Помоги проекту - поделись книгой:
– Когда сидишь, – Граф поднял вверх указательный палец, – есть вообще не надо!
– Когда сидишь, – все так же задумчиво промолвила Лика, – есть хочется еще больше…
– Это все психологически,– улыбнулся Граф.
– И шестьсот грамм колбасы, – победоносно завершила подсчеты Надежда.
В эту самую секунду резкий порыв ветра затрепыхал, заболтал палатку, как море медузу. Цека подпрыгнул, накренился и полетел бы вниз, разрезая натянутые стенки палатки, если бы его не подхватила Надежда.
– Пойдемте-ка стенку строить, – хлопнул по коленям Граф.
– Минуту, Леш, – попросила Лика.
Граф удивленно посмотрел на нее. Раньше она никогда не называла его по имени. Только официально, «по должности».
– У тебя есть план?
Граф смутился, но виду не подал.
– Конечно, есть, – он пожал плечами и положил перед девчонками карту. – План исходный: как только позволит погода, пойдем Желанный. Нас теперь мало, если там вдруг какая-то техника, пройдем быстро. Нам нужна видимость и уменьшение лавинной опасности. Значительное уменьшение. Если погода наладится, все в наших руках.
– А дальше?
– Дальше – больше! Спуск в каньон Хадар. Надо его пройти и найти выход.
– Этот каньон тоже никто не ходил? – спросила Надежда.
– Ходили. Красноярцы в 79-ом году, но с обратной стороны. До Желанного они не дошли, много ледопадов. Они на подъем шли, мы пойдем на спуск.
Граф посмотрел на Лику, то ли наблюдая реакцию, то ли ища одобрения, и продолжил:
– В целом, погода нам нужна только на Желанном. Пролезть стенку или найти дырку и просмотреть спуск. Остальное можно идти в пургу.
– Ты не рассматриваешь вариант возвращения на Невозможный? – внезапно спросила Лика.
– На Невозможный вернуться невозможно, – помолчав, пошутил Граф, но Лика даже не улыбнулась. И тогда он ответил серьезно.
– Я рассматриваю. Но – в крайнем случае. Например, если Желанный в итоге окажется непроходимым. Мы ведь остались, чтобы его пройти?
Он окинул взглядом девок. Лика молча пожала плечами. Склонив набок голову, Надежда протяжно ответила.
– Наверное…
…В голове играла песня: «Эх раз, да еще раз… Да все не так, ребята».
Граф рубил и рубил снег на кубы, поднимал и ставил друг к дружке, и мысли его мучили неприятные.
«Вот к чему я пришел. Чуть было не просрал маршрут. Замутил с девочкой, которой в отцы гожусь. Сижу в пурге посреди затерянного в тайге цирка. С двумя бабами. Мечтаю наконец-то трахнуть Лику в Хабаровске. Что-то делаю, что-то говорю. Но мои слова не совпадают с моими действиями. В идеале – должны совпадать. Но это в идеале. Я к этому стремлюсь. И всегда буду стремиться».
Он начал второй ряд. Теперь девчонки подтаскивали к нему снежные кирпичи, а он их укладывал.
«Нет уж, пора поставить себя на место. Дождаться погоды. Пройти Перевал. Пройти Каньон. Взять себя в руки. Порвать с Личкой, пока не поздно. Объяснить ей все, как отец дочери. Не поймет – так и ладно, черт с ней. Я сделал все, что мог. Вернее, сделаю.
А потом? Что потом?
Забуду все. Жаль, конечно. Но все – соблазны. Соблазны сбивают с пути. Сотру из памяти. Само сотрется. В первый раз, что ли?
Говорят, мужчина любит женщину за то, кто он рядом с ней. Я не люблю себя рядом с ней. Я чувствую себя молодым, красивым, умным… но подонком».
Он с ненавистью месил ногами снег, бил кулаками по снежным кирпичам, вытирал с лица то ли растаявшие снежинки, то ли испарину.
«Она говорит, что любит меня. Пусть скажет мне это через три года. Через три года она уже замуж выйдет. Тоже за альпиниста. Или за полярника… Или за какого еще исследователя… Она любит исследователей… Только он будет моложе и лучше меня».
Граф почувствовал в горле то ли ком, то ли тошноту, помотал головой и еще усерднее продолжил таскать и класть кирпичи. Стенка уже была наполовину готова. Она стояла полукругом, защищая ветровую грань и соседние. Долгая работа на свежем воздухе, наконец, подарила просветление. Как будто Создатель сам взял его за макушку и силой развернул назад, поставив лицом к самому себе. Оказалось, что впереди шел идеальный Алексей Бессонов, а он, настоящий, трусливо семенил за ним, словно Агзу за Капцом, пытаясь успеть. Но теперь-то решение принято, и тот, большой Граф, смотрел на него с восхищением.
Долго ли коротко, я провел на стойбище пять дней, и четыре из них валил снег. На шестой я отправился дальше. Лыжни видно не было, но мне ничего не стоило прощупать ее лапами. Через пару часов размеренного хода по болотам, я снова вышел на реку и был немало смущен тем фактом, что их лыжня уходила по ней обратно. Гадая, в чем дело, я посеменил вперед. Там, где в Тихую впадал проворный незамерзающий ручей, их лыжня ушла с реки и полезла наверх. Видать, ребятам стало скучно, и они решили разнообразить отдых. Что ж, во мне теперь тоже кипела энергия, и я буквально взлетел вверх по склону.
Узкий и извилистый, то покрытый тоннами снега, то наоборот, обнажающий прозрачные искристые воды, ручей бежал по непролазной тайге, и карабкаться то по нему, то по лесу, человекам было непросто. Их лыжня петляла змеей, они шли медленно, продираясь сквозь лес и стланик. Периодически лыжня раздваивалась, потом два лыжных следа снова сливались в один. Возле одного из таких раздвоений я увидел основательно припорошенную снегом кучку продуктов – из нее торчал фантик, собственно, поэтому я ее и заметил. Неужели им было так тяжело, что они стали выкидывать съестное?
Крутой поросший лесом склон выходил на лысое плато, и под перегибом я заметил еще одну кучку. Покопал ее, принюхался. От кучки шел сильный запах съестного, и трудно было определить, в чьем рюкзаке или санках она ехала перед тем, как выпала. Но я унюхал, что дерево рядом было помечено Капцом. Помечено основательно. Выходило, что продукты выкинул Капец. Он не мог их потерять, в туалет отходят без вещей.
Наверху продолжало пуржить, но уже не сильно. Откровенно говоря, мне не хотелось покидать зону леса, там голодно и ветрено, да и я становлюсь заметнее. Но что-то гнало меня, гнало вперед, и я решил пройти немного. Вскоре сквозь вихрящийся тюль снега я увидел впереди кулуар и выходящий из него лавинный вынос. Лыжня шла прямо туда.
В пять минут я домчал до кулуара. В ужасе и ступоре бродя по лавинному выносу, я услышал кашель и тут же начал копать. Мне было плевать на них всех – на задавленного собственной тенью графа, на его хохмача-дружка, на пацанчика, похожего на местного, но не местного, на шкоду Капца, даже на боевую рыжую. Но та девочка… Мне надо было знать, где она.
Вскоре мне в ноздри ударил запах мужского пота. Под снегом явно была не Лика. Но мне стало жаль бросить Виталика, он был хороший парень, и жить ему оставались минуты, если бы не я. Я откопал его лицо и побежал слушать снег дальше. Я слушал и слушал. Но снег молчал. Когда я понял, что все потеряно, я взлетел наверх и увидел выходящую из-под снега свежую лыжню. Они шли в обратную сторону. Их накрыло не на подъеме, а на спуске! В отчаянии я побежал по лыжне. Мне хотелось найти хотя бы что-то. И тут меня осенило. Среди тех, кто попал в лавину, не могло быть Лики! Я очистил старые отпечатки палок и по ним понял, что группа разделилась, и обратно вернулась не целиком. Где-то там, дальше по лыжне, была Лика. Она не стала возвращаться. Я знал отпечатки ее палок, и свежих отпечатков тут не было.
Я немного успокоился, вернулся к Виталику и помог ему откопаться. Бедняга, от страха он начисто лишился рассудка. Кулуар как будто пережевал и выплюнул снег огромными замерзшими комьями. Каждый ком был что камень. Мне пришлось основательно поработать когтями, и почти через час Виталик был на свободе. «Аривидерчи», – сказал я ему и поспешил наверх по слизанному лавиной склону. Погода улучшалась. Небо расчистилось, и солнце уже розовело, клонясь к закату, заливало бесстыжим розовым светом вершины небольшого скального цирка. С перевала я разглядел их палатку. Она стояла на противоположном конце, перед подъемом на следующий перевал.
Граф стоял возле палатки и смотрел на открывшийся перевал, когда из тубуса вылезла Лика.
– Представляешь, – сказала она, – мне приснилось много полосатых кошек.
– Мне тоже! – удивился Граф, – что ж, видать, полосатые кошки к удаче!
Приобняв Лику, Граф долго изучал перевал, словно пытаясь зафиксировать в голове каждый зуб его пилы. Лика тоже. Потом тихо сказала:
– Что заставляет тебя идти вперед? Упрямство?… Виталик говорит, что упрямство.
– Упрямство тоже, – улыбаясь и морщась, почесал в затылке Граф, но вдруг отпрянул от Лички и посмотрел на нее внезапно серьезно. Настолько серьезно, насколько мог. Она испугалась. – И еще убеждение в том, что завершать дела надо достойно. Ты же знаешь, это мой последний поход. Скоро у меня родится четвертый ребенок. Я обещал жене.
Лика молчала и смотрела на него испуганно. Потом опустила глаза.
– А ты, почему ты осталась? – Граф старался говорить мягко.
– Я люблю тебя, – не поднимая глаз, глухо сказала Лика и все-таки посмотрела на Графа, – я тебе доверяю.
– Доверяешь, потому что любишь? Или любишь, потому что доверяешь?
– Не все ли равно? – сплюнула Лика.
– Не все равно, – покачал головой Граф, – разница есть.
– Какая?
– Подрастешь – узнаешь.
Теперь они стояли на расстоянии метра и молча смотрели друг на друга. Лика враждебно, с вызовом, как смотрят порой на пыточника или палача. Граф угрюмо, словно палач, не особо желающий исполнять приговор, но не имеющий альтернативы.
– Я много думал, Лик. Тревожно мне от тебя. Неуютно в душе. Все, что случилось с нами, противоречит моим убеждениям.
Он не выдержал смотреть на нее, отвернулся и сказал в сторону:
– А на убеждениях строится вся моя жизнь.
– Все понятно, – как-то безразлично усмехнулась Лика, и Граф было с надеждой выдохнул…
Но тут она посмотрела на него своим волчьим взглядом и быстро заговорила:
– Тебе на меня плевать. Все твои убеждения – бутафория, за которыми прячется здоровый эгоизм. Крестик на груди, кольцо на пальце… Это маскарад. Убеждения – красивое слово. Но наступает ночь – и все твои убеждения идут к чертям.
Она чеканила, припечатывала все эти слова – крестик, кольцо, маскарад. Эгоизм, убеждения, к чертям… Словно в вестерне, внезапно выхватив пистолет, она выстрелила и не промахнулась. Граф опустил голову, плечи, постоял немного, и все так же, сутулясь, пошел к палатке. Встал на коленях перед тубусом, открыл его и заполз внутрь.
Я бежал к палатке, и мой взгляд был сосредоточен на ней. Я не хотел, чтобы меня видели, но в любую минуту из тубуса мог кто-нибудь вылезти, и тогда выход один – лечь и застыть, в надежде быть принятым за камень. Вдруг палатка заколыхалась, тубус открылся и из него вылез Граф. Он даже не глянул в мою сторону, сразу отвернулся к солнцу и, приставив ко лбу ладонь, стал смотреть вверх, на перевал. Потом выползла Лика. Я лежал, не шевелясь. Лика тоже смотрела на склон, на пилу. Потом они стали разговаривать, но я не слышал, о чем – они говорили тихо. Затем Граф залез обратно в палатку, а Лика, постояв, обошла ее, достала из оттяжек лыжи и пошла вверх по склону – прямо на перевал.
Маленькая, совершенно беспомощная перед всем этим белым безмолвием, она шла вперед, не оглядываясь. Зачем она шла туда, в сторону перевала, одна, я не знал. Но я чуял опасность. Не только для меня, но и для нее. Она шла на лыжах, но снег был ей по колено. Он зыбко лежал на склонах, в любой момент готовый прийти в движение и снести все на своем пути. Горы дышали. Словно гигантские снежные легкие, они делали глубокий вдох из облаков, пятые сутки сыпавших снег. И я знал, что за вдохом последует выдох.
Я вдруг понял, почему так ей симпатизировал, почему она так привлекала меня. Она была смелая. Она была в тысячу раз смелее их всех. Она так любила этот дикий мир, что не боялась нарушать его границ, и эти границы перед ней просто сыпались. Чтобы любить, надо чувствовать. Она нутром чуяла не только лес вокруг, но и весь чертов мир. Она была прекрасна. И внутри нее жил зверь.
Я догнал ее. Никогда еще я не был так близко к человеку. Да и не собирался быть. О чем она думала? Чего хотела? Ее мысли были в смятении. Даже если ей удастся подняться на перевал, ее может накрыть на спуске. Неизвестно, что там, за перевалом. Я слышал, там каньон, ледопады, сбросы. Я шел за ней, шел и думал, что делать, как ее остановить. Наконец, она обернулась.
Ее глаза расширились, рот приоткрылся. Я был для нее и богом, и смертью. Слово «экзистенциальный ужас» теперь у многих вызывает усмешку, но это был именно он. Человек, испытавший его, готов умереть. И она была готова. Медленно переступая лыжами, она развернулась ко мне лицом. Жаль, что я не улыбаюсь. Потому что в этот момент мне захотелось улыбнуться, показать свое расположение. Но я не мог. Не умел. Я просто стоял и смотрел на нее. И она стояла. И смотрела. Но я нашел выход. Я говорил с ней, как со зверем – движениями. Я сел перед ней и расслабленно положил хвост на снег, давай понять, что дальше она не пойдет.
Медленно, она стала пятиться назад. Это получалось у нее не слишком хорошо – задники лыж зарывались в снег. Тогда я встал и отошел в сторону.
– Возвращайся, глупая! – сказал я ей.
Я молил ее, как тигрица просит не трогать ее детенышей – за секунду до смертоносного прыжка. Наконец, она медленно, как во сне, развернулась и пошла в сторону лагеря. Темнело, и черный шатер палатки был еле виден. Я пошел рядом с ней, параллельно лыжне.
Проводив ее, я двинулся дальше, к перевалу, на котором засыпало Капца. В цирке мне было неуютно, да и охоты никакой. Я решил спуститься в лес, убить кого-нибудь некрупного, отужинать и завалиться спать. Пока не встанет солнце, Лика в безопасности. Ночной мороз сковал мокрый снег, я почти не проваливался. Дорога была легкой и приятной. В лунном свете я спустился с перевала по застывшему лавинному конусу, попутно отметив пустую яму, в которой еще недавно был Виталик.
–
Послушай!
Граф приоткрыл один глаз, и смотрел этот глаз недобро.
– Нагулялась? – спросил он с безразличием.
– Я видела тигра, – коротко сказала Лика.
– Я тоже, – Граф обнял свой шмотник и подпихнул его под голову поудобнее, – а еще прекрасные телячьи котлеты.
Лика молча стояла перед ним на коленях. Казалось, новость ни на кого не произвела впечатления. Надежда топила печку. Граф лежал с закрытыми глазами. Вдруг Надежда подняла голову и посмотрела на Лику. Ее волосы были словно продолжение печного огня.
– Так не делается, – сказала она. – Каждый из нас здесь в ответе за каждого. А ты поступаешь, как хочешь. Тебе, возможно, плевать на всех и вся. Но ни мне, ни Графу, твоя смерть ни к чему.
– Графу и жизнь моя ни к чему, – тихо сказала Лика.
– Это, – Надежда открыла печку и сунула еще пластика, – ваше личное дело.
– Ты сжигаешь санки?
Граф заворочался и сел в спальнике.
– Отряхнись, – сказал он Личке.
Та отползла в угол отряхиваться.
– Что там снаружи? Ты далеко ушла?
– Сыпет, – ответила Личка, – снег мягкий, но мокрый.
– Самый смак, – фыркнул Граф Надюхе, она тоже ответила горловым ехидным смешком.
Граф стряхнул спальник, напялил пухан, ботинки и вылез из палатки.
– Надь, – Лика посмотрела в глаза Надюхе, – ты мне не веришь?
Поделиться книгой: