Помоги проекту - поделись книгой:
– Невозможный и Желанный… – задумчиво произнес Граф. – Классные названия перевалов!
– В точку! – воскликнул Андраш, хлопнув его по плечу, – сегодня мы прошли Невозможный!
Виталик разливал.
– За Невозможный! – объявил Граф, – ка-ак…
– Жахнем, жахнем, жахнем!! – подхватила группа.
– Ну что, господа, – продолжал Граф, когда все утихомирились, – переходим к новому этапу маршрута. Отныне вокруг никого нет. И никогда еще не было.
Агзу смотрел на Графа и улыбался. «Проникся, наконец, пацан?». Граф подмигнул ему. Валька подмигнул в ответ. Неловко так, сначала одним глазом, потом другим. Потом выпил, чтобы сгладить неловкость.
– Полезли в пекло, – прокашлявшись, но все еще хрипя, сказал Капец. – Как выбираться будем?
– Как-как, – ответил Граф, – через Желанный. Он ведь теперь Желанный?
– Желанный, очень желанный! – поддержал его Андраш.
– Мы про него ничего не знаем, – глядя себе в миску, продолжал Капец, – ни-че-го.
– Слушай, это первопроход, не так ли? – Граф почти ерничал, почти издевался. – Не сможем пройти – повернем обратно. Разве не так обычно делается?
– Так.
…Личка выползла посмотреть на звезды. Граф вывалился за ней.
– Не ходи далеко.
– Почему? Здесь ни трещин20, ни медведей.
– Откуда ты знаешь? Ты здесь никогда не была.
– Ты тоже!
– Я пойду с тобой.
Не дожидаясь согласия, Граф пошел по ее маленьким следам, по зафирнованному 21 снегу. Она шла долго. Целую вечность. «Первый раз иду за ней, – подумал Граф. – Обычно наоборот».
– Куда ты так топишь? – взмолился Граф.
Лика остановилась и устремила на него свои раскосые глаза.
– Я хочу пройти дальше в сторону перевала. Я хочу быть первой, кто ступал по этой земле. Мне нравится это ощущение.
– Выходи завтра первой! – Граф изобразил рукой жест великодушия, – первой зайдешь на перевал!
– Идет, – вызывающе ответила Личка, – не зря я в тебя влюбилась!
Крикнув эти слова, она побежала дальше.
– Постой, – крикнул Граф, смеясь, – постой! – он упал на колени, паясничая, – я не могу за тобой угнаться!
Он стоял на коленях и смотрел наверх. Звезды кружились. Личка убегала. Вселенная тоже вертелась. Жизнь стремительно летела то ли вперед, то ли назад. Все было по-настоящему. Она, Личка, реально существовала. Граф не помнил, сколько времени прошло, но он провел его в абсолютном блаженстве. Лика вернулась.
– Ты чего? Простудишь колени.
– У меня наколенники… Лик?
– Что?
– Почему ты в меня влюбилась?
– Что за глупый вопрос.
– Нормальный вопрос. Я же старый… И стремный…
– Не знаю, – глядя на него сверху, произнесла Лика, – Наверное, потому что очень люблю горы. А ты крутой альпинист, лыжник. Много где побывал.
– Это было давно, – мягко сказал Граф.
– Это не важно, – Лика скрестила руки на груди, потом, словно передумав, положила их Графу на предплечья, посмотрела в глаза, – важно, что все это в тебе. Каждая вершина, воздух, снег. Все это внутри тебя. Этого не отнимешь.
Граф смутился. Опустил голову, обнял Личкины колени. В закрытых глазах продолжало кружиться небо. Открыв глаза, снова посмотрел на Личку. Она глядела насмешливо. Она всегда глядела насмешливо.
– О горы-горы, седые пряди, о горы-горы, я ваш арестант… Моя жена говорит, что я убегаю в горы, потому что не могу найти себя в нормальной жизни.
– А я, – засмеялась Личка, – я, наоборот, здесь вбегаю в свою жизнь.
А потом спросила серьезно:
– Тебя жена любит?
– Конечно.
– Тогда почему все время пилит?
– Много ты знаешь о семейной жизни, – запрокинув голову, нетрезво засмеялся Граф, – я сразу напрягусь, если она меня пилить перестанет!
Лика не смеялась.
– Это правда, что ты обещал ей, что это твой последний поход?
– Правда, – внезапно серьезно ответил Граф. – Буду искать себя в нормальной жизни.
– Не поздно ли в сорок лет?
– Наверное, поздно. Но я буду стараться.
– Руки больше не распускай, – Лика прищурила глаза, и в свете восходящей луны они показались Графу волчьими.
– Замерзнешь.
– Уж лучше мерзнуть, – сплюнула Лика и быстро пошла к палатке.
Почти двое суток я спал, восстанавливая силы после драки. Один раз проснулся и подъел оставленную медведем человеческую еду. Не слишком вкусно, но ни на что другое не было сил. Медведь оставил на мне свой отпечаток. Рана была небольшая, но саднила. Мне требовалось время, чтобы ее залечить.
Отоспавшись, я принялся за дела. Надо было завершить начатое. Медведь лежал нетронутый, широко раскинув лапы. Я не испытывал ненависти к поверженному врагу, мне было жаль его. Я также не испытывал никакой бравады. Да, он был сильным соперником, но победа над ним не принесла радости. Наверное, я понял, что повзрослел, и это меня огорчало. Я стал суровее и строже к себе. Долго стоял над тушей. То ли думал, то ли тупил… Затем долго и скрупулезно расчленял. Этот процесс занял у меня целый день. Медвежье мясо и кровь не слишком вкусны, однако, съев его сердце, я почувствовал сильный прилив энергии. Она колыхалась и пульсировала во мне.
Раскидав расчлененного медведя вокруг берлоги (так я показывал всем в лесу, кто теперь настоящий хозяин), я занялся человеком. Часть его обглоданных костей уже лежало в берлоге. Я откопал из-под снега и хвороста остальное – косматую удэгейскую голову и конечности, и отнес их в берлогу. Даже наскоро состряпанное, жилище медведя было для меня весьма просторным. Я внимательно проверил снаружи, не забыл ли там ничего из человеческих останков. Сходил к камню под кедром, нашел там оброненный то ли человеком, то ли уже медведем, оберег – большую деревянную куклу с выражением то ли паники, то ли экстаза на лице – и отнес ее в берлогу, которая стала теперь могилой. Затем я натащил стланика и загородил им вход, зацементировав сверху снегом. Кем бы ни был этот человек, я хотел похоронить его по-людски.
До больного кстати были эти слова из старой песенки, как будто сам он их написал в каком-то бреду болезненном. Граф чеканил шаги, тропя, словно робот, преисполненный энергией, весь в своих мыслях, тело движется вперед, мысли убегают назад.
Ну что она на меня набросилась? Был я, был в таких местах и временах, где все было по-настоящему. Ощущение было такое, что все по-настоящему. Но это все настроения, ощущения… Нету, нет ее, истины! А тогда, тогда мне казалось, что истина – не пустое слово, придуманное, чтобы заменить им что-то, чего нельзя ни потрогать, ни познать. Там, на высоте23, все было настоящим. И ощущение «настоящего» достигалось, заслуживалось упорным трудом, многодневными лишениями. Я научился преодолевать боль, страх, усталость – чтобы попасть туда, где бывали лишь единицы.
Но, кажется, я не понимал истинной ценности этих мест. Мест, куда тяжело попасть. Мною двигало желание победить, мной двигало тщеславие. Не лучшее качество, однозначно… Мои друзья, моя команда. Мне было хорошо с ними, но, по сути, они были для меня лишь инструментами для достижения цели. Я и сам был инструментом… И только теперь, когда инструмент поизносился (он усмехнулся собственной шутке юмора), я стал понемногу понимать, как на самом деле дороги мне все эти места и эти люди рядом со мной. Как бережно к ним надо относиться. Этот снег, это солнце, эти непостижимо прекрасные горы вдали. Эта девочка… Они непостижимы не потому, что на них нельзя попасть, а потому, что их настоящую красоту невозможно постичь…
– Привал! – крикнул Агзу.
Граф поморщился, будто стесняясь своих мыслей, скинул рюкзак и сел на него. Нынче пуржило меньше. Крупные хлопья лениво падали с неба, впереди отчетливо был виден Желанный перевал. На вид он казался довольно простым. Длинный пологий снежный склон уходил вверх, сколько следовал глаз. Кое-где на нем виднелись камни и лбы, над которыми даже чернела какая-то растительность. На самом верху (это можно было увидеть, когда ветер сдирал с вершин зацепившиеся облака, одновременно обнажая над головой куски нежно-голубого неба)… Так вот, наверху этот бесконечный неопределенного угла склон упирался в скальную стенку. Едва завидев ее, Граф стал с тревогой искать в ней проход, щель, выщерблину.
– Твою мать, последний батон колбасы! – Андраш в сердцах треснул кулаком по санкам, так, что те аж подпрыгнули.
– Не понял, – Граф выстегнулся из креплений и, меся снежную кашу, подошел к санкам. – Слушайте! – крикнул он, не скрывая раздражения, – давайте либо узлы учиться вязать, либо ничего ценного в санки не кладите.
– Я хорошо завязал. Они были завязаны, но колбаса исчезла.
– Что-то фигня какая-то происходит, – пробасила Надюха, глядя на Капца, курившего Андрашевскую сигарету и философски глядящего в цирк.
Личка тоже рылась в санках.
– Ребят, у меня исчез пеммикан24. Ткань порвана, как будто кто-то прогрыз. С утра припорошено было, я не заметила.
– Так, давайте подсчитаем наши потери, – в неловкости стоя у Андрашевских санок и почесывая под шапкой затылок, – виновато произнес Граф. – Не хватает колбасы на три едки, пеммикана на две, сникерсов на три. Придется ужаться!
– Не к добру это… – снова сказал Капец.
– В лагере проведем перерасчет продуктов, – продолжал Граф уверенней, оглядывая глазами группу. – Пойдемте дальше, погода портится.
– Вот именно, – глядя под ноги, сказал Капец.
Виталик наконец пошел тропить, за ним, по привычке, Агзу, потом Андраш и девчонки. Граф пропустил всех вперед и отвернулся отлить. Капец ждал. Затем они вместе пошли дальше по лыжне. Спустя какое-то время Граф обернулся и на ходу проговорил:
– Кто-то пиздит наши продукты, Юр. Если это зверь, то очень странный зверь. Не ест крупу, но ест шоколадки. И прячет обертки.
– Ты думаешь…– с нехорошей тревогой глянул на него Капец.
– Кто-то тырит еду и тайком ест, – кивнул Граф. – Но я ума не приложу, кто.
Он продолжил двигать лыжами и говорил на ходу, периодически оборачиваясь к напарнику.
– Я пару дней слежу за тем, кто как ест. Мы все опытные, понимаем, что сулит группе коллективное голодание… Личка и так половину своей еды мне отдает, Агзу вроде тоже не показывает истерического голода… – он усмехнулся, – может, как раз потому, что сникерсами подпитывается, пока срет.
Вдруг Капец обогнал его и преградил дорогу.
– Может это кто-то… – он приблизился вплотную к Графу, взял его за куртку и зашептал, – не из нашей группы?
Бессонов внимательно изучал его лицо. Ледяные глаза, тревожный прищур. Он не любил Капца за эти ледяные глаза, но давно к ним привык. Человек титанического здоровья и воли, всегда спокойный и исполнительный, сейчас казался неузнаваемым.
– Юрк, ты что? Давай начистоту.
– Что что. Мы с тобой не первый раз в горах и знаем, что бывает всякое.
Граф никогда не заострял внимания на Юрке. Они вместе сходили больше десяти походов – это были самые сложные походы в жизни Бессонова – и при этом почти не общались. Граф взял его в команду, потому что…
Нет, здесь лучше всего написать о том, как именно Граф набирал команду, теперь затерянную в снегах никому неизвестного цирка. Сначала он обзвонил «костяк» – тех, с которыми ходил в группе Томилина, а потом и в своей. Тех, кто еще не ушел из игры. Капец, Надюха и вечно молодой Андраш откликнулись первыми. Внезапно через несколько дней позвонил Виталик. Сказал, что развелся, и теперь в полном его (Графа) распоряжении. Фактически, группа была набрана, можно было расслабиться и подумать о душе – и тут к нему в клубе подошла совсем молоденькая девчонка.
– У меня четыре «пятерки», – сказала она. – Раньше я ходила с Морозовым.
– А теперь почему не идешь?
– Честно? – она спокойно посмотрела ему в глаза.
– Конечно, честно, – Граф вдруг почувствовал себя ужасно неловко.
Поделиться книгой: