Запах снега

– Ему жена не разрешила.

– Что, – опешил Граф, – походы водить?

– Да нет, – рассмеялась Личка, – меня брать.

– А что, был повод? – не удержался Граф.

– Нет. Не было.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать пять.

Выглядела она на восемнадцать и была чертовски красива. В ней причудливо переплелись европейские и азиатские черты – раскосые, но не узкие глаза, чуть выступающие на худом лице скулы, большой рот и пухлые губы, каких не бывает у азиаток. Морозовскую жену можно было понять.

Агзу пришел последним. Из опыта у него – одна четверка на Приполярном Урале, в марте. Но он так умолял его взять… В своих мольбах он был похож на мальчишку-свана, требовавшего, чтобы его взяли откопать погребенного под лавиной отца.

– Там все мои предки, понимаешь? Мой отец был охотником, а мой прадед – летающим шаманом!..

– …Я редко о чем-то прошу. Еще реже – на чем-то настаиваю, – вывел его из раздумий Капец. – Но то, что мы сейчас делаем – небезопасно. Ты тянешь группу все дальше и дальше, все ближе к смерти!

– Но в этом и есть смысл спортивного туризма – преодолевать.

Граф обошел Капца и пошел тропить дальше.

– Преодолевать – это понятно, – продолжал, следуя за ним, Капец. – Но также надо понимать, где заканчивается экстрим и начинается пиздец. Надеюсь, ты еще помнишь Корженеву25?

Граф остановился, наклонил голову. Повернул ее к Капцу и глянул тяжело. Капец даже подумал, не подымет ли Граф на него столь же тяжелую руку. Но Граф сглотнул и спокойно ответил.

– Мне кажется, ты не соотносишь категории трудности. Мы ведь не на семи тысячах.

– Я соотношу категории пиздеца.

– …Чемпионат по тропежке в Куршавеле!!

Граф вздрогнул от неожиданности.

– Каждый тропит свою лыжню!

Споря, они не заметили, как их догнал Андраш. Не сбавляя скорости, он обогнал Капца и Графа и резво пошел тропить. Капец за ним. Граф решил подождать, скинул рюкзак и надел пуховку – холодовая усталость давала о себя знать. Вскоре его догнали засыпанные снегом Личка, Надюха, Виталик и Агзу. В заснеженном капюшоне, в обледенелом шарфе, с покрытыми инеем выбившимися из-под шапки прядками, она была похожа на Герду из сказки. Лика скинула рюкзак, достала из клапана кусок стропы, нож и стала менять перетертый ремешок крепления.

– Иди сюда, малая. Дай помогу.

– Я сама, – смурно глянула на него Лика.

– Эх! – потянулся Граф и скинул пуховку, – опять Надежда вперед пошла. Чего сиськи мнем, мужики?

– Я ж замыкающий, – грустно развел руками Виталик.

– Да, – усмехнулся Граф, – тебя за Надеждой пускать нельзя. А то она так втопит, что в жизнь не догоним!

Они засмеялись, как друзья старой уверенной шутке. Вместе посмеяться было в кайф.

«Все из-за баб», – подумал Граф, и эта залихватская мысль приобрела вдруг для него какое-то вселенское значение. Как будто все – и бряцание кольца на лыжной палке уходящего вперед Андраша, и щелканье Личкиных креплений, и гул ветра, и нетвердая в глубоком рыхлом снегу лыжня, – все было большой вселенской бабой, хохотавшей звонким Личкиным смехом, переходящим в хриплый Надюхин… Над его судьбой. Он быстро встегнул лыжи, подхватил рюкзак, санки, палки и двинулся вперед.

XVIII

Граф лежал с открытыми глазами и был бы похож на раскинувший руки труп, если бы не бегающие зрачки.

Работа, вера, верность, семья, достижения… Чего на самом деле стоят мои цели? Насколько сильны убеждения?

Отчего все это так мучительно?

Я страшусь того, что будет дальше. Я не боюсь ничего в горах. Но там, на большой земле, среди больших домов и вечно занятых созданием иллюзии занятости людей… Я боюсь, панически боюсь, что придется отвечать за содеянное. Отвечать перед женой, перед Личкой… Главное – перед собой.

Разум должен всегда контролировать чувства. Я расслабился, сдался. Отпустил коней, и кони понесли. Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее…

Слабое сердце. У меня тоже слабое сердце. Я позволяю себе слабости, но я не должен.

И сила моей мысли уже утрачена, рассеяна. Пропита, пролита, прожита, прожжена…

Я раньше на что-то надеялся.

Я всегда считал, что женщина приходит, как награда. Что женщину надо заслужить. Как славу, сладкое или отпуск… А эта девочка досталась мне просто так. В момент слабости и позора. Должно быть, это ловушка. Это демоны заманивают меня. Чтобы я пропал, оступился, упал еще ниже. На человека все разом наваливается… Надо держаться. Хорошо, что это мой последний поход.

XIX

Утро взорвалось вместе с воспаленным мозгом Графа. Голова раскалывалась. Съев с чаем две таблетки Кетанова и мучительно прокашлявшись, он обратился к группе:

– Погода, конечно, так себе. Но я считаю, что имеет смысл собрать лагерь и продолжить штурм. Развиднеется – пройдем Желанный, нет – вернемся обратно и будем отсиживаться.

Шесть фонариков светило ему в глаза. Он поморщился.

– Может, тогда просто сходить в разведку? – предложил Андраш. – Просмотрим подъем, спуск, провесим перила26, если надо.

Граф кивнул. Предложение было трезвое.

– Кто желает в разведку?

Собрались все, кроме Капца и Вальки. Откровенно говоря, пурговать в холодной палатке – удовольствие ниже среднего. Неспешно одевшись и собрав снаряжение, они вышли, когда рассвело. Шли по джи-пи-эсу к точке, где вчера Граф углядел в скалах понижение, поставленной примерно. Виталик и Надюха, кажется, впервые за поход шли вместе и вели начатый еще с утра разговор про детский спорт. Вопрос живо интересовал обоих: Виталика как тренера, Надежду как мать. Несмотря на жаркие споры, было видно, что общение обоим приносит удовольствие. «Как у них все ладно», – улыбнулся Граф.

Андраш, наспех прилатавший к недостаточно длинной куртке кусок авизента, чтобы не задувало спину, был похож на бежавшего из-под Москвы француза. Сегодня он сильно отставал.

– Что с ним, Граф? – спрашивала Личка. – Я думала, ему все нипочем, он железный.

– В нем есть надлом, и рано или поздно он сломается, – пожимал плечами Бессонов.

Личка вспомнила вчерашние шуточки Андраша:

– Всех альпинистов, выживших в горах и умерших своей смертью, можно пересчитать по пальцам рук… Если, конечно, у вас они еще есть27!

Безжалостный ветер едва не сбивал с ног. Граф приказал распустить лавшнуры и пошел «елочкой». По набиравшему крутизну склону мимо них катились снежки, накатывая на себе все больше и больше слоев снега.

– Улитки, – сказал Граф. – Ничего хорошего.

Как будто вторя его выводам, вдали раздался мощный «ух». Все остановились. Кто-то пригнулся, кто-то втянул голову в плечи. Все понимали, что значило это уханье. Граф обернулся и закричал:

– Финита ля комедия! Разворачиваемся!

Все молча развернулись и поехали по лыжне вниз, Граф только успел крикнуть им вслед:

– Дистанцию!!

XX

Пурга. Холодно. Хлопает синий полог палатки. Спальники покрыты узорчатой изморозью – влажно. Влажность выходит с теплым воздухом из ртов, оседая на лицах. Граф, Личка, Надюха, Виталик, Андраш, Валька и Капец лежат в палатке посреди бесконечной сероватой белизны. Отсидка.

Не спится. Вместо того, чтобы дремать, копя силы на следующий день, все ворочаются, толкаются. Наконец, Андраш высовывается из спального мешка и достает из рюкзака карманную книгу.

– Это была самая маленькая книжка в доме, вот я ее и взял.

– У меня бок затек, – говорит Виталик, приподнимаясь на локте. – Главная травма похода – пролежни! Хочешь, я вслух почитаю?

Андраш отдает ему книжку и залезает обратно в спальник, прижимаясь к Вальке теплым боком, и они накрываются, стараясь не касаться верхней части спальника. Не выпуская из лап Надежду, Виталик подтягивает под голову шмотник 28и, держа на весу книжку, начинает читать.

– Старик рыбачил совсем один на своей лодке в Гольфстриме. Вот уже восемьдесят четыре дня он ходил в море и не поймал ни одной рыбы.

Валька берет кружку с остатками почти замерзшего чая, пробует, говорит:

– У меня атрофировались вкусовые рецепторы, – и пристально вглядывается в кружку. – Вы клали сахар в чай?

– Я положила, Валь, – отвечает из-под спальника Лика.

Валька медленно размешивает чай в кружке неизвестно откуда подвернувшимся огрызком карандаша. Капец, скрипя, переворачивается на другой бок и толкает Вальку под локоть.

– Юр-ак-куратней! – Валька отстраняется и морщится. Чай, словно некая плотная субстанция, подползает к краю чашки и, разделившись на несколько быстрых шариков, выплескивается на спальник.

– 

Твою мать! – Не переставая морщиться, говорит Валька.

Все глядят на него, потому что он впервые за поход матерится.

Лика выбирается из медвежьих объятий Графа, который, кажется, спит. Лезет в свой зеленый, пахнущий сыростью, салом и шоколадом мешок с заначками и достает оттуда полплитки «Аленки». Она ненавидит шоколад «Аленка», но разворачивает мокрую обертку и с каким-то мазохистическим наслаждением отправляет в рот, прожевывает и проглатывает твердые коричневые квадратики. Несколько кусочков она кладет в рот Графу. Он с улыбкой прожевывает их и спит дальше.

– Ему теперь уже больше не снились ни бури, ни женщины, ни великие события, ни огромные рыбы, ни драки, ни состязания в силе, ни жена. Ему снились только далекие страны и львята, выходящие на берег. Словно котята, они резвились в сумеречной мгле, и он любил их так же, как любил мальчика. Но мальчик ему никогда не снился.

– Дай я почитаю, – говорит Андраш, – ты уже хрипишь.

Виталик отпускает Надюху, отдает Андрашу книжку, а сам подползает к печке. Андраш начинает читать, по-ученически старательно и выразительно.

– Они пошли вниз по дороге к хижине старика, и по всей дороге в темноте шли босые люди, таща мачты для своих лодок.

Виталик разжигает печку. На его лице отражается пламя. Он сосредоточенно вглядывается вовнутрь железной коробки, наклоняет голову вбок и аккуратно просовывает в дверцу маленькое полешко.

– Зря дрова жжете, – внезапно подает голос Капец. – Осталось на пару едок. А нам тут еще сидеть и сидеть.

– У нас еще есть газ, – спокойно отвечает ему Виталик. – Мы же не собираемся сидеть здесь вечно.

– Придя в хижину, мальчик взял корзину с мотками лески, гарпун и багор, а старик взвалил на плечо мачту с обернутым вокруг нее парусом.

– Хочешь кофе? – спросил мальчик.

– Эх, щас бы кофе… – мечтательно потягивается Валька.

– Скоро супчик сделаем, – отвечает Виталик.

– Сначала положим снасти в лодку, а потом выпьем кофе, – читает Андраш и смотрит на Вальку.29

В палатке становится теплее. Теплый воздух сначала касается мокрых ноздрей, затем разливается в легкие. Самое приятное ощущение за последние четыре часа, когда не топили печку. Граф предвкушает горячий чай с шестью, а может быть и с восьмью кусочками сахара.

XXI

Буран продолжался всю ночь. Не закончился он и утром. На газу сделали завтрак. Вопреки всеобщему подавленному настроению и тотальному отсутствию реакции на шутки, Андраш продолжал острить, будто это было его основной обязанностью.

– В эфире программа «Времена» и я, Владимир Познер. Уже три дня идут обильные снегопады, а у нас впереди лавиноопасный перевал. Скажите, господин Граф, вы не видите здесь некоторого противоречия?

– Нет, – ответил Граф. – Пурга – это штатная ситуация .

– Господин Айдаров, вы разделяете мнение графа Бессонова?

– Абсолютно.

– А что же думает оппозиция?

– Я размышляю о том, как нам остаться в живых, – разглядывая содержимое миски, ответил Капец.

– 

Леш, – Виталик внимательно посмотрел на Графа, – а что ты думаешь насчет запасного варианта?