Запах снега

– Вот уж не знаю, – ответила та. – Ты сумасбродка. Это раз. Тебе плевать на людей. Это два.

– Прости. Это Граф меня выбил из колеи. Я не выдержала.

– Я тебя понимаю. Но сейчас не время выяснять отношения.

Лика вздохнула.

– Мне плохо, Надь. Я жить не хочу.

–А я хочу! – громко ответила Надежда, – Гришка сиротой останется, а мне тебя бегать по лавиноопасным склонам искать?!

– Прости, – Лика утирала слезы, – прости.

– Знаешь, – смягчилась Надежда, – в тебе что-то есть. Какая-то чуйка звериная. – Она подняла глаза и улыбнулась. – И если ты этой чуйкой свою судьбу чуешь – то иди до конца. Ты влечешь его, но он боится тебя, как огня. Вернее, не тебя, а самого себя боится. И еще вот что пойми. На человека всегда все разом наваливается – и последний поход, и последняя любовь, и единственная смерть. И все мы здесь повязаны. Пойми это, перестань быть ребенком.

– Что мне делать?

– Графа слушать. Выполнять.

– Ты сожгла последние дрова. Почему?

– Граф велел.

– Ты не думаешь, что это зря?

– Я не думаю, – сурово ответила Надежда и полезла в спальник. Лика последовала за ней.

…Едва высунув голову в тубус, Бессонов увидел, как, прижатый к земле облаками, догорает закат. Палатка осела сантиметров на тридцать, грани провисли. Граф заменил в оттяжках свои лыжи на Личкины, встегнул крепления и пошел по Личкиной лыжне. Стремительно холодало. Ветра почти не было. С неба падали редкие, правильной формы снежинки.

Граф шел и смотрел на перевал. Постепенно набиравший крутизну склон упирался в скальную пилу, будто очерченную мягким черным грифелем на фоне кисельно-красного неба. «Эх, щас бы махнуть наверх, найти проход, покуда все так хорошо видно! Да нельзя. Хоть и подморозило, склон еще дышит. Куда идти? Куда, и главное – когда? Мы в ловушке. В огромной снежной ловушке… Я должен принять решение. Я должен принять правильное решение».

Он шел и шел, и вдруг… За спиной будто выросли крылья. Может, и не самое правильное, но решение пришло само собой. Тяжесть навалившихся событий, драмы, непогоды сама откатилась назад. Он с удовольствием потянулся, расправил плечи, постоял немного, дыша синевой, и пошел в лагерь. Всю дорогу обратно он представлял себе обнаженную Лику на красных простынях. Он ни разу не видел ее голой, но, словно слепой, знал каждый кусочек, каждый изгиб ее тела.

В палатке стояла темнота и тишина, когда из тубуса ее осветил фонарик Графа.

– Девчат! – крикнул он веселым голосом подвыпившего физрука.

– Граф, ты че? – Надежда приподняла голову, – НЗ выжрал?

– Нет, Надюх, – отозвался Граф, – НЗ выжрем вместе. Хочу с вами посоветоваться.

– Кажется, снег перестал, – зевая, сказала Надежда.

– Кажется, – отозвался Граф, садясь возле Лики. – Кажется, завтра будет окно. И я предлагаю его использовать.

– Мы угробимся, – твердо сказала Надежда.

– Другого окна может не быть.

– Твоя жена без тебя детей вытянет, а мой Гришка угодит в детдом.

– Если у тебя так все плохо, – глядя в сторону, сказал Граф, – то зачем ты вообще в поход пошла? – он повернулся к ней лицом, – негде больше развлечься?

– Окей, Граф. Какой план?

– Мне бы хотелось знать мнение третьего члена экипажа.

– Меня? – Лика откинула с лица мокрый конденсатник, – с каких это пор?

– Надь, – Граф устало тронул Надюху за локоть, – давай съедим ужин и выпьем НЗ. А завтра хуйнем перевал.

И, не дожидаясь ответа, полез в рюкзак.

– Хорошо, – медленно кивнула Надежда. – Съедим ужин, выпьем спирт, пройдем перевал. А дальше как?

– Дальше, – глядя на нее через плечо, ответил Граф, – на колбасе и адреналине.

XXIX

Едва был допит последний спирт, съеден ужин и объявлен отбой, Граф полез в спальник. Сразу, без всякого стеснения, звонко расстегнул молнию Личкиной флиски, запустил остывшие руки ей под термобелье, нащупал ребра и грудь. Все. Это днище. В этой жуткой, беспросветной мгле он находил в ней единственное спасение.

– Послушай, – сказала Лика вкрадчиво, – я правда видела тигра.

– Я – твой тигр, – ответил Граф, прокладывая руками неизведанные маршруты по ее телу.

Лика дотронулась рукой до его щеки, поцеловала мягко в шею и прошептала:

– Давай спать, завтра выход в четыре.

– Не могу, – Граф вдруг остановился, неуемные пальцы замерли, мягко сжав натертые поясником рюкзака костяшки ее бедер, – не дает спать мое прошлое. Уже лет пятнадцать, как я почти не сплю.

Мука в его голосе была для нее почти осязаема.

– Расскажи мне, – тихо предложила Лика.

Какое-то время Бессонов колебался, но потом положил свой локоть ей под голову, придвинул ее ухо к себе и заговорил.

– Это было пятнадцать лет тому назад. Мне было двадцать пять, как тебе. Я был такой же, как ты, дурак и максималист. Считал, что нет ничего важнее вершины. Что человек только для этого и нужен – восходить на горы. И у меня, собственно, было все, чтобы реализоваться: силы, здоровье, друзья, моя команда, и наставник, которому я доверял больше, чем самому себе.

– Томилин?

– Да, Томилин.

– Мне он не понравился.

– Слишком строг?

– Скорее наоборот, – усмехнулась Личка, – слишком вольно себя вел.

Граф сделал вид, что не понял. Пауза.

– Томилин очень много для меня сделал. Фактически, был мне вместо отца, которого мне недоставало всю жизнь.

– У тебя не было отца?

– Был, – вздохнул Граф, – но был сугубо отрицательным примером. Добрый, мягкий… Но без убеждений.

– Может, они просто не совпадали с твоими?

– Нет. Просто у него было два дела – завод и бильярд. И он считал, что это нормально.

Палатку плотно обволакивала тишина, нарушаемая лишь Надюхиным похрапыванием. Лика уже почти начала засыпать, но внезапно Граф заговорил снова.

– Это был очень тяжелый поход. Если бы не происшествие, мы выиграли бы все чемпионаты.

– Я знаю про тот случай, – выходя из зоны сна, заметила Лика.

– Знают все. Но я смог сберечь одну тайну, и не знаю, зачем тебе сейчас говорю.

– Ты можешь не говорить. Мне не нужны лишние тайны, – Лика гладила его пальцы, но он сжал ее ладонь и продолжал:

– Он был старше меня на двадцать лет. В таком возрасте мало кто уже ходит в сложные походы. Но он не мог жить без Памира, без больших гор. Он был из тех, кто мечтает умереть один среди снегов, а не в окружении детей и внуков.

– Беляев сам был как скала. Я, когда увидела его на фото в клубе, подумала: «неужели такие бывают?».

– Бывают, но редко. Не знаю, почему он выбрал меня, но я единственный знал, что у него диабет второй степени. Беляев молодец, поступил крайне порядочно, сказал мне об этом еще за месяц до похода. У меня было время и подумать, и принять решение, и рассказать об этом Томилину… Но я не стал этого делать. Я знал, что Томилин его не возьмет, а право взойти на вершину должно быть у каждого.

– Как, впрочем, и право там умереть.

– Я уже много лет в этом не уверен. Ты, наверное, знаешь, что он умер не от диабета, а от острой сердечной недостаточности. Для той высоты это, в общем, норма. То есть, от ОСН, как и от отека легких, на высоте гибнут часто. Но диабет увеличил риск. Его накрыло всем и сразу. В ту ночь мы диагностировали у него и инфаркт, и отек легких. Все это, как выяснилось позже, было вызвано гипогликемией, падением уровня сахара.

– Ты так и не сказал, что у него диабет? – почти воскликнула, отстранившись, Лика.

– Нет, нет. Конечно, я сразу сказал, что у него диабет. Мы вкололи инсулин, но было уже поздно. Надо было срочно спускать. Но была ночь, мы уже поставили лагерь.

– А погода?

– И погода не очень. Не так, чтобы прям ураган, но сильный ветер. На высоте это всегда обморожения. Я думаю, дядя Том понимал, что, в первую очередь, обморожения грозят недвижимому Косте, и это тоже повлияло на его решение…

– Я думаю, принятое решение было правильным.

– Теперь все мы знаем, что нет.

– Постой… Понятно, спусти вы его ночью, его шансы на выживание бы увеличились. Но он мог умереть и по дороге. И вы могли сорваться, обморозиться.

– Могли. Но могли и спасти. Ни этого «могли», ни своего молчания, я себе не прощу. Как ни крути, если быть честным с самим собой, я виноват дважды. Я виновен в его смерти. Больше всех. Да и какая разница, – он стукнул по шмотнику так, что Надежда заворочалась, – больше или меньше. Виновен – и все.

Личка вздохнула.

– Капец же был тогда с вами?

– Да. И Андраш. И все поддержали тогда Томилина. Капец сказал: «пойдем вниз – угробим еще кого-нибудь», и с ним трудно было не согласиться. Никто не хотел рисковать. Это единственный раз, когда я был не согласен с Томилиным.

– Но все-таки, – Лика приподнялась на локтях и посмотрела на Графа, – почему ты был не согласен?

Граф смотрел вверх. Белки его глаз светились в темноте. Теперь он говорил спокойно, тихо и медленно, и лицо его казалось непроницаемым.

– Во-первых, я чувствовал свою вину. Во-вторых, я знал… Тогда я просто знал, что он умрет. Но я не мог спустить его один. Там был склон, потом закрытый ледник. Нужен был вертак, и он готов был сесть на 4500, не выше. А мы были выше шести. Если бы мы начали спускать его ночью, то на спуск ушли бы сутки. Сутки непрерывной работы. А может и больше.

– Да, решение Томилина понятно.

– Все понятно, – Граф резко повернулся к Лике, но тут же опомнился и заговорил тише, мягче. – Непонятно, почему я до сих пор вижу сны, как кто-то умирает рядом со мной.

– Это потому ты так цепляешься за меня, за живую?

– Да, ты живая… – Граф ладонями прошелся по ее ребрам и, сжав их пальцами, еле пряча восторг, прошептал, – ты такая живая…

XXX

На немолодом уже теле земли, на пару пальцев выше экватора и на палец ниже полюса, везде разлилась весна. Посреди весны, вся в снегу, росла, высилась и ходила ходуном, встревоженная весной, тайга. В ее восточной части, там, где необъятная Россия, наконец, соприкасалась губами с Тихим океаном и захлебывалась, когда океан подходил слишком близко, посреди Хабаровского края, высился Баджальский хребет. На самом севере от него отходил безымянный отрог, упиравшийся в такой же безымянный, поскольку никем еще не пройденный горный цирк, чьи белоснежные вершины, словно зубы негритянки, неистово светились в темноте. В восточной части цирка, прямо под склоном стояла шатровая палатка. Было ясно, но ветрено. Палатка ходила ходуном, но держалась молодцом.

Внутри Надежда, Лика и Граф занимались привычным делом – собирали раскиданные по палатке шмотки и паковали их в рюкзаки. После ухода половины группы с Капцом, шатер казался огромным плацдармом.

– Как же жрать-то охота. Вернемся – поведу всю семью в ресторан! – затягивая тубус, провозгласил Граф.

– Когда вам рожать-то? – деловито поинтересовалась Надежда.

– Осенью.

– То есть не знаешь еще, мальчик или девочка?

– Пацана! – радостно крикнул через плечо Граф, вылезая из тубуса, – пацана хочу!

Лика отрешенно смотрела перед собой.

– Чего зависла? – спросила Надежда. – Пойдем?

– Пошли, – тихо сказала Лика.

Они вылезли наружу, Надежда вытащила ЦеКа, и шатер рухнул. Втроем, они еле удерживали его, отряхивая от снега. Когда они, наконец, вышли из лагеря, небо посветлело, звезды поблекли, и за спинами поднимавшихся по склону лыжников начал, пульсируя, разгораться мягкий, светло-розовый закат. Саночки теперь оставались только у Графа. В них он сложил палатку, веревку и железо. Граф поднимался легко, почти не проваливаясь. Заграничные камуса30 хорошо держали на склоне, и он быстро ушел вперед.

Лика и Надежда поднимались параллельно, потихоньку переходя на «елочку». Наконец они почувствовали, что склон пошел вверх, хотя определить зрительно было невозможно ни угол наклона, ни расстояние до нависавших где-то сверху скал.

– Почему ты не ушла со всеми? – впечатывая лыжи в снег и глядя на Надеждины раскрасневшиеся ланиты, спросила Лика.