Помоги проекту - поделись книгой:
— У русского человека исторически в голове всегда было предостаточно предохранителей. Мы необыкновенно долго находились под гнетом бюрократического аппарата, который начал складываться, наверное, еще при князе Владимире. И с подлинной, высокой человеческой свободой мы еще не познакомились… Хотя Россия — это квинтэссенция и высочайшей гуманности, и страдания, и понимания всего, что есть на свете…
Когда к нам приехал корреспондент АПН и попросил сделать фильм о «Памяти», я честно сказал, что делать фильм откровенно против «Памяти» не буду, поскольку это противоречит моим убеждениям. Делать «за» не буду по той же причине. Просто я противник черно-белых оценок, даже в отношении «Памяти». Я за славянофильство, но не агрессивное. За славу, величие, великолепие России. Но подумать, что ради этого могут бить детей: еврейских, армянских, молдавских… дико!
Могу, так сказать, «административно» понять тех, кто уезжает за границу. Человек должен искать, где лучше. Кто-то не может обойтись без розовой ванны, где в шампанском плавает блондинка — пусть едет, ищет. Я могу обойтись, мне лучше здесь… И весь разговор.
— Совершенно. Есть замечательная пословица: «В доме повешенного не говорят о веревке». Человек, избравший профессию репортера, именно о веревке и должен говорить в доме у повешенного. О какой интеллигентности здесь вообще может идти речь? Репортерство — страшно грубая, солдатская профессия. Когда я приезжаю на студию после дня работы в городе, у меня черные руки, потому что приходится браться за тысячи дверных ручек.
— Россия. Ее величие.
— Фильм «Чапаев». У меня перелом психологии произошел, когда я впервые в возрасте семи лет посмотрел и увидел психическую атаку каппелевцев. Я влюбился в них и с тех пор ходил специально смотреть именно на эту сцену. Я первый сделал на советском ТВ сюжет в защиту белой гвардии. Вообще, давно пора было перестать играть в эти детские игры — красные, белые. Все одинаково умирали за Россию.
— Национальная политика должна целиком перенять опыт политики, которая народилась в страшно кризисный момент России, политики Петра, политики гениальной…
— Уже невозможно было не разрушить…
— Петр принес иноземный, конечно, лапоть, но он, на удивление, впору пришелся по ноге, и теперь вообще непонятно, чей это лапоть: их или наш?
— Я почти уверен, что это было прежде всего желанием скомпрометировать честнейшего человека в глазах народа. Возможно, это были происки определенных кругов США, да и смонтировать таким образом пленку совсем нетрудно. Но в любом случае — это низость.
— Да, я делаю сюжеты о калеках, об условиях, в которых они существуют, о ветеранах войны, брошенных подыхать под забором, но называть «чернухой» сюжет о немощном старике, живущем в общественном сортире, я бы не решился! Так к «чернухе» можно отнести и нашу работу о германских и советских инвалидах войны. Как живет инвалид-побежденный и как живет инвалид-победитель. Первый обихожен, имеет громадный дом, передвигается на «мерседесе», специально для него оборудованном. А наш, победитель, ютится черт-те где, передвигается на самодельной каталке… Должен был об этом кто-то говорить? Должен!
Кстати сказать, почти всем инвалидам, бомжам и прочим героям, показанным в «600 секундах», в большей или меньшей степени была оказана помощь.
О том же, что сюжеты делались на достаточно высоком профессиональном уровне, свидетельствовало то, что наши репортажи покупались и покупаются западными телекомпаниями. Естественно, после того, как они пройдут наш эфир. Валюту, которую мы выручаем, тратим на свою экипировку. Западу мы оказались интересны и с другой стороны. Из Англии приглашение прислали, из какого-то клуба: дать свое согласие на захоронение в рыцарском склепе. С мечом в руках.
— Да, было проведено серьезное расследование и не самое приятное для нас, потому что представители прокуратуры обращались со мной довольно жестко, буквально соблюдая свои полномочия и обязанности. Были проведены экспертизы — филологические, политологические и еще черт знает какие — практически всего того, что я за предыдущие четыре года сделал, на предмет выявления там призывов к войне, разжигания национальной розни и т. п. Надо сказать, что все экспертизы (а проводились они скорее всего не друзьями) не дали для возбуждения уголовного дела никакого повода — нигде состава преступления найдено не было. И возникла официальная бумага о прекращении проверки за отсутствием состава преступления. В прокуратуру были приглашены люди, которые в течение долгого времени писали мне, и выражения типа «красный подонок» или «фашиствующий ублюдок» были самыми мягкими в этих письмах.
Прокуратура предложила мне возбудить уголовное дело в отношении этих людей за оскорбление чести и достоинства, но я, во-первых, не счел для себя возможным занимать по собственной инициативе столь серьезную организацию разными глупостями. А во-вторых, мне было настолько искренне жаль всех этих людей, что я их всех просто простил.
На этом тогда дело и кончилось, до новых доносов на меня.
— Мне, как и всем, приходилось выполнять заказы, но я брался за их выполнение, только если это не противоречило моим убеждениям. Меня много раз пытались вернуть как бы на нормальную стезю, на бомбежку того, кого надо бомбить, а не того, кого я хочу. Со мной много работали. Но от своих структур (тех, которые стоят за спиной, потому что так не бывает, чтобы не стоял никто, — иначе не удалось бы, так отчаянно хулиганя, просуществовать в эфире 6 лет) заказов не было практически никогда. Они знали, что я всегда все сделаю сам. И даже были убеждены, что меня скорее надо останавливать. Например, эти структуры всегда возмущались моему снисходительному отношению к Жириновскому и требовали прекратить освещение этой фигуры в эфире. А он был мне тогда симпатичен. Как-то подарил съемочной бригаде бутылку водки со своим портретом на этикетке и талоны на бензин (правда, на московскую заправку).
— Мне трудно быть серьезным, я человек улыбчивый. В «Вестях» тоже улыбаются, правда, после слов «в Абхазии убито 20 человек». У меня и самодовольство иногда присутствует — в зависимости от текста. А вообще улыбка — хорошая точка в передаче.
«Своеобразный "рейтинг популярности" установило среди своих собственных программ новое руководство Санкт-Петербургского телевидения: новые расценки на рекламу в программах питерского телевидения. За 30-секундный рекламный ролик в программе «600 секунд» заказчик должен заплатить 200 тысяч рублей, на втором месте "Адамово яблоко" — 144 тысячи. Замыкает тройку «призеров» информационная программа "Факт".»
(Агентство ИМА-пресс. Декабрь 1990 г.)
«КРАСТЬ ПЛОХО, СВЯТЫЕ СВЯТЫ, А ПОДОНКАМ — БОЙ!..»
— Наверное, в какой-то мере. Это неизбежно. Иначе нельзя работать. Но я никогда не забуду, что с нами творилось, когда мы снимали того, кто изнасиловал двухлетнюю девочку. Его хотелось удавить своими руками.
Но в сорока случаях из ста преступники вызывали у меня сострадание и даже уважение. Потому что очень многие наши уголовники — это не страшная сицилийская мафия, не «малина» 20‑х годов, не прожженые твари в татуировках. Это люди, которых распространенное у нас бытовое скотство довело до такого состояния, когда трудно не убить, не зарезать. Система общественной жизни их руками совершает преступления. Система вынуждает красть сахар, становиться бомжом. Он отсидел, вышел, ему нужно в двухнедельный срок устроиться на работу. А на работу не примут, если у него нет прописки, а прописки не дадут, если нет работы. И идет человек по матушке-России гулять, и навсегда выкидывается из жизни. В одном Питере бомжей, по самым скромным подсчетам, десятки тысяч…
Я не пытаюсь оправдать настоящих преступников. Просто я вижу среди них массу талантливых людей, не сумевших себя реализовать в положительном смысле. А талант такая сила, что он все равно проявится — не во благо, так во зло. Обычный уголовник зарежет одного, талантливый человек, став уголовником, зарежет тридцать. Надо проводить «облавы», что ли, на талантливых людей, надо понимать, что только ими может делаться страна, не давать им скатываться.
Бывает, конечно, соблазн дать микрофоном по голове какому-нибудь негодяю. Но профессия не позволяет. Может быть скажу возвышенно, но, показывая преступления и преступников, мы хотим вызвать к ним ненависть, а кого-то, надеемся, и остановить от злого умысла…
То есть преступников можно оценивать не только по статьям Уголовного кодекса, а можно — и нужно! — видеть за ними печальную реальность общества.
Нас иногда ругали: быстро говорим в кадре, показываем много «чернухи», лезем, куда не надо. Лезть, куда не надо, будем, пока живы. Насчет «чернухи»… Ко мне из другого города специально приехал «король валютчиков» — показать перед камерой, как совершаются фокусы с валютой. И он стопроцентно убежден, что я не приведу с собой милицию. А мне, поверьте, требуется это не ради сенсации. В этом есть еще одна черта жизни. Ее надо зафиксировать сейчас, сегодня. Никто не имеет права ограждать людей от знания, отбирать: что им нужно, что нет.
— Насколько это необходимо для дела. Как и с ГУВД, пожарными, «скорой помощью», ГАИ. Я работаю с оперативной информацией, причем опасной и сложной — в основном связанной с преступностью, которая проходила и через КГБ тоже. Причем если это не оружие, терроризм, контрабанда и еще несколько подобного рода преступлений, то сведения попадают к ним в третью очередь. Так что иногда мы перепроверяли через КГБ информацию, иногда они давали ее сами — по своей линии. И у меня там действительно были друзья, как есть они и в других службах, с которыми я работаю. И какой бы страшной очерниловкой это ни выглядело, сознаюсь: это бесконечно дорогие для меня люди. Я имею все основания говорить об их исключительной порядочности, благородстве, любви к России…
А если говорить совсем серьезно о моем отношении к КГБ, то люди, намекающие на нашу «связь», совершенно напрасно думают, что они этим меня страшно позорят. Я не балерина из Мариинского театра и не воспитательница детского сада. Я — журналист, и просто обязан быть «связан» профессионально и человечески со всеми, кто работает в сферах моих тем и интересов.
Можно взять в руки нож и произнести речь о том, какое это омерзительное оружие. Можно сказать о том, как нож удобен, и сложить в его честь панегирик. Ведь весь вопрос в том, как им пользоваться, не правда ли? Или — в чьих он руках? Нож — инструмент. И службы безопасности, разведки и контрразведки — инструмент Государственной власти. Для совершения особо сложных и точных операций. Институт, который есть в каждом государстве. Если он оказывается в руках подонка, то и используется соответствующим образом. Если в руках порядочного человека — итог работы инструмента иной.
— Что они у меня есть. Это люди, которым нельзя в силу служебного положения или общественного, а иногда и в силу личного желания «светиться» в кадре. Они делают реальную работу и получают за это деньги. У вас в газете ведь тоже существует система, когда человек пишет под псевдонимом. Есть и такие люди, кто в силу своего убеждения или, если хотите, пристрастия помогал «Секундам» бесплатно. Думаю, и у вас такие тоже есть.
— Не совсем. Если вы имеете в виду, платит им телевидение или лично я, то здесь бывает по-разному. Одной любви к Невзорову иногда недостаточно, и это нормально. Некоторые не хотят проходить по ведомости даже, скажем так, под псевдонимом, и это тоже нормально. А иногда поступает информация такого рода, что ни премии, ни оплаты сюжета для ее материальной оценки недостаточно.
— Мне сложнее изображать из себя балерину, я такой, какой есть. Это не диктат. Есть твердая дисциплина, без которой невозможно на производстве, а у нас был самый настоящий конвейер. Мы не обычная редакция, мы кончик большой политической силы. Так сложилась ситуация. Поэтому требования у меня к людям очень высокие.
— У нас иконописная мастерская, можно так сказать. Большое заблуждение, будто Рублев писал иконы. Существовал Строгановский лицевой подлинник, толстенная книга, где на пятистах листах были нанесены контуры всех икон и всех библейских сюжетов. Это было канонизировано. Иконописец брал и только раскрашивал заготовку. Так и у нас, отсебятины не требуется.
— Простая. Мы пользуемся естественными взглядами, когда не нужно изобретать велосипед. Красть плохо, предавать плохо, святые святы, а подонкам — бой. Вот наши истины. Все.
— У меня есть команда, которая работает на меня. Как-то мы сообщили об убийстве человека, решившего работать на нас: он был как раз из той организации, с которой мы воевали. Это не шуточные игры.
— Нет, но рассекречиваться некоторым приходилось. К примеру, наш товарищ Н., в скрупулезности и объективности его я был уверен, передал нам информацию, которую я без проверки на свой страх и риск выдал в эфир. На нас подали в суд, и, поскольку крыть мне было нечем, я уже был готов к тому, чтобы принести свои извинения. Но Н. решил иначе. Он пришел в суд и представил документы в нашу пользу. Суд мы выиграли, но со службы Н. пришлось уйти. Потом он у нас работал на договоре.
— Обо мне ходят легенды, что я готов пойти на все ради информации. Что ж, образ разбойника-репортера мне ближе, чем образ розово-голубого героя. То, что некоторое время назад прозвали гласностью, — та область, та земля, которая завоевывается. Земля нам абсолютно неизвестная. И первыми на разведку, на завоевание идут люди с авантюрным характером, с особым психологическим свойством натуры: им очень трудно сохранить белоснежными манжеты. И я, естественно, тоже не совершенство.
— Просто хотелось показать правду нашей жизни, жизни без прикрас. Это была попытка бросить беспристрастный и честный взгляд на происходящее в стране. Никаких политических целей мы не преследовали, в нашей редакции не было ни одного партийного сотрудника. Пресса, телевидение, я считаю, должны быть свободны и независимы. Главное условие — честность.
— Я за правду любой ценой. В борьбе со злом, я считаю, все средства хороши, лишь бы ясно высветить это зло. Некоторые коллеги обвиняют меня в неэтичности действий. А что делать? Ради правды приходится идти на все, на самые разные уловки. У меня девиз: информацию — любой ценой, либо силой, либо хитростью. К примеру, весь компромат по Ковалевскому кладбищу пришлось украсть. Папку с документами мы быстренько пересняли, буквально через десять минут она была в городской прокуратуре.
— Это и было всегда нашей целью — показать эти «болевые» точки. Мы не могли искоренить зло, а потому и не ставили себе такой задачи. Но обнаружить это явление, показать тех, его «творцов», их грязное, замаскированное нутро — к этому мы всегда стремились.
За свою жизнь я никогда не боялся, хотя мне действительно угрожали и даже пытались иногда предпринять кое-какие действия. Правда, один раз, когда столкнулся с рыночной мафией, торгующей черешней, было все-таки страшновато. Но больше не за себя, за своих сотрудников, которых я не имел права подвергать опасности. Как-то летом мы снимали скрытой камерой перекупщиков черешни. И нас засекли. К счастью, мы вовремя заметили, что нашу машину хотят поджечь. Хорошего мало — погибать от огня, да и технику жалко. Выручила рация, мы связались по ней с работниками милиции. Честно говоря, спекулянты тогда меня разочаровали: бегали вокруг нас с горящими тряпками, но так и не смогли поджечь машину. При появлении милиции они разбежались, оставив 500 ящиков черешни, которую мы затем сдали в торговые организации.
— Если его можно считать памятником, то он действительно поставлен. Я же бывший каскадер. Люблю лошадей, с детства, с семи лет, езжу верхом. Однажды, а было это на съемках фильма «Мир тебе, входящий!», мне пришлось спасать лошадей, которые по вине актера увязли в глине. Чудом удалось. Конюх на следующий день поехал на место происшествия и вылепил из глины нелепую фигуру, подписав: «Невзоров». Она стоит до сих пор. Я даже как-то носил туда цветы.
— Каждый выход в эфир, особенно когда подготовлена очередная «бомба», я сравниваю с опасным для каскадера трюком, который называется «подсечка». В этом случае всадник сам «подрывает» у коня передние ноги и в этом миг конь на скаку вместе с седоком переворачивается через голову. Около 300 раз мне удавалось исполнять этот трюк.
— Процесс «подглядывания в замочную скважину» должен быть выполнен высокопрофессионально. Зрим и силен образ, стоящий за этим словосочетанием. А если по существу, в настоящее время я не испытываю необходимости в подобном способе получения информации: у нас есть разветвленная сеть информационной разведки и большое количество помощников. Подглядывать чьими-то глазами согласен — не вижу в том ничего дурного. Ни за один сюжет «600 секунд» мне не стыдно. Что касается влезания в личную жизнь граждан и «интим» — что ж… Как-то такую попытку осуществила в отношении меня супруга Собчака, поведав в интервью газете «Смена» об обстановке моей квартиры. Выразил ей благодарность за использование любимого мной силового приема. У меня после этого оказались в отношении четы Собчаков руки развязаны. Конечно, в известной степени.
— Самой излюбленной тактикой было — включить фары и на скорости 100-110 километров в час проскочить сквозь ворота проходной. Как правило, спросить документы и куда ты едешь не успевали. Здесь главное оказаться на территории, как выйти — не столь важно. На выходе могут стоять охранники с карабинами, стрелять, делать что угодно. Меня это уже не волновало, потому что кассета вынималась из камеры и пряталась куда-нибудь одним из работающих вместе со мной в съемочной бригаде. Видеоматериал у меня все равно был.
— Конечно, нет. Но это не касалось нашего зрителя. Наши неудачи были на оперативном уровне, в случае провалов съемочных или разведывательных операций. Но у нас был настолько мощный информационный аппарат, такие крепкие съемочные бригады, что проколы случались крайне редко.
— Если мы скажем об убийстве и покажем жизнерадостное лицо следователя, мы не привьем отвращения к тому, что произошло, к факту преступления. Мне приходилось встречаться с преступниками, которые говорили, что если б они видели, до какой степени страшен бездыханный мертвый человек, то никогда в жизни не совершили бы преступления. Они не представляли себе, до какой степени глубоко и сильно действует ужас, связанный с внешним антуражем убийства. Поэтому мне кажется, что демонстрируя криминальную хронику предельно безжалостно, мы очень многих людей научили осторожности. То, что в Санкт-Петербурге живут острожнее, осторожнее знакомятся, острожнее открывают двери, — это пусть маленькая, но наша заслуга. Я не знаю, сколько жизней таким образом нам удалось сберечь.
Меня очень часто спрашивают, не считаю ли я действия программы при добывании информации безнравственными. Приведу такой пример из одной замечательной книжки. Главный герой ее по ходу сюжета убивает несколько человек, крадет деньги у своего квартирного хозяина, спит по очереди с двумя женщинами и к тому же плетет политические интриги. Его друг, хронический алкоголик, который в наше время был бы помещен в ЛТП, тоже своими руками убивает несколько человек и занимается разного рода махинациями. Второй приятель — сутенер, имеет любовницу, муж которой — парализованный, больной старик. Любовник обирает его, между делом убивает, лжет, хвастает. Четвертый тоже неприглядная личность. Затем эти четверо милых людей объединяются, чтобы убить женщину, которая была женой одного и любовницей другого. И все это — классика мировой детской литературы под названием «Три мушкетера», роман господина Дюма.
Если разложить все это по статьям уголовного кодекса, то каждому из них можно дать лет по пятнадцать строгого режима, и то лишь учитывая принцип поглощения одной статьи другой. Но оказывается, что эта книга может воспитывать и благородство. Поэтому разговор о нравственности и безнравственности имеет свою специфику, если дело касается репортерской работы.
ЛОБОВАЯ АТАКА НА ВЛАСТЬ: ЛЕНСОВЕТ
«…В дворцовых курилках Мариинского клянут «Депутатскую рулетку» Невзорова. По слухам, единственным выходом «счастливцам», угодившим в барабан рулетки, видится: захватить Невзорова, вывезти в Прибалтику и сдать его, допустим, прокуратуре Латвии. А там… был бы человек из России, а статья найдется.»
— Наши депутаты, видимо, полагали, что если «600 секунд» симпатизировали демократам во время избирательной компании, то, казалось бы, сам Бог велел «600 секундам» быть на их стороне, когда они пришли к власти. Но этого не произошло. Мы, как и все питерцы, ждали, что власть сумеет о себе заявить. Ну а символом ее бездеятельности стал флаг Российской Федерации, который висел над зданием Ленсовета вверх ногами. Что мы и показали с соответствующим комментарием! Вот тут-то и состоялся залповый выброс на «600 секунд», затмивший все предыдущие. «600 секунд» и ваш покорный слуга стали притчей во языцех у так называемой демократической печати: мол, Невзоров тешит свои амбиции, наживает политический капитал и прочее…
— Разве это нормально, когда депутаты, положив себе более чем приличные оклады, не выполняют своих обязанностей?! Невозможно собрать кворум, невозможно решать никакие вопросы, а ведь город-то — умирает! И что характерно: стоило задеть Ленсовет, как вдруг заработала его комиссия по гласности, которая начала ходить за мной по пятам. А зачем она нужна вообще? Ведь есть закон о средствах массовой информации, где все четко расписано. Но нет, закона мало! Нужна именно своя команда, которая могла бы в нужный момент придушить неугодного журналиста, программу, газету. Природа власти — одинакова! Никакая власть не терпит критики. Ни коммунисты, ни демократы. Отсюда вывод: журналист должен быть в конфронтации с любой властью, держать ее на прицеле, выявлять ее негативные стороны и информировать общественность, которая в свою очередь должна принимать меры к власти согласно узаконенным процедурам. Иначе толку не будет.
— Ее лозунговые цели мне, естественно, известны. Но в обществе принято оценивать людей не по лозунгам, а по реальным делам. На мой взгляд, произошла подмена понятий, извращение тех функций, которые эта комиссия взяла на себя официально. В конечном итоге мы получили некую разновидность инквизиции в рамках цензуры. То есть у членов этой комиссии верх взяло не высокое чувство ответственности, а мелочное, я бы бы даже сказал неприличное чувство мести.
Поделиться книгой: