Помоги проекту - поделись книгой:
Чем мы ценны? Тем, что мы чуть-чуть опережаем события. Мы начали громить Ленсовет, когда главной особенностью прессы, ее основной реакцией на появление Ленсовета еще было либо тихое умиление, либо робкое оскаливание зубов. Мы впервые провели анализ их деятельности, результативности и первые стали доводить до сведения избирателей факты, по сути, обмана народа народными избранниками. И вот сейчас люди уже на своей шкуре почувствовали, кто есть кто в Мариинском дворце.
С комиссией по гласности — то же самое: мы опять опережаем, вернее стремимся опередить события. Если мы сейчас не успеем этого сделать, то потом и нам, и вам, и всем другим журналистам в других газетах просто закроют рот. Лица, из которых состоит этот «цензурный комитет», не вызывают у меня ни профессионального, ни человеческого доверия. Ни малейшего!
— Тем более журналисты! Которые с такой замечательной легкостью, в общем-то, порывают со своей профессией ради чиновничье-государственно-комиссионно-депутатского, тусовочного какого-то дела. Тот же Сергей Сергеевич Дегтярев, к примеру… Вот что вы, как журналист, скажете о нем?
— Совершенно верно, но если именно такие люди составляют комиссию по гласности, люди с такого рода «направлениями» и понятиями о порядочности, то мне понятно, какого толка цензура будет всем нам обеспечена! Вторая сторона — уровень. Помните робкие намеки на мое отношение «к некой могущественной организации», понятное дело, к КГБ? Встретил я как-то того депутата. Спрашиваю: почему конкретно организация не названа? Отвечает: я не могу назвать организацию, потому что не могу пойти в КГБ и попросить справку, работаете вы там или нет. То есть я не могу этого доказать… Понимаете разницу? Чтобы журналист заявил гласно о чем-либо, он должен иметь на руках официальный документ. А им достаточно догадок. И, к сожалению, таков у них стиль работы вообще: слежка, домыслы, стремление «укоротить». Ну какое дело комиссии по гласности до моих встреч с рабочими на предприятиях?!
— Дело не в боязни, а в недопустимости и ненужности этой особого рода инквизиции и двойной цензуры. Вспомните, когда я клевал партаппарат, это им нравилось безумно! Всем! И когда я громил старый исполком, и когда жертвой был тот же самый Владимир Яковлевич Ходырев. Но как только сами «демократы» оказались в той же самой роли, тут же воспользовались своими, наверное, более серьезными возможностями, чем были у старого аппарата, чтобы все это подавить. Последней же каплей стал проект телевидения, представленный неким В. Соловьевым и комиссией по гласности поддержанный. Вот тут уж я почувствовал настоящую опасность, после чего и обратился с призывом поддержать программу.
Как сказано в «Смене», комиссия по гласности сочла этот проект «более демократичным». Что значит — более «демократичным»? По этому проекту телевидение дробится и превращается из силы, формирующей общественное мнение, в кучку разрозненных редакций, у которых могут либо взять, либо не взять материал. Кто это решает? Наблюдательная комиссия — один из главных органов будущей структуры телевидения, куда, как скромно сказано, войдут «и народные депутаты». По-моему, здесь все ясно! Все, что не по душе «и народным депутатам», в эфир просто не попадет. Пока же ни один «и народный депутат» из комиссии по гласности в «Секундах» не появился, пока те же упреки сыпятся в коридорах при случайных встречах. Интерес к программе у них возникает пока лишь в тех случаях, когда задет «свой» и необходимо «сохранить лицо».
— Не инструмент, а нечто более смешное, родившееся на гребне нашего смутного времени. Это бутафория. При наличии диктатуры партии Советы не работали, но существовали таким хитрым образом, что их бездеятельность была незаметна. Сейчас, когда партия отступила, их бездеятельность стала очевидна. Все будет рушиться, сгнивать и умирать, а они будут держаться за свои оклады и мандаты, за свою бутафорскую власть, болтать и ничего не делать, пользуясь крохами тех привилегий, которыми располагали их предшественники, столь громко осуждаемые ими раньше… Думаю, вряд ли найдется в их среде охотник сдать мандат и пройти перевыборы…
Дело еще и в том, что, согласно социологическим исследованиям, народ понял — он совершил ошибку, и теперь эти люди, которые называются народными депутатами, не представляют собой никого. Они выступают исключительно от своего имени и несут порой такую ахинею, что слушать их, конечно, страшно.
Они заполонили собой эфир радио, экраны телевизоров, страницы газет. Но это не мнение народа, не мнение города. Это, так сказать, самодеятельно высказанное мнение людей, которые в большинстве своем профессионально не состоялись и решили пойти в депутаты. Помните, когда к нам приезжали американские делегации, им показывали первый компьютеризированный класс? На парте стояли два спаренных компьютера. С одной стороны сидел учитель, с другой — ученик. Оба бодро тыкали пальцами в клавиши, на экране монитора выскакивали цыфирки, но пульт ученика был бутофорским. А что было бы, если бы учитель встал и отошел?.. Аналогична и нынешняя ситуация. Взрослый отошел, а ученик остался. И уже понятно: с какими бы помыслами ни тыкал «ученик» в клавиши, результата не будет. Поэтому коммунисты с такой легкостью и отошли от власти. Доведя страну почти до предела, они ушли в сторону, оставив разбираться с последствиями разгрома кучке так называемых демократов.
— Безусловно, там есть порядочные и достойные люди. Но главная их беда — им никогда не договориться между собой! Идет борьба самолюбий, амбиций, фракций и партий, и это для них важнее, чем судьба города. Да будь сделаны хоть какие-то реальные шаги на пользу людям, я, безусловно, поддержал бы их! У нас была мысль сделать программу НТК «Депутаты», то есть дать возможность высказываться нормальным, живым, честным людям с мандатами. Тем, которые ходят по квартирам униженных и оскорбленных, сталкиваются с проблемами коммуналок, грязью, разрухой, нищетой, несчастнейшими нашими стариками. Таких надо поддерживать, потому что они заняты реальным делом, а не болтовней. Но они — только редкие светлые лучики, не делающие основной погоды.
Мы не выкладываем процентов семьдесят имеющейся информации, потому что в Ленсовете вместе с людьми, которые хотят всего только для себя, хотят только власти, только дестабилизации обстановки, голода, разрухи и собственного сияния на фоне этого, там есть приблизительно сто нормальных людей. Это работники органов, недобитые, прошу прощения, партаппаратчики, которые стали нормальными от испуга, кагэбэшники, военные и просто нормальные люди. Все остальные — 200 человек — это публика тяжелая, это Народный фронт. 100 человек просто никогда не ходят… Перевес в 100 голосов над любым здравым начинанием всегда в Ленсовете будет…
…Как дальше нам жить с этой выбранной вами и нами компанией — я не знаю. И другого выхода, кроме как отзывать Ленсовет и каким-то образом передать власть промышленности, я не знаю. Либо — организовать временное правительство города в лице представителей районных депутатов с призывом облсовета, в котором действительно много нормальных людей.
А что касается моего отношения… Я — не исключение из правил. Я так же, как и вы, как и многие другие, думал, что помогаю прийти к реальной власти настоящим людям. Понадобилось время, чтобы на примере собственной судьбы и судьбы города убедиться в собственной ошибке. Не исключено, что в конце концов они поймут: их благополучие зависит от благополучия города. Вот тогда я и стану помогать всему Ленсовету в целом. Но, честно говоря, надежды все меньше…
ЛОБОВАЯ АТАКА НА ВЛАСТЬ: СОБЧАК
«Это — передача, которая делает лицо нашего телевидения… Наконец, передача; которая дает право Ленинградскому телевидению именоваться действительно независимым.»
«Я ни разу не слышала от Александра Глебовича выпадов против Ленсовета вообще. Его критика направлена в адрес конкретных депутатов, которые ведут себя не слишком достойно. Когда тот же Невзоров приводил подобные факты из жизни обкома партии — все были довольны. Почему же он должен молчать о Ленсовете?»
— Я никаких больше отношений с Собчаком не поддерживаю и, честно говоря, поддерживать не буду. Потому что чем больше ценишь человека, тем сильнее разочаровываешься в нем, когда выясняешь, что он не достоин уважения ни как юрист, ни как политик, ни просто как человек. Как юрист Собчак, с моей точки зрения, уважения не заслуживает, поскольку, имея юридически элементарную ситуацию, в ней не разобрался. Есть две стороны — армия и литовские националистические силы, те и другие обвиняются в преступлении ночью в Вильнюсе. Известно, что обе стороны были вооружены. Ни чья вина еще не доказана, нет ни показаний, ни экспертиз, а Собчак позволяет себе априорно выносить приговор армии. Армии, которой это не нужно, которая не способна этого совершить, потому как — я это хорошо знаю — в ней каждый трясется, чтобы не поставить лишнего синяка кому-нибудь при разгоне действительно серьезных формирований, загромождающих дороги, учиняющих беспорядки. Я знаю, как в армии болезненно это переживают. С другой стороны, мне абсолютно ясно, что трупы кому-то были нужны. Известно, что Гитлер в свое время бомбил собственные города, чтобы иметь прецедент повозмущаться и устроить истерику на весь мир. Поэтому юрист Собчак, который выступил с обвинениями армии, не имея доказательств, конечно, юрист плохой.
Что касается политики, то как я могу воспринимать всерьез политика, однозначно выступающего на стороне сил, стремящихся к раздиранию Союза, то есть к несчастьям, к массовой эмиграции, к гражданской войне, к крови, ко всем тем жутким последствиям, которые последуют вслед за депортацией к нам из этих так называемых республик русскоязычных граждан. Как я могу к нему относиться после этого? Это предательство наших дедов, прадедов, Суворова, Кутузова, кого угодно, это предательство тех ста тридцати семи тысяч русских солдат, советских солдат, наших, если угодно, кости которых лежат в земле Прибалтики. Бак я могу относиться к нему как политику?..
А как к человеку у меня к нему тоже отношение однозначно скверное. Он вслух, в печати долго говорил про то, что самым лучшим моим репортажем является репортаж о событиях в Молдове, где образовалась русскоязычная Приднестровская республика и где люди право жить под красным флагом отстаивают с оружием в руках. И он тогда все это долго превозносил. Но когда я привез из Литвы материал в принципе о том же, что право жить там под красным флагом люди отстаивают с оружием в руках, выяснилось, что это, по мнению Собчака, ужасно и этого он никогда не поймет. То есть это человек, который способен два раза в течение дня поменять свою точку зрения. Уважения к таким людям у меня нет.
Переломной в отношениях с Собчаком стала программа «Власть». Естественно, Анатолий Александрович был в курсе всего, и поэтому, хотя я привык к плевкам в лицо, привык к тому, что меня предают люди очень близкие, люди, которые мне были кое-чем обязаны, но я все-таки вздрогнул, когда узнал о его реакции на программу, к тому же обнаруженной перед широкой публикой. А потом меня позабавила ситуация при презентации фонда телемарафона «Возрождение»… Мне было интересно: поздоровается он со мной или не поздоровается. Выходит… и дальше была сцена, которая меня тогда совершенно потрясла: он оглянулся назад, посмотрел быстренько по сторонам, незаметно сунул руку и побежал дальше — как будто бы даже и не здоровался. Я добродушный человек и довольно легко все прощаю, но когда я вижу откровенную демонстрацию либо трусости, либо слабости…
— Дело в первую очередь в Собчаке. Когда я делал первую серию «Власти», где Собчак подан был не просто положительно, а даже героически, это был со стороны «Секунд» жест милосердия: он был один, его травили, травили жестоко, в любую минуту ему мог быть объявлен вотум недоверия со стороны депутатов и он мог оказаться вообще никем. По сути, это он через своего помощника попросил о помощи. И мы ему помогли, как поможем любому, кто окажется в таком же положении.
А теперь я точно знаю, что он — выразитель интересов того класса, в который, например, я и вы никогда не попадем — в те два процента так называемых бизнесменов, а по моему переводу — спекулянтов, которые сейчас, по сути, захватили власть в стране и имеют своих, скажем так, марионеток, через которых и осуществляют все функции государственного властвования.
Я уверенно могу предречь его очень печальную судьбу, потому что прозрение уже наступает. И могу сказать, что, когда ему будет совсем плохо, я ему опять помогу, несмотря ни на что. Почему? Наша профессия такова, что надо быть на стороне униженных и оскорбленных, а он от этого не так уж далек.
— Понимать так, что сейчас, в принципе, могут издаваться любые приказы. Пожалуйста! Если у них все в порядке с бумагой и лентами для пишущих машинок, они могут даже издать приказ перекрасить земной шар, скажем, в лиловый цвет. Ведь все их приказы ни малейшего отношения к жизни не имеют (кстати, как и речи Собчака). Поэтому, что бы они там ни приказывали, мы выходить в эфир будем, а я, как главный редактор, буду действовать так, как считаю нужным. Что же касается разного рода претензий ко мне, то пусть люди, которые сейчас считают себя руководством телевидения, сделают хотя бы одну приличную передачу, а уж потом говорят со мной на эту тему.
— Понимаете, я Собчака-то серьезным человеком вообще не считаю. Полагаю, нельзя всерьез говорить о политическом деятеле Собчаке. Мы сейчас имеет дело с определенного рода политическим шарлатанством, мелким притом, поскольку известно, что значительную часть рейтинга этот человек сделал себе на тбилисской трагедии. Именно с легкой руки этого депутатского расследования пошла версия о том, будто в Тбилиси солдатами были убиты мирные жители. Теперь уже существуют неопровержимые документы — Прокуратурой СССР закончено следствие, закончены экспертизы — и совершенно понятно всем: ни один человек в Тбилиси ни от саперных лопаток, ни от армейского оружия или газов не погиб. Следовательно, мы имеем дело с обманом миллионов.
— Очередной обман. Дело в том, что юрист он — никакой, даже хуже, чем никакой. Представьте: Собчак всю жизнь прозанимался хозяйственным правом, то есть предметом фиктивным, самым болезненным и кошмарным в нашей экономике, чего он и сам не отрицает. Де-факто хозяйственного права как такового у нас не было, и защищать докторскую диссертацию о хозяйственном праве, как о чем-то существующем, мог позволить себе лишь абсолютно безнравственный человек.
— Что же, все логично, все в духе Собчака, ему надо было стать народным депутатом, обрести необходимый имидж.
БЛИЦ-ИНТЕРВЬЮ СЛУЖБЫ ИНФОРМАЦИИ
— Кого вы видите своим преемником на посту мэра?
— Себя.
— Будет ли Александр Невзоров возглавлять Петербургское телевидение?
— Надеюсь, что нет…»
(«А Собчак-то в жизни лучше, чем в телевизоре»./ Интервью с мэром Санкт-Петербурга/ «Час пик», 25 февраля 1905 года)
НОЧЬ НА 13 ДЕКАБРЯ 1990 ГОДА (Выстрел на пустыре)
Телефонный звонок…
Обычная история, ничем не интересная…
Мужчина говорит о документах, которые у него есть и которые разоблачают финансовые злоупотребления. Предлагает встретиться на открытом пустыре.
Минуту спустя звонит снова и объясняет, что сам не сможет подойти, слишком опасно, а пришлет двенадцатилетнего мальчика, с которым передаст документы, что его легко опознать — он будет с собакой. Попросил одному, чтобы мальчик не боялся.
Нужно ехать. Разумеется, не одному, а с Димой Михаилом Ермоловым. Без друзей не передвигаюсь. С собой беру только газовый пистолет, полагая и в самом деле встретить маленького мальчика с собакой.
Далее — согласовываем место.
Встречаемся на краю пустыря, рядом с развалинами дома. Ничего не видно. Думаю, что мальчик прячется рядом. Оставляю Диму и Михаила ждать в машине. Следую к дому, прохожу приблизительно сто метров. Из затемненных развалин появляется мужчина. Приятное лицо, миролюбивый взгляд.
Он подошел и протянул руку. В руке — что-то, завернутое в тряпку. Сперва подумалось, что это документы. Затем почуял — оружие. Так много имел дела с ним, что, признаюсь, определяю его, словно по запаху, где угодно.
Как только опустил руку в карман за газовым пистолетом, тряпка в центре вспыхнула. Уже падая, я выстрелил. Мужчина побежал прочь.
Почувствовал, как что-то ударило сквозь куртку. Увидев силуэт стрелявшего, понял, что жив. Как во хмелю дотащился до машины. Не знаю, почему, но там выстрела не слышали. Хотя, возможно, слышать и не могли: пистолет, вероятно, был с глушителем.
Лежа на операционном столе, когда обрабатывали огнестрельную рану, ощущал — будто отщепляли волокно. Это напоминало прядение: хирург прял спицей с ниткой вокруг. И потом не мог вспомнить — был он смуглый или светлый?
Затем опять — затмение.
Вскоре после покушения позвонили в милицейскую часть, и этот разговор записали на магнитофон. Мужской голос доложил: «Первая пуля прошла мимо, но вторая наверняка попадет в цель»…
В клинике оставался недолго, болезнь мешала работать. Да и оказаться там помогла известность тележурналиста, хотя и подстреленного, — а попасть туда ждала и очередь тяжелораненных солдат, в стране по окраинам шла война.
Преступник позже объявился сам. Приходил на студию, на вахту, рассказал, кто и сколько ему заплатил. Я в это время был в Вильнюсе. Его попросили прийти на следующий день к семи часам, но он не появился.
Через некоторое время в скандально известной газете «Смена» появился материал под названием «Золотая пуля». По мнению авторов, никакого покушения не было, а все произошедшее на пустыре вечером 12 декабря 1990 года, было не чем иным как инсценировкой. Вот что тогда по этому поводу сказала в беседе с корреспондентом газеты «Криминальный вестник» литературный редактор телепрограммы «600 секунд» Людмила Щукина:
«Я думаю, что этот материал был заказан «Смене». Невзоров сейчас становится заметной политической фигурой. И именно сейчас, когда наша страна находится накануне социальных потрясений, кое-кому необходимо дискредитировать его в глазах народа. Лги больше — что нибудь да останется. Так работала геббельсовская пресса, так работает, к сожалению, и наша постперестроечная… У всей этой компании старые счеты с Невзоровым. Основными авторами являются Андрей Константинов и Алексей Воловиков — в настоящее время корреспондент радиостанции «Свобода». И вот ведь что удивительно. Авторы в своей публикации используют некоторые документы (о квартире Невзорова, и т. п.) из того комплекта, который был изготовлен в свое время, надо полагать, в обкоме КПСС. Но даже аппаратчики отказались тогда использовать компромат против Невзорова. И вот по наследству к новым питерским властям попали эти документы.
Часть данных, опубликованных в «Смене», попала туда прямо из уголовного дела. Но как же тогда понимать тайну следствия?
Что касается роли Борисоглебского — то это был обычный завхоз, который использовал Невзорова, его талант, для того, чтобы упрочить свое благосостояние. Он просто, просим прощения, вор, и его место в тюрьме — это мнение многих. Нашу редакцию он ограбил полностью. Когда Невзоров приехал в Канны во Францию, то выяснилось, что там уже идут наши передачи. Продал их туда Борисоглебский. И в день покушения он вел себя очень странно. У нас все прямо считали его информатором КГБ. Когда я спросила об этом у Невзорова, то тот ответил — не будет этого, так будет другой. Уж лучше знать — кто есть кто.»
По поводу происшедшего дал свой комментарий и врач-паталогоанатом Алексей Мусаков:
«Область, в которую был направлен выстрел, обладает некоторыми анатомическими особенностями, из-за которых очень трудно в темноте, через одежду рассчитать с точностью до сантиметра выстрел так, чтобы не задеть не только сердце, но и жизненно важные кровяные артерии. И чтобы действительно обойтись без осложнений… Я абсолютно исключаю версию инсценировки.»
Еще одна «версия» принадлежит «специалисту по русскому языку, литературе и демократической (читай — типа «Смены») прессе Ирине Измайловой. Правда, речь в ней идет о другом Александре… Пародия — редкий в наше время жанр. Тем более — пародия на демследователей-изыскателей типа сменовских. Но эта — именно такова. Вот она.
— Нет, что ни говори, Саша, а слава твоя идет на убыль!.. Любить тебя любят, конечно, но народ охладевает к тебе. И повторяться ты стал, и в жизни у тебя есть моменты… ну, словом, не всем нравится… Еще немного и ведь могут найтись соперники, которые тебя затмят! Подумай! Надо срочно что-то предпринять.
Петр Андреевич Вяземский закончил свою речь столь решительно, что из чашечки, резко поставленной им на столик, выплеснулся кофе и попал на галстук доктора Даля.
— Я попросил бы!.. — возмутился Владимир Иванович Даль.
— Но Петр прав! — поддержал в это время Вяземского Жуковский: — У тебя, Саша, слишком много врагов. Ты умеешь их наживать. Твои эпиграммы, письма, замечания… Сначала всем нравились, а нынче-то поднадоело… Нет, надо, надо как-то спасать положение — нельзя же допустить, чтобы при жизни тебя постигло забвение и бесславие!
Великий русский поэт Александр Сергеевич Пушкин слушал своих друзей с немалым унынием. Легко сказать: воздвиг себе человек нерукотворный памятник, а ему пророчат забвение! И кто? Свои же… Добро бы завистники…
— Ну и что вы мне посоветуете предпринять да еще срочно? — с грустной иронией спросил он.
— Срочно нужно какое-то событие, которое заставило бы всех о тебе заговорить и притом громко, и притом только о тебе! — сверкая глазами за стеклами очков возопил Вяземский. — Пусть тобой восхищаются, пусть тебе сочувствуют, пусть тебя оплакивают.
И он в волнении хлопнул по плечу доктора Даля.
— Я попросил бы!.. — отпрянул от него Даль.
— То есть… как оплакивают? — изумился Пушкин.
— Да очень просто! Нужен случай… Дуэль, скажем.
— Правильно, — подхватил Жуковский. — Но не просто дуэль, дуэль роковая. И ты должен быть ранен. И притом тяжело.
— А почему не убит? — рассердился Пушкин — Друзья называется!
— Но, Саша, — резонно заметил Василий Андреевич Жуковский, — пойми же, иначе ты падешь в глазах народа, а дуэль и ранение возвысят тебя вновь и враги твои будут посрамлены. Не забудь, милый, что ты еще и в долгах запутался изрядно… А ранение мы устроим. Рассчитаем так, чтобы серьезно, но не смертельно. А? Вот Владимир Иванович рассчитает. Он же доктор!
— Я попросил бы! — испугался Даль.
— А что? — задумчиво улыбаясь проговорил Пушкин. — А в этом что-то есть!.. Даже интересно! В конце концов натура у меня авантюрная, я ведь южных кровей! Ну, ну… И с кем же мне стреляться? А главное, из-за чего?
— Из-за чего, найдем! — бодро бросил Петр Андреевич. — У тебя жена красавица. Допустим, кто-то станет ее домогаться…
— Что?! — взвился Пушкин. — Моя жена — ангел! Во всяком случае, я хочу, чтобы все так думали…
— Так вот и будут думать! — не смутился Вяземский. — Представляешь: какой-то негодяй порочит доброе имя этого самого ангела, ты вступаешься, проливаешь кровь… А?
— И кого мы пригласим на роль негодяя? — чуть-чуть остывая, спросил Александр Сергеевич.
— Да любого из наших приятелей! — пожал плечами Вяземский.
Но Жуковский возразил:
— Нет, нет, господа, это должен быть человек сторонний. И желательно иностранец, чтобы трагедия приобрела политическую окраску и желательно еще послужила правому делу: скажем, борьбе с революционерами. Где у нас сейчас революционная ситуация? Во Франции! Опять брожение, вот-вот грянет! Надо бы француза… И тогда общественное мнение вместе с ним осудит и это их фрондерство!
В это самое время в кондитерскую Вольфа и Беранже, где происходил весь разговор, вошли в обнимку старый приятель Пушкина господин Данзас и блестящий молодой офицер мсье Дантес.
— А вот и француз! — хором возопили Жуковский и Вя-земски/ и ринулись к юноше.
— В чем дело, господа? — не понял Дантес. — Сейчас не двенадцатый год, так чем вам не нравится мое происхождение?
— Мсье, мы хотим вас просить, чтобы вы послужили славе русской поэзии! — закричал пылко Вяземский.
— Я и во французской поэзии мало разбираюсь!.. — смутился Дантес. — Я…
— Тем лучше!
И Жуковский объяснил юному вояке, в чем суть дела. Дантес даже пошатнулся.
— Но послушайте! А… если я его нечаянно убью? Что скажет история?
Поделиться книгой: