнее всех ее представлений о правилах.

Засыпаем мы ещё через час, почти под утро. А просыпаюсь я от того, что Наташка громко кричит в трубку и отчитывает кого-то учительским тоном:

— Как это заедешь?! Это не за город, это самый крайний квартал! Возле промзоны, ты слышишь меня? Что значит «занят»? Что значит «занят», я спрашиваю?! Не надо мне такси вызвать! А я говорю — не надо! Меня что, такси будет возить, когда в семье машина есть? И что это за дела такие, которые мешают родную сестру забрать из гостей! Ещё и утром! А ну не ври мне! Не вр… Нет, ну это вообще… Трубку бросил… Вот же стервец малолетний!

— Ната-аш… — плохо разобравшись в ситуации спросонья, я потягиваюсь и тут же вспоминаю о том, что на десять мне надо быть в центре. — Ты чего истеришь? Поедешь со мной. Я на девять тридцать такси вызывать буду, заодно и вас подкину.

— Да ну, не надо… — начинает смущаться Наташка, как будто это не она мегерой требовала себе личный транспорт — Я не хочу, чтобы вот ты из-за нас… Не хочу быть тебе в тягость.

— Да не будешь ты в тягость. Мне все равно ехать в центр мимо вашего дома. Поедем просто через ваш переулок и все. А который час?

— Восемь, — говорит Наташка и тут же заинтересованно добавляет: — А что у тебя там такого срочного в городе?

— Да так, по делам надо смотаться. Я тут к одной кофейне привязалась куратором, будем сегодня мастер-класс по эспрессо проводить, — не раскрывая ей правды, я не чувствую угрызения совести.

Мне совершенно не стыдно от того, что подруга со мной так откровенна, а я ей и двух слов о себе не говорю. Зная Наташку, я привыкла, что она делится своими секретами легко и даже беспечно. Ей всегда был необходим слушатель, которому можно было прихвастнуть, или сочувствующий, у которого хорошо плакалось на плече. А в ответ можно было хоть полгода молчать, и допрашивать тебя она начинала только с случае смертной скуки, когда говорить было совсем уже не о чем.

А еще у меня в памяти остался случай, когда как-то я не сдержалась и рассказала ей о том, как мне нравится один мальчик — тот самый Антон, в честь которого мы назвали козлиную голову. И спустя всего лишь день он подошёл ко мне и громко спросил при всех: «А это правда, что ты за мной бегаешь?» после чего громко заржал. То, что я не умерла в ту же секунду от стыда, до сих пор кажется мне чудом. Потому что Антошка, получив в ответ только смущенное молчание и выдавший меня с потрохами румянец, несколько недель не давал мне проходу, кривлялся, подмигивал на уроках и показывал бицепс на физкультуре, демонстрируя собственную крутость.

Наташка же в ответ на мои крики: «Как ты могла ему разболтать?!» искренне недоумевала и говорила, что хотела помочь начать нам встречаться. А то я, такая бука, только и умею, что морозиться, и Антон бы еще об этом сто лет не узнал. Теперь Антон был однозначно в курсе, что жизнь мою ни капельки не облегчало.

История с Антоном закончилась довольно экспрессивно. Устав от его насмешек и подтруниваний одноклассников, в глазах которых я резко превратилась во влюблённую дуру, я подошла к нему на большой перемене и при всех заявила, что да, мол, это правда — только я не собиралась за тобой бегать, ты мне просто нравился. Но это было до того, как я узнала, какой ты мудак. Это же надо было додуматься до такого — высмеивать человека за его симпатию! Что неприличного в том, что девочке нравится мальчик? А вот в том, что мальчик насмехается над девочкой, проскакивают явные черты мудачизма. Так что можешь быть счастлив, сказала я тогда. Больше ты мне не нравишься. И бегать за тобой я тоже не собираюсь. А если мои чувства так тебя оскорбляют, то их больше нет. Тьфу на тебя, козел!

Уже спустя месяц, на школьной дискотеке Антон, напившись, грохнулся передо мной на колени и предложил стать его девушкой, сказав, что влюбился в меня с первого взгляда как раз в тот момент, когда я его при всех опустила. Полинка, сказал он, ночами не сплю, про тебя, стерву, думаю. Ничего не понимая в таком мазохизме — почему, когда демонстрируешь симпатию, над тобой смеются, а когда парафинишь при всех — влюбляются, я согласилась на этот очень странный роман в моей жизни.

Что дало возможность Наташке ликовать и говорить — вот видишь! Я таки свела вас! А если бы промолчала, так бы и ходили кругами друг вокруг друга.

Мне же эта связь принесла четкое понимание — общаться с людьми, которые любят тебя только, когда макаешь их лицом в грязь и треплешь им нервы, самой себе дороже. И я действительно была благодарна Наташке за то, что понимание, кто такие адреналиновые наркоманы пришло ко мне в юном возрасте и научило избегать повернутых на драме страдальцев, которым нужно постоянно устраивать головомойки, будить ревность, швырять в лицо цветы и выгонять на мороз — иначе им скучно и пресно. И любить они готовы только тебя, стерву, а не нормального человека в тебе.

Так что, как ни крути, а несдержанность Наташки и ее неумение хранить секреты сослужила мне хорошую службу. Но больше наступать те же самые грабли я не готова. И не хочу, чтобы она раззвонила на весь город обо мне.

Никогда не раскрывай чужие секреты и берегите свои. Никто не знает, к каким последствиям может привести их огласка.

Поэтому я молчу, когда собираюсь, слушая лишь беззаботный щебет Эмель и ее беззлобные переругивания с Наташкой. Она вымыла голову, оставили волосы нерасправленными и так подвела глаза, что стала похожа на диснеевскую Жасмин — кажется, ей действительно нравится такой акцент в собственной внешности.

Наташка же беспокоится, что этот ее образ может стать слишком вызывающим и предлагает заплести волосы хотя бы в хвост, чтобы так сильно не привлекать внимания.

— Но ты же говорила, что покажешь им всем! Что будешь меня защищать! — возмущённо кричит Эмелька.

— И буду! Буду! От слов своих не отказываюсь! Но это не значит, что людей надо еще и дразнить! Ты посмотри на себя! Как будто вчера из гарема выпустили!

— Да, почти как Махидевран-султан, — упрямо стоит на своём Эмель, подкрашивая ресницы. — Сама же любишь «Великолепный век» смотреть. Никто на меня не будет из-за этого больше злиться. Турецкие сериалы сейчас в моде.

— Ну, ты хоть волосы собери! — умоляющее говорит Наташа. — Что ты как ведьма растрепанная! Вон Полина, посмотри, всегда с убранными волосами. Я ее с этим хвостом помню еще со второго класса! С распущенными патлами вообще никогда не ходила!

Настроение у меня с утра самое хулиганское, поэтому в ответ на ее замечание, я сдёргиваю резинку и распускаю волосы по плечам. Чаще всего я и вправду ношу хвост или собранный на затылке пучок, чтобы волосы не мешали во время работы. Но кто сказал, что сегодня я собираюсь работать? Меня ждёт очень приятная встреча, так что могу позволить себе пойти, как выражается Наташка, растрепанной ведьмой.

— Ну вот, сговорились против меня! — обиженно говорит Наташка, подчёркнуто скручивая свои густые блестящие волосы в тяжёлый узел. — Специально достать решили, да?

После утреннего разговора и требований кого-то из домашних прислать за ней машину, она еще не совсем успокоилась. Кроме того, сегодняшний отъезд Миколаэ совсем не улучшает ее настроения.

— Наташ, ну что ты, — говорю, подходя к ней и обнимая сзади, чтобы успокоить. — Все будет хорошо. Не срывайся на нас.

— Мы тебя любим! — послушно подтверждает Эмелька и тут же спрашивает: — Теть Поль, а можно я возьму эту вашу помаду? Ну, которой вы губы накрасили? Она такая секси, мне тоже пойдёт, да?

— Ты это… За языком следи! — опять одергивает дочь Наташка. — Ты смотри, секси! Про уроки надо больше думать, а не про секси! Выпускной класс на носу!

— Вот ты бы себе такие слова в шестнадцать лет сказала? — спрашиваю я её, еле сдерживаясь, чтоб не засмеяться. Наташка и сейчас готова всем рискнуть и броситься в омут ради очередного увлечения, а уж рассказывать ей в старших классах, что уроки важнее красной помады и вовсе смысла не было.

— Да ладно тебе, Полька! — зло возражает подруга, сбрасывая мои руки со своих плечей и, разворачиваясь, вдруг умолкает. — Какая ж ты хорошенькая сегодня, слов нет! Вот что значит — не рожала. Я едва поспала и чувствую себя как мешок с трухой. А ты свежая как студенточка!

— Это у меня тоналка хорошая, — говорю ей чистую правду, тем не менее, довольная таким комплиментом. Мне очень хочется выглядеть привлекательно и в то же время не слишком напыщенно. Поэтому платье я выбрала самое простое, льняное, в котором только на рынок за помидорами ходить, как сказала бы Наталья. А вот губы накрасила сочной, ягодно-винной помадой. Пусть будет во мне такой вызывающий штрих — чтобы и Артур на мои губы смотрел, а не только я на его, весело думаю я, бросая на себя последний взгляд в зеркало.

— Все, девчонки, побежали, побежали! Машина подъехала, водитель и так злой! — тороплю я, сбрасывая очередной нервный звонок от таксиста, недовольного, что пришлось переться «на выселки». Несмотря на то, что я не могу выдать им свой секрет, опоздать и пропустить сегодняшнюю встречу я совсем не хочу.

Никогда не раскидывайте чужие секреты. Любая тайна, вырвавшись наружу, меняет жизнь до неузнаваемости — и не каждый оказывается готов к таким переменам.

Глава 5. Никогда не играйте в загадки

Мы с Эмель прыгаем на заднее сиденье, пока Наташка величественно садится на переднее, рядом с водителем, бурчащим нас за опоздание. Правда, его недовольство быстро сходит на нет — увидев, какая роскошная у него пассажирка, он утихает и начинает заводить с ней чинные разговоры за жизнь. Наташке приятно такое внимание, она понемногу успокаивается и принимает водительские комплименты и залихватские рассказы о том, какой он хозяйственный, какой у него дом и усадьба, а только вот хранительницы очага, жаль, нету.

— Как развёлся — так все, как отвернуло от баб! Думал, все вы ведьмы, стервы! — и бросает укоризненный взгляд через водительское зеркальце почему-то в мою сторону.

Да что ж такое! Ну что теперь я сделал не так? Сижу молча, не курю, трезвая и даже в меру румяная с утра — потому что хорошо знаю, как маскировать недосып. И, тем не менее, опять воплощаю врага местных таксистов.

— А теперь понимаю, что ошибся, — подобревшим голосом продолжает водитель. — Есть еще женщины в наших краях. Настоящие! Такие, что посмотришь — и аж сердце замирает. И молодеешь сразу. Как пацан прямо становишься, — и он посылает Наташке ласковую улыбку, которую мы с Эмель наблюдаем в зеркале заднего вида.

— Ма-ам, — тянет возмущённая Эмелька, едва мы подъезжаем к дому, где живут Никишины. — Ма-ам, ну пойдём уже!

В это самое время водитель выписывает на обратной стороне карточки Наташке свой личный номер, приглашая вызывать «если вдруг чо» и выражая готовность стать едва ли не её личным перевозчиком. Наташка, обернувшись боком к нам, окончательно успокаивается после утреннего отказа, берет карточку и кокетливо улыбается. В глазах ее зажигаются огоньки, а на щеках становятся видны умилявшие меня с самого детства ямочки.

— Ну ма-ам, — снова повторяет Эмель, и, выскакивая из машины, открывает двери с Наташкиной стороны, после чего силой вытягивает ее из такси. Я прекрасно понимаю ее опасения. К Миколаэ Эмель уже привыкла, а вот заиметь себе нового папочку в виде склочного таксиста ей совсем не хочется. Тем более, что темпераментный молдаванин уезжает на три месяца — и по всему видно, что это не Наталье надо беспокоиться о том, как бы он вернулся, а ему — как бы было к кому возвращаться.

— А ну цыц мне тут, размамкалась! — шикает она на дочку и та застывает, обиженно надув и без того пухлые губы. Я, оперевшись на локоть, продолжаю наблюдать за Никишиным, как за удивительным и ярким явлением, которое мне посчастливилось видеть рядом с собой.

В этой семье все с перехлестом, все слишком ярко и категорично. Если смеяться — так во весь голос, если плакать — так навзрыд, если ссориться — то при всех, если мириться — то с самыми крепкими объятиями и клятвами быть вместе всю жизнь.

— Благодарю вас. Очень было приятно с вами проехаться, — церемонно и важно говорит Наташка, склоняя голову в знак признательности. Царица — не иначе, думаю я с полной уверенностью, что таксист разделяет мое мнение. — Если надо будет прокатиться, я обязательно вам позвоню. До скорых встреч! — и в зеркальце над рулем я снова вижу, как улыбается таксист, а со спины у него краснеют даже уши.

— Извините, вы не могли бы побыстрее? Я опаздываю! — даю знать о себе, глядя на часы и понимая, что до десяти осталось ровно пять минут.

— Успеем! — резко бросает водитель, и я умоляющее смотрю на Наташку — а ну-ка приструни своего воздыхателя. Она понимает меня без слов и грудным, ставшим ниже голосом говорит:

— А вот подругу мою доставьте по адресу как положено. На вас же можно понадеяться? Она, между прочим, не просто так гостит у нас в городе! Она у нас знаменитость и звезда!

— Да вы что? Какая еще звезда? — недоуменно оборачивается в мою сторону водитель. — В кино, может, снимается? Так я не видел такую… А вот вас — видел. Зуб даю, вы точно в каком-то кино играли. В «Бедной Насте», не? В роли барыни!