Помоги проекту - поделись книгой:
– А сейчас-то что? – задает С.Я. – Что сейчас?
– Выбери главное и бей в лоб, – отвечает себе. – Сегодня первый день твоей оставшейся жизни.
– Стра-ашно! – говорит С.Я.
Еще бы не страшно, С.Я.! А кому не страшно?
«Скорей бы пчелки прилетели!» – думает С.Я. и усмехнулся, отворачивает голову шеей в окно и начинает смотреть на проносящуюся снаружи зеленую жизнь.
Серафим. Баня
Серафим забежал в предбанник и поплотнее прикрыл за собой дверь. Ребята уже раздевались и смеялись. Серафиму тоже было смешно смотреть на чужие неожиданно белые задницы и семейные трусы. Он тоже разделся. Ребята принесли магнитофон, и играло радио.
В самой бане стоял влажный пар. Серафим закрыл за собой дверь, постоял, почесался, протопал ступнями по мокрому полу и сел на лавку. «Что-то тут не очень жарко», – сказал он. «Подожди, сейчас разойдется», – ответил крупный Пух, открыл заслонку и, сощурившись, плеснул в печку холодной воды.
Повалил обжигающий пар. «О-о!» – сказал Серафим. «Ты сначала помойся, – сказал Кот. – А потом я по тебе веничком пройдусь». «Не, я не люблю», – ответил Серафим.
…Серафим лежал на полке и громко весело ругался матом. Кот хлестал его березовым веником и что-то приговаривал. Маленькие березовые листья падали сверху под взглядом Серафима и липли к полу.
Девочки остались в доме делать ужин. Когда ребята уходили, Тёма сказал: «Вы пойдете второй партией. Я для вас все приготовлю».
«А эта Саша ничего», – вспомнилась раскрасневшемуся, распаренному Серафиму одна из девочек в доме, пока Костя «Кот» Харченко хлестал его веником.
Сначала, когда Серафим только приехал, он молча сидел, курил, улыбался и на всех смотрел. Он здесь никого, кроме Кости, не знал. Потом, когда он освоился и втянулся в разговор и веселье, они с этой Сашей несколько раз, вслух, одновременно, совершенно неожиданно продолжали начатые друг другом фразы. От неожиданности даже переглядывались. «К тому же, не каждый может оценить шутку, что оксюморон42 – это когда мило картавят», – втайне самодовольно подумал Серафим.
– Слышишь, Кость, как тебе эта Сашка – ну, одноклассница твоя? – прокрякал Серафим, слегка ошалевший от ударов веником.
– Ганская43 что ли? А, карьеристка… – выдохнул Кот, продолжая методичную экзекуцию. Серафим, будучи в чрезвычайно благостном расположении духа, хотел было что-то по этому поводу подумать, но поленился.
«Сейчас придем, чайку заварим… – сказал Кот, выбивая последние штрихи на Серафимовой спине. – Там Митя Лизкин, вроде, каркаде привез. Ты любишь каркаде?» «Это с лепестками роз, что ли?» – спросил Серафим44. «Да», – ответил Кот. «Я сейчас всех люблю», – сказал раскрасневшийся, вконец разомлевший Серафим.
III
Я устал пить чай, я устал пить вино,
Я забыл все слова, кроме слова «говно»…
«Немое кино»
В Ипатьевской слободе по улицам водят коня.
На улицах пьяный бардак;
На улицах полный привет.
«Не пей вина, Гертруда»
Автор опускает С.Я. из-за девки
Разгорался по небу приятно-марганцовочный закат, а С.Я. летел в поезде все дальше и дальше.
Милая моему сердцу среднерусская полоса, как ты мне дорога! В твоих провалах между двумя безымянными станциями сколько скручено энергии! Люди здесь не видят модноты, а потому живут не прервав старое и не ведают, что творят новое…
Хотя пусть лучше С.Я. расскажет, как он один в купе-то оказался.
– А х… его знает… – отвечает. – От меня часто люди отсаживаются. Зато над душой никто стоять не будет45.
А ту-то, в соседнем кубрике, видал?
Еще бы С.Я. ее не видал! Полулежит, пизденкой лицом к С.Я., книжку читает (С.Я. поглядел на нее, когда из тамбура курить ходил возвращался). «Уж, верно, не Джона Барта46 ты читаешь!» – зло подумал тогда С.Я.
Пизденка-то у нее больно хороша, думает С.Я. Выпуклились две половинки, натянули атласненькие беленькие шортики, а посерединке их шортики врезались. Вот бы рукой забраться под них, потрогать, есть ли под ними белые трусики…
Еще бы нет, думает С.Я. Ведь с ней мамашка и папашка ее. Они не позволят.
А если нет – погладить под ними крепкие бедра, приятную прохладную попу… Соски-то под белой маечкой как глядят… Груди у нее крепкие, как два яблока, упругие. Лежит, сука, скучает. Выебать б ее до полусмерти, тварь, чтоб орала…
Так в чем дело, С.Я.? Сходи к ним, спроси соли или типа того. Скажи, какие вы все тут, бля, загорелые…
– Ага, у нее вон папашка какой – поджарый, в шортах, со щетиной, весь спортивный такой. Он что, дурак что ли? Да и сама она, проститутка… Ей знаешь каких подавай? Чтоб задорого ее купили, чтоб перед подружками потом хвастаться…
Придурок ты, С.Я.
Серафим. Вечеринка
Пух, Тёма и Сарыч решили сфотографироваться голыми. Они обнялись, закрыли срамные места старыми виниловыми пластинками, которые на Тёминой даче валялись во множестве, Пух надел шляпу, и Митя Лизкин их щелкнул. Серафим сидел в голубых джинсах, босой, голый по пояс на древнем диване, прислонившись спиной к стене, потягивал пиво и смеялся, глядя на них.
За окном начался дождь. В дом вбежал Кот и спросил: «Фим, у тебя есть зонт?» «Есть, – ответил Серафим. – А тебе зачем?»
…В темноте, под проливным дождем, Кот, мокрый насквозь, переворачивал шашлыки, а Серафим держал зонт над мангалом, чтобы не залило огонь. Зонт еще долго после этого приятно пах костром. Шашлыки потом ели все вместе, очень весело.
…Серафим сидел со скучающим видом, подыгрывал себе на гитаре и в сотый раз старательно выводил голосом:
Хорошо бродить по свету
С толстым х…ем за щекою,
И еще один для друга
Взять с собою про запас…
Его попросили что-нибудь спеть, а что-то серьезное он петь не хотел, поэтому и вспомнил песню поглупее. Саша встала перед ним – низенькая, раскосая от «Киндзмараули» еще больше, длинные, до поясницы, русые волосы распущены. Смотрит лукаво, улыбается, глаза горят, облизывается от сладкого вина. Зажала струны рукой.
IV
Машинист зарубает Вивальди,
И музыка летит меж дерев.
В синем с золотом тендере вместо угля –
Души тургеневских дев.
«Из Калинина в Тверь»
Екатерина-с-Песков у нас считалась звезда,
Пока заезжий мордвин не перегрыз провода…
«Нога судьбы»
С.Я. глядит на земляков
Как красна Марфуша сидит С.Я. на нижней полке, вставив локоть в выдвижной столик, подперев щеку кулаком, отвернув голову в окно. Зеленый железный «… – Москва» длинно затормозил, встал как вкопанный, сбросил мышечные зажимы и долго выдохнул. Теперь стоял, продыхивался, восстанавливал дыхание. Вот постоит, чуть восстановится – и опять побежит, за собой потащит, профессионально шумно выдыхая. Теперь же стоял, потряхивая мышцами, – самовлюбленный, самоуверенный и недовольный, – но силы копил: был-то ведь опытный…
Сверху-наискосок-вниз лился отзревающий оранжевый свет заката и приземлялся на чужую обычную безымянную станцию. Ранее незнакомые С.Я. люди входили в здание чужого вокзала, выходили из него, проходили под окнами внизу. «Они какие-то другие, – думает С.Я, – не то, что у нас. А ведь тоже, бля, земляки… россияне!»
Серафим лабает
В доме темно. Свет падает сверху в окно от фонаря на улице. Серафим поет серьезные песни, а все его слушают. Хотя почти все уже подремывают.
Серафим пел «Белую гвардию».
Когда ты вернешься, все будет иначе,
И нам не узнать друг друга.
Когда ты вернешься…
А я не жена и даже не подруга.
Когда ты вернешься
Ко мне, так безумно тебя любившей в прошлом…
Когда ты вернешься,
Увидишь, что жребий давно и не нами брошен.
И Серафим увидел, что Саша плачет. И смотрит на него такими глазами… «Вот это я дал…» – подумал Серафим. Он, конечно, знал, что хорошо поет песни, так проникновенно, умеет вживаться – но чтоб заплакать… Такого он еще ни разу не видел. Серафим очень приятно удивился.
V
Я назван в честь цветов Йошивары.
Я был рожден в Валентинов день.
«Цветы Йошивары»
И может быть, город назывался Маль-Пасо,
а может быть, Матренин Посад.
Но из тех, кто попадал туда,
еще никто не возвращался назад.
«Капитан Воронин»
С.Я. задремал
Дрема накатывает на С.Я.... Полки и стенки мешаются, зеленый и блестящий сливаются в третье. Может, укачало, может, колеса настучали. Все равно один в кабинке едет. Переволновался, наверное.
А ж/д-запах резидентно с ним. И ностальгия за углом ждет, оставленная. Интересно, сколько сдерут за белье? А оно будет крахмалом пахнуть? А как пахнет крахмал? Белье будет, как в пионерском лагере – толстое и жесткое? Коммунизм е…ный! Черт, как звали того чувака, который писал в такой манере? Француз какой-то…47 Может, за это девки тебя и не любят, С.Я., что ты рефлексируешь постоянно?!
Ладно, спи давай, там сейчас самое интересное начнется.
Серафим демонстрирует располосованный язык
Ночь уже совсем стала глубокая. Все как-то незаметно разбрелись спать кто куда. Стриженный практически под ноль Паша Сарычев ворочался в темноте на разложенном старом диване, белея стриженой головой. Саша взобралась на диван, переступила через Сарыча и улеглась к стене, прижавшись попой к засушенным обоям. Серафиму, естественно, захотелось лечь рядом с ней, и он, так же переступив через Сарыча, чувствуя некоторую перед ним неловкость за то, что, по всей вероятности, вскоре доставит ему некоторое беспокойство известного рода, кое-как втиснувшись, лег между ними и накрылся шерстяным одеялом.
Серафим начал заигрывать с Сашей, а она охотно поддавалась заигрываниям. Он что-то шутил про ее цепочку на шее (больше Серафим эту цепочку с того раза так и не видел: Саша вообще не носила украшений, кроме маленьких сережек в форме птичек в ушах); когда закашлялся, пошутил про проклятые рудники. Казалось бы, шутка эта довольно затертая, но атмосфера между ними в тот момент была такая странная, что старая шутка казалась поводом к чему-то новому. Именно тогда Саша впервые назвала его «зеленоглазик», что Серафиму чрезвычайно понравилось. А еще Саша была в синем халате, который она выпросила у Тёмы после бани. Халат, судя по всему, был Тёминой бабушки, но ей такие вещи, как ни странно, очень шли.
Язык у Серафима и вправду всегда был как бы исполосованный лезвием. Серафим продемонстрировал свой феномен Саше. Так они в первый раз поцеловались.
Серафим и Саша возились на тесном диване рядом с Сарычем так забавно и неуклюже, что Серафиму самому вдруг стало очень смешно, и он сказал Саше:
– Мы с тобой, как пьяные кутёнки!
Серафим, конечно, знал, что правильно произносится не «кутёнки», а «кутята», но ему почему-то захотелось сказать так. Паша Сарычев, которому они не давали заснуть, что-то хрипло сказал по этому поводу матом (как потом оказалось, Паша вообще был очень добрый парень, милый и очень умный и остроумный, но немного закомплексованный, поэтому он часто скрывал смущение посредством своего виртуозного владения матерной лексикой вперемежку с обильным цитированием на чистейшем английском – от Шекспира до «Бойцовского клуба48»), после чего они еще немного поспорили, кто это – кутенки: щенята или котята. Серафим настаивал, что щенята, а Саша – что котята. Потом они полезли на второй этаж, на чердак, где, по слухам, был свободный диван.
VI
Я опять должен петь, но мне нужно видеть ее –
Я, наверно, схожу с ума.
«Сегодня ночью»
Ночью так много правил, но скоро рассвет;
Сплетенье ветвей – крылья, хранящие нас.
Мы продолжаем петь, не заметив, что нас уже нет.
Держи меня, будь со мной,
Храни меня, пока не начался джаз…
Поделиться книгой: