«Уцелевший» и другие повести

IX

Простые слова, иностранные связи –

Какой безотказный метод!

«Двигаться дальше»

Потому что твой блеск – как мои слова:

Не надежнее, чем вода.

Но спросили меня: «Ну а жив ли ты?»

Я сказал: «Если с ней – то да».

«Пески Петербурга»

С.Я. как прозрачная оболочка

Везет С.Я. во тьме свою повесть в Москву и ощущает, что писательство суть его истинное самовыражение. Странно, но в мире выдуманных и лиргероев С.Я. ощущает свою самость более, чем в мире реальном. Толком и сказать, что С.Я. и живет тогда только, когда пишет. Может, это и есть графоманство?

Скорее, структура личности С.Я. такова, что ощущает он подлинный вкус жизни не в процессе набора эмоций, как большинство людей, а в процессе их анализа и выведения из них закономерностей. За это, видимо, С.Я., тебя и ценят друзья. Ты ведь и влюбляешься и расстаешься, ссоришься и дерешься только для того, чтобы было потом о чем подумать и написать. Тебе ж толком на это насрать. Тебя как такового – живого, во плоти – не существует, ты лишь прозрачная оболочка со встроенным анализатором внутри: сердце в этой конструкции было бы попросту неэнергономичным элементом.

Очень хочется верить С.Я., что и Великие были такими же. Иначе п…ц.

Серафим. Семья Cаши

Еще Серафима, у которого была, если можно так выразиться, образцово-показательная семья с классическими взаимоотношениями между всеми ее членами – отцом, матерью, Серафимом и его младшей сестрой Светкой, удивляли взаимоотношения в Сашиной семье. Саша рассказывала, что ее мама была в юности первой красавицей, а ее папе, ничем, кроме доли польской дворянской крови, особенно не выделявшимся, все же каким-то образом удалось ее завоевать. На этом, как понял Серафим, большие завоевания в жизни Сашиного отца закончились. Он остался таким же умным, интеллигентным и очень остроумным мужчиной, но никаких карьерных успехов не добился.

Сашиной же маме, которая и в свои сорок с небольшим оставалась очень привлекательной и амбициозной женщиной, этого не хватало. У нее было несколько романов на стороне, которые она особенно и не скрывала. После того, как один из таких романов совсем уж неприлично открылся, Сашин папа ушел из дома (Саше было тогда 11 лет). Саша признавалась, что это стало для нее тяжелейшей душевной травмой, последствия которой отражаются до сих пор в ее болезненной чувствительности.

И все же Сашин папа не смог прожить долго без жены, и спустя год с небольшим вернулся в семью. Супруга спокойно приняла его обратно, сделав вид, что ничего не произошло, но не совсем пристойного поведения своего не бросила. По рассказам Саши, в данный момент у ее мамы были неоднозначные отношения с начальником той фирмы, где она работала главным бухгалтером – неким Дёмочкиным. Этот Демочкин очень нравился и самой Саше: высокий, обаятельный, в усах, на иномарке «капелькой», как Саша любила. А еще у него всегда, Саша заходила к маме на работу, была припасена для нее шоколадка в верхнем ящике его стола.

А еще Серафим помнит, как Саша обсуждала с ним, стоит ли ее маме принимать на день рожденья от Демочкина дорогую шубу. Серафим сказал, что при живом-то муже не стоит, а Саша, подумав, сказала, что все же поддержит мать. В связи с таким расхождением во мнениях Серафим с Сашей полвечера даже были друг с другом немного холодны.

X

Брат Никотин, брат Никотин,

Я не хочу ходить строем,

Хочу ходить один…

«Брат Никотин»

Я могу сказать тебе то,

Что ты знала во сне;

Я приглашаю тебя работать вместе со мной,

Ожидая

Наступление яблочных дней.

«Яблочные дни»

С.Я. создает зиму

Клубами дыма создает С.Я. в тамбуре зиму. Затягивается смачно, высунув язык, будто поедает дым, и выпускает густое облако на стекла. И от холодного векового железа, от хлопающей сломанной двери гальюна – от всей полуночной обстановки тамбура – чудится ему, что дым оседает на стеклах инеем. Становится все холоднее, иней начинает потрескивать… И вот уже треск перерастает в ровный гул, иней охватывает двери, пол, потолок и подбирается к ногам С.Я…

– Бр-р-р!! – ежится С.Я. и бычкует об дверь, на которой наледи и следа уже нет.

Серафим. Месячная разлука

Не прошло и двух недель, как Серафиму с Сашей пришлось расстаться почти на месяц. Серафиму надо было ехать в Нижний Новгород, лечить свою спину. В своем уездном городе он обошел всех врачей, но никто ему помочь не смог. Очередные знакомые посоветовали ехать в Нижний, где, по их словам, был не просто врач, а какой-то кудесник, который помог их безнадежно больному родственнику.

Саша же собралась в Москву вслед за своей подругой. Саша вообще-то собиралась поступать в тот же вуз, что и Серафим, только на факультет иностранных языков, а ее подруга – на журфак МГУ (у нее там был блат). Сдача экзаменов приходилась на разное время, и Саша решила съездить в Москву «за компанию» – чем черт не шутит, вдруг поступит.

В последнее их свидание перед разлукой Саша сказала:

– Фим, я боюсь, через месяц ты даже не вспомнишь, как меня зовут.

Серафим сначала растерялся, а потом ему показалось, что он даже стал как-то больше от этих слов, еще выше низенькой Саши и шире в плечах. Теплая волна накатила ему на грудь, и вместо ответа он шагнул к Саше, обнял ее и крепко поцеловал.

XI

Моя работа проста – я смотрю на свет.

Ко мне приходит мотив, я отбираю слова

Но каждую ночь, когда восходит звезда,

Я слышу плеск волн, которых здесь нет.

«Электричество»

И ты спишь по ночам со смертью своей,

И ты счастливее всех.

«Дорога 21»

С.Я. и сказка (широкое понимание)

Огни в темноте проплыли-проплыли-проплыли; проплыли-проплыли; проплыли и встали. The Great Night Station – Великая Ночная Станция, долгая стоянка.

В вагоне темно, хотя некоторые вещи фонари здесь светом все же оглаживают. В тишине и темноте начала выдуваться из-под лавок первого яруса прохладная темная тишина; мягко, улыбаясь трогательным спящим, поселилась в вагоне. А проводник и не заметил!

В тишине и темноте стремительно, но тихо прошел по вагону железнодорожный служащий – молодой высокий мужчина лет тридцати пяти, с усами, в белой рубашке и с ж/д-погонами, держа в руке незажженную масляную лампу.

Какую-какую лампу, С.Я.? Масляную? Э-э, дружок, да на тебя всерьез накатывает сказка!

В широком смысле слова под сказкой С.Я. понимает свое мироощущение и мироотношение. По С.Я., человек должен жить с чувством, что он существует в удивительном, прекрасном и загадочном мире: это мироощущение. Понятно, что достигается оно настройкой и постоянным поддерживанием нужных фильтров восприятия52. Что же касается мироотношения, то оно прямо вытекает из мироощущения: человек обязан соответствовать этому идеальному миру, обязан постоянно поддерживать себя над этой идеалистичной планкой.

Серафим. Письмо Cаши

И Серафим поехал в Нижний, в такую даль. Может, в другое время он бы и составил более полное впечатление об этом городе и набрался бы интересных эмоций, но в эти три недели он только и делал, что думал о Саше. Хваленый доктор особо ему не помог, а некоторое улучшение своего состояния Серафим – видимо, не без оснований – связывал с тем, что взял с собой Сашину фотографию. Когда Серафим на нее поглядывал и мысленно разговаривал с Сашей, получалось что-то вроде лечебного эффекта медитации.

А когда Серафим вернулся домой, его ждало письмо от Саши.

«Ну, здравствуй уже, солнышко!

Еще помнишь, как меня зовут? Да? Нет? Ну ладно, ладно, не опускай глазки! Позвольте представиться, как говорится.

Милорд, вы подлец! «Пьяные кутенки», прогулки по росе и грязные белые брюки на удивление прочно обосновались в моей голове (Коту бутылку за знакомство ;-)). Вот ведь жизнь-то! Как только можно смыться из уездного городка N, вдруг оказывается, что есть по кому скучать. И это я вовсе не о Кате (которая, кстати, хочет с тобой познакомиться), это все о тебе, солнышко!

Ладно, хватит уже. Тоже мне, лирическое отступление… Я лучше ныть буду. (NB. Представь, как я это произношу, добавляя, где надо, шмыганье носом и глазки в пол, и слушай.) Деньги быстро кончаются, макароны б/п ненавижу, Лермонтову лучше бы сдохнуть в раннем детстве или жить в интернате (знаешь каком). Плюс ко всему в комнате живут 3,5 девушки, что неизменно приводит к глупым ссорам и сентиментальным примирениям.

Кстати, по поводу этой самой «бабской сущности». По отдельности у нас у каждой принцип искоренять ее всеми силами, но как только часов в двенадцать ночи закипает чайник и на столе самым мистическим образом появляется очередная шоколадка, разговор сам собой переходит на обсуждение длины ног, манер и половой жизни той или иной общей знакомой. Затем все немного смущенно замолкают и единодушно приходят к выводу, что мужики – сволочи. Во время вот таких «забав» чувствую себя немножко патологоанатомом: слушаешь, чевой-то думаешь, копаешься и размышляешь, как люди устроены. Еще один момент. После ночных исповедей в руки берется томик Даниила Хармса, что окончательно и бесповоротно приводит к массовой истерии. (Обязательно найди и прочитай «Реабилитацию».)

Письма перечитывать и исправлять ненавижу. Если сумбурно, прости. Хочу еще много чево написать, но тогда нечего будет рассказывать ;-). Приеду в воскресенье.

Всё. Ушла я чай пить.

1.07.200х г., 03:17:49       Саша

P.S. На третий день обозвала Женьку Фимом.

P.P.S. Хочу спать

XII

Напомни мне, если я пел об этом раньше, –

Я все равно не помню ни слова:

Напомни, если я пел об этом раньше, –

И я спою это снова.

Я не знаю ничего другого.

«Маша и медведь»

Святая София

Узнав о нем, пришла к нему в дом;

Святая София

Искала его и нашла его под кустом;

Она крестила его

Соленым хлебом и горьким вином,

И они смеялись и молились вдвоем…

«Никита Рязанский»

С.Я. и сказка (узкое понимание)

Из сказочного мироощущения вытекает эсъяшная концепция художественного творчества. Для С.Я. приемлемо такое литературное произведение, которое являет собой самодостаточный замкнутый мир, у которого нет прямых, взаимообратных связей с миром реальным. В этой связи уместно было бы вспомнить Аристотеля с его резонным вопросом «Зачем копировать реальность?»53 Отсюда вытекает, что приемлемое для С.Я. художественное произведение не может быть злободневным, не может являться прямым руководством к действию. Таким образом, для С.Я. неприемлемыми становятся, например, такие литературные жанры, как сатира, очерк, ода или гимн.

С.Я. отнюдь не ратует за «чистое искусство», за «поэзию ради поэзии». Он так же хотел бы побуждать читателя к действию, к изменению себя и окружающего мира, однако «воспламеняться» реципиент54 должен благодаря тому, что ему напомнили, что помимо реального – злободневного и обыденного, возможен и сказочный – красивый идеальный мир, который, если очень постараться, можно вокруг себя создать. Соответственно, С.Я. и пытается писать в такой манере.

Так, например, в качестве классического для С.Я. произведения, отвечающего канонам теории сказки, выступает «Кысь» Татьяны Толстой. Однако, это не означает, что, для того чтобы произведение соответствовало названным выше критериям, в нем должен быть элемент фантастики. Тот же эффект «сказочности» может быть вызван тем, что произведение написано иностранным автором и действие его происходит за рубежом (к примеру, «Кролик, беги!» Джона Апдайка или «Фиеста» («И восходит солнце») Эрнеста Хемингуэя).

В том же «Кролике» есть и другой элемент, который может придать произведению сказочность – это язык. Апдайк с помощью выразительных средств буквально взрывает восприятие, казалось бы, реальных описываемых вещей и событий. Сделано это автором с помощью подробнейшей детализации и крайней субъективности восприятия описываемых вещей и событий. Похожий подход к языку встречаем и у Фолкнера55.

Следующий фактор, который придает произведению сказочность, это временная отдаленность от реального времени реципиента. Видимо, именно поэтому нам интересно читать классиков. Пушкин, Лермонтов, Тургенев, Гончаров – спустя столько десятилетий их XIX век кажется нам таким красивым и «вкусным», таким непохожим на нашу реальность. И это при том, что все они –самые что ни на есть классические реалисты56.

Если вы заметили, в этом ряду общепризнанных русских прозаиков XIX века не хватает еще как минимум двух хрестоматийных имен, и это неслучайно. Дело в том, что Льву Толстому С.Я. отказывает в почетном звании быть «сказочником». По С.Я., этому бородатому дядьке (при всей его бороде) просто не хватает чувства юмора (хоть и не сказать, что Пушкин с Лермонтовым – юмористы хоть куда), чтобы носить это почетное звание.

Второе неназванное имя – это Достоевский. К этому писателю у С.Я. отношение особое. С.Я. обычно любит всем говорить, что после юношеских лет для него остался лишь один рок-музыкант (если вообще это узкое определение применимо к этому человеку), которого он до сих пор уважает – это Борис Гребенщиков. Уважает за непознанность, за обретание высоко над границей, за которой начинаются истинные Мастера – люди абсолютно несогрешимые и идеальные в своем деле.

Таким же Гребенщиковым в прозе для С.Я. является Достоевский. С.Я. не понимает, просто не представляет, как он такое писал. Вот С.Я. видел, например, в книжном супермаркете многотомную серию «Миры братьев Стругацких». И так и хочется ему сказать: «Да какие, на х…, это миры?! Вот у Достоевского – миры!» И действительно, по С.Я., нет лучшего примера сказочной реальности в художественном произведении, чем замкнутое, архисвоеобразное пространство произведений Достоевского.

Серафим. Кремль

Саша приехала из Москвы аккурат к своему дню рождения, и вечером они с Серафимом пошли гулять.

В этот раз они договорились пойти на вал, к кремлю. Уездный город N, довольно древний, собственно, славится своим кремлем. Это сооружение рисуют везде, где только можно, – от спичек до троллейбусов. Иностранцев и гостей города первым делом везут именно сюда. Плюс к этому, высокий шпиль колокольни и купола кремля видны из многих мест города.

Однако жителям N по барабану излишняя популярность и, казалось бы, должная замыленность этого места. Они с детства бывают здесь: гуляют по территории кремлевского архитектурного ансамбля, сидят на высоком валу, спускаются к грязной реке, впадающей в Оку, с причала которой ходит прогулочный теплоход. Кремль, как ни странно, объединяет всех жителей N, и для каждого из них он свой.

Серафим вот тоже любил сидеть у кремля на валу – пить пиво, читать книжку или просто думать – один или со своим другом Костей Матигоровым. Если сидеть с одной стороны вала, то было крупно видно купола кремля, архангелов с трубами на колокольне, монастырский дворик, по которому иногда проходили монахи и монашки, и окна здания, где учились семинаристы. Семинаристов в окнах тоже иногда было видно. От этой монастырской тишины Серафим даже иногда думал, что когда-нибудь, может, уйдет в монахи – так тут было хорошо и благостно. А под валом с другой стороны были деревянные домики с огородами. Было видно капусту, кошек в окнах и полющих старушек раком. То есть тоже были тишина и спокойствие.

XIII

Я возьму на себя зеркала,

Кто-то другой – хмель и трепетный вьюн…

Все уже здесь: Сирин, Алконост, Гамаюн;

Как мы условились, я буду ждать