«Уцелевший» и другие повести

Веди меня туда, где начнется джаз.

«Пока не начался джаз»

С.Я., вроде бы, стонет

В полудреме С.Я. начинает ворочаться: неспокойно ему становится. Едкие, зовущие сказочные картины его плывут у него перед глазами. Чу! – почудилось, что он будто бы даже застонал.

Стыдно, неспокойно становится ему от этих картин. Такая красотища была, такая силища, а он все прое…л. Она потом уже, после разрыва, произнесла ему из телефонного динамика (голос ее в полусне слышится ему оглушающе громкий и гулкий, как из колодца):

– Что, С.Я., проворонил ты меня?

С.Я., вроде бы, опять застонал… Нет, показалось.

Серафим становится мужчиной

Серафим уже не помнит, как оказался на диване. Только лился сверху через пыльное окно лунный свет, создавая на чердаке одинаково новую навсегда романтику. Серафим и Саша сидели друг перед другом на коленях и целовались. Иногда нежно, а иногда страстно. Саша развязала пояс на синем халате, который дал ей Тёма, и Серафим пробрался под него руками. Он гладил ее нежно, и ее тело было очень нежным. Нежная грудь, нежная чистая кожа. Серафим немного удивился тому, что Саша оказалась немного полноватой, а он любил стройных. Нет, на самом деле у нее просто не было худобы там, где она иногда бывает.

Серафим аккуратно положил Сашу на спину и распахнул халат. Под лунным светом он немного поглядел на ее чернеющий аккуратный холмик.

– Знаешь, Фим, а ведь я лесбиянка, и у меня уже кто-то есть… А, ладно! – сказала Саша.

Серафим сначала подумал, что ослышался, а Саша рассказала ему о своей подруге Кате, с которой у нее была любовь.

В их самой прогрессивной и модной в городе гимназии царили современные нравы. Школьники здесь уже после начальных классов свободно владели английским, слушали самую современную музыку. Учителя вели себя довольно либерально. Уже 13-14-летние подростки считали себя взрослыми, чтобы курить и выпивать. Однако при этом превыше всего здесь ценились интеллект и начитанность. У гимназии были связи с Москвой, и многие ученики стремились, как и некоторые их предшественники, поступить в Высшую школу экономики. Кроме того, особо выдающиеся ученики ездили по обмену в США, и высшей целью многих гимназистов было эмигрировать в эту страну.

Так вот, Саша рассказала Серафиму, что у них с Катей все было серьезно. По их гимназии ходили женские «парочки» под ручку, но все это было в абсолютном большинстве притворно и показательно. А Саша с Катей не афишировали свои отношения, чем вызывали к себе неподдельный интерес других гимназистов. Как понял Серафим, не так давно у Саши с Катей произошел некий разрыв по неизвестным для Серафима причинам, и Катя, у которой был ухажер – молодой человек из Москвы, – уехала жить к нему в столицу.

– А теперь давай поиграем в лесбиянок! – сказала Саша и, встав на колени, стала целовать Серафимину грудь, соски, опускаясь все ниже. Серафим немного опешил.

…Они перебрасывались инициативой, как мячиком. Серафим бы раньше никогда не подумал, что в его первый раз сможет делать с девушкой все, что захочет. По его просьбе она принимала разные позы. Он попросил ее не снимать белые носки и водил ее ступней по всему своему телу, добившись какого-то странного – даже по физиологическим ощущениям – оргазма. А Саша легла на Серафима, придавив его, насколько это было возможно, к дивану, и без проникновения просто изнасиловала его. Серафим потом удивлялся, почему не было стыда, а было естественно и была гармония.

…Когда они спустились вниз, одинаково то ли улыбаясь, то ли щурясь от яркого после чердака света и сели рядом, видно было, как днем, что между ними, еще несколько часов назад не знакомыми друг с другом, что-то произошло.

Потом уже, когда Серафим в один из бессчетных разов вспоминал эту чудесную ночь, он выродил по этому поводу стих.

Поддалось упругое тело.

Подалось вперед и подтаяло,

Под теплыми пальцами,

Прямо в троллейбусе.

Поддалось упругое тело.

Подалось вперед и подтаяло.

А я стоял сзади,

Улыбался на ушко.

Лето упало внезапно.

Упало орущими запахами.

Целый год выдержки –

Прямо в глаза мне.

Лето упало внезапно.

Упало орущими запахами.

Пахнет газета

Из ящика тоже.

Настрою гитару

По гудкам телефона –

Ты в кресло с ногами

Скорей забирайся.

Настрою гитару

По гудкам телефона

И песню сыграю.

Конечно, ты влюбишься.

VII

Одни говорят – Сегодня в шесть конец света.

Другие просто депрессивны в доску,

Третьи терпят любовь за то, что она без ответа –

Но каждый из них зарежет, если только тронуть

пальцем его тоску…

«Тяжелый рок»

Восемь суток на тракторе по снежной степи…

Красота никогда не давалась легко.

«Нога судьбы»

С.Я. просыпается

Ножки пошли вниз, тельце пошло вверх… Бррык! – заспанный злой гномик кое-как уселся на 2-м ярусе, потирая кулачками заспанные злые глазки на сморщенном старческом личике. «Ой, а кто это такое просыпается, ой, а чьи это глазки открываются?» – спела бы ему мосластая Кристина Орбакайте49.

– Трясет еще, бля… Не свалиться бы… – думает С.Я. и кое-как, как юнга с первого бодуна, замедленно лезет вниз по узкой металлической мачте.

Ноги в сланцы вдел, посидел, покурить сходил, не забыв обдать презрением ту, в белых шортах.

– Иль пожрать, что ли? – лениво думает С.Я.

В поезде уже включили свет. Бабы целлюлитные уже не гомонят – просто тихо пьют и горестно шепчутся пьяными голосами. Эту шалаву уже «ненадолго», что-то типа «рыбок посмотреть», отпросил в «роту» себе подобных, громко квартирующую в соседнем вагоне, громко, быстро и по-военному обаятельно посмеявшись с очень либеральными после полторашки везомого домой южного вина родителями, какой-то атлетический курсант. Мужики и молодые мужики в штанах «Adibas» уже похрапывают на полках, свисая босыми ступнями в проход. (С.Я. еще очень старался, когда в тамбур ходил, при неожиданном качке не впечататься ухом аккуратненько вот в такую вот ступню.)

Итак, все по-человечески спят, только у С.Я., как всегда, «вторая смена» – некстатийная ситуативная бессонница. Сова, б…, х…ева. Мучайся теперь в мороке всю ночь.

Серафим. «Дополнительный 38-й»

Может быть, Серафим и не помнит, но, по-моему, проснулся он на следующий день очень рано. Дело в том, что ему срочно надо было попасть к врачу. У него были серьезные проблемы со спиной, а врач-то был такой, серьезный… Да и родительских денег в этого эскулапа было вбухано хорошо… В общем, Серафим встал рано и, по ходу дела, Сашку потащил за собой (насколько это было возможно :-)).

Серафим до сих пор помнит, что Саша была в белых штанах. (Так же, как и цепочку на шее, Серафим больше ни разу не видел на Саше этих гопаревских штанов.) И все же она пошла за ним. Серафим потом подумывал, что для среднестатистической девушки этот подвиг был равен мозгоебству Александра Матросова: все-таки в белых штанах – и по полю в росе…

Ранним, свежим и чистым утром деревня Гамбург еще спала. Серафим решительно зашагал из дому, а Саша еле поспевала за ним. В этом своем пешем походе они чем-то напоминали Винни-Пуха и Пятачка. И столь же решительно, на ходу, Серафим делал Саше официальное заявление, что шлюшка на ночь ему не нужна. Что, мол, если она не настроена на серьезные отношения, то уж лучше обрубить все сразу, без всякого продолжения.

На самом деле Серафим ждал, что Саша будет его уверять в чем-то вроде «любви до гроба», но она как-то противоестественно, не соответствующе всей серьезности момента молчала.

– Фим, а ты кто по гороскопу? – спросила его Саша, когда он умолк после своей тирады.

Серафим немного оскорбился тем, что, во-первых, она говорит вовсе не то, чего он ожидал, а во-вторых, что она верит во все эти гороскопы. Серафим посчитал это тогда показателем ее скрытой недалекости.

– Овен, а что? – спросил он.

– А я Лев, – сказала Саша.

– И что? – опять спросил Серафим.

– Трудно нам с тобой придется, – ответила Саша.

Перед железнодорожной насыпью Серафим почему-то нарочито сухо поцеловал Сашу в щеку, сказал что-то дежурное и попрощался. Саша пошла по росе обратно.

Серафим посмотрел на часы и понял, что электричку они с Сашей скорее всего все-таки проспали. Чтобы лишний раз в этом убедиться, он перешел железнодорожное полотно и двинулся к домику станционного смотрителя. Этот домик, скрытый за зелеными раскидистыми деревьями, был именно каким-то железнодорожным. Вообще, сам пейзаж был каким-то загадочно-устрашающе-пелевинским50.

На его крики из дома вышла древняя беззубая старуха, которая подтвердила, что электричку Серафим действительно пропустил, и посоветовала ему идти три километра до железнодорожной развязки, откуда было легче попасть в уездный центр.

Серафим пошагал по шпалам. Начался сильный дождь. Укрыться ему было нечем, и он, почти сразу же промокнув до нитки, хлюпая кедами, развлекал себя тем, что громко пел песню «Дополнительный 38-й»51. Потому что, во-первых, его все равно никто не услышал бы, во-вторых, эта песня очень подходила к тому положению, в которое он попал, а в-третьих, он был счастлив, как щенок. А еще по дороге он придумал стих, чего с ним давно уже не случалось.

Тянулась струйкой –

БА-А-АХ!!! – из брандспойта

Безумная жизни

Синусоида.

На данной площади,

Слой за слоем,

Отрываю жизни пласты,

Как Трою.

VIII

Не смотри, что моя речь невнятна,

И я неаутентично одет –

Я пришел, чтобы сделать приятно,

И еще соблюсти свой обет.

«Из Калинина в Тверь»

Десять стрел на десяти ветрах,

Лук, сплетенный из ветвей и трав;

Он придет издалека,

Меч дождя в его руках.

«Десять стрел»

С.Я. подвергается статистическим отчетам

Вот бы раньше кто сказал, что тебя поездная романтика перестанет вставлять, а, С.Я.? Да-а, отвечает лениво-бессонный С.Я. Бабы престарелые угомонились вконец, б…дь в шортах так и не возвратилась, а ее отец с матерью уже спят давно: сами, наверно, были такими же, поэтому и спят спокойно; проводник(ца) как молчал(а), так и молчит (в жопе торчит), невидимое…

Лишь ночь наступила… Как бы С.Я. ни корчил из себя повзрослевшего, что, мол, романтика поездов уже не пробивается через его корку заскорузлую циничную, а туг-дук–тук-тук, туг-дук–тук-тук и черно-гудронный, металлический запах все же не дадут никогда никому покоя будоражат С.Я. Но, верно, С.Я. стал старее, когда сквозь чужие, тайные и загадочные ночные станции, пролетающие во тьме, думает уже о насущном; когда каждая его мысль подчинена движению к головной цели. Ведь С.Я. прозаик («Да про каких, на х…, заек?!» (с)). Он везет в Москву неоконченную повесть, которую под влиянием столичного стресса собирается быстро дописать. И колобродят С.Я., болтающего ногами со второго яруса, графоманские мысли: о том, как он всех порвет, и о том, что он-то, на самом деле, латентный (даже по отношению к себе) гений. С.Я., по понятным причинам, поверил статистической мысли о том, что настоящие гении не рождаются в мегаполисах, а, главным образом, исходят из самых окраин нашей необъятной. Одна херня, С.Я.: тебе от дома до окраин, как до Китая раком.

Главным образом, банальные мысли одолевают С.Я. по ходу путешествия.

Серафим. Прошлое Cаши

Серафим и Саша стали встречаться внутри и на окраинах уездного города. Серафим дарил Саше цветы и маленькие милые подарки, а Саша нарядно одевалась. Они разговаривали обо всем на свете, и им было интересно вдвоем, потому что они были интересны друг другу. Они были разные, и в то же время схожие и, главное, уже родные. Забавно было наблюдать, как их интересы смешивались, взаимоперетекали. Так, Серафим неожиданно для себя полюбил Чехова, а Сашу «подсадил» на Гребенщикова (только ей больше нравились старые альбомы, а ему новые).

Серафим с большим интересом слушал про Сашино прошлое. Маленькая Саша по стечению обстоятельств переехала вместе с родителями и младшим братом Игорем в новый район и, соответственно, пошла в новую школу, которая к тому времени стала лучшей гимназией в уездном городе. И Саша была в этом не виновата. Она признавалась, что сначала ее в этой супер-школе унижали за недостаточные знания. Саша рассказала, что после одной ночи в слезах (это в младших-то классах!) она целый год ночами сидела над английским языком, добившись в конце концов того, что стала одной из лучших учениц по этому и другим предметам. А если прибавить сюда ее природный ум… Так к старшим классам она стала довольно заметной фигурой в своей гимназии.