Поле чести

За этой репликой последовало следующее рассуждение интервьюера (см. газ. «Вечерний клуб», 16 мая 1992 г.):

«Впрочем, есть исключения. Невзоров признает право на собственное мнение, например, за Жорж Санд. Но — иных уж нет, а те далече.

Кстати, о женщинах. Вы, вероятно, помните, как во время августовского путча Невзоров почему-то оказался в Шотландии, после чего расплодилось множество невероятных слухов. Что же произошло на самом деле? Позвольте предложить вам две трактовки случившегося, взятые автором из, скажем так, малоизвестных источников.

ВЕРСИЯ ПЕРВАЯ. В свое время 17-летний Саша Невзоров отправился в городок Е. на послушание в монастырь. И коротал бы свой век Александр Глебович вдали от сует, занимаясь постом и молитвой, если бы… Если бы однажды не забрел по рассеянности на территорию женского монастыря, где встретил юную Послушницу. Прекрасная незнакомка оказалась к тому же еще и иностранкой, гречанкой по происхождению. Молодую пару вскоре «вычислили», обвинили в грехе, и Невзорову пришлось снять рясу и податься с горя в каскадеры. Гречанка тоже отбыла восвояси.

И что же вы думаете? Через энное количество лет — аккурат в тревожные дни августа 1991 года — дважды разведенный и клянущийся, что больше ни за что не попадется в брачную клетку, Невзоров приезжает на фестиваль в Шотландию. В поисках красивого пейзажа для съемок он случайно попадает в прелестный замок близ Эдинбурга. Первой, кто встречает путника на пороге, оказывается та самая послушница-гречанка, правда, теперь графиня.

ВЕРСИЯ ВТОРАЯ. Молодая шотландская тележурналистка Рени Дональд (графиня Н.) берет интервью у Анатолия Лукьянова перед самым его арестом и предлагает свою помощь. Лукьянову ничего не нужно, однако он просит оказать услугу одному из друзей, находящемуся в опасности. Имени назвать не успевает…

На конгрессе тележурналистов в Эдинбурге Рени встречает Александра Невзорова и, зная о знакомстве последнего с Лукьяновым, пытается выяснить, о ком из своих друзей тот хотел просить ее. В разговоре понимает, что, наверное, как раз об Александре Глебовиче. Во время беседы раздается звонок из Петербурга: Невзорову сообщают, что отдан приказ о его аресте. Потрясенная Рени готова всем пожертвовать ради покорившего ее мужественного журналиста — она предлагает Александру Глебовичу обручиться с нею, это будет хоть каким-то прикрытием, все-таки она родственница королевы. Невзоров отказывается: «Обручиться с такой девушкой из политических соображений? Да я после этого не буду себя уважать!» И отбывает на Родину. Рени звонит в редакцию одной крупной петербургской газеты и представляется невестой Александра…

Существуют, конечно, и другие версии. Но эти две — «самые правдивые».

— …Кроме Вашей работы, есть у вас еще какое-нибудь увлечение?

— Внезапно для себя я угодил в силки, над которыми смеялся всю жизнь. Я всю жизнь смеялся над несчастными людьми, которые выводят собачку и ходят за ней с бумажкой в руке. И вот сам угодил в этот капкан, получив в наказание от судьбы страшных размеров собаку — туркменского волкодава по кличке Батый. Мало того, что он является проклятием всех кошек — даже не душит их, а ест — он задирает все, что видит. Весит 70 килограммов.

— Был же кот по имени…

— Ландсбергис. Но он был до такой степени гадлив, что я его передал людям, которые способны обеспечить его туалет в положенную емкость.

— А кто следит за Батыем, пока вы заняты, в Думе?

— Жена. К тому же у него самого есть собака, которая ухаживает за ним.

«ВОСПИТАТЕЛЕМ СВОИМ СЧИТАЮ — ДЕДА…»

— Александр Глебович, расскажите, пожалуйста, как Вы воспитывались, в каком духе?

— Да Вы знаете, я вообще ни в каком духе не воспитывался. Рос я без отца. Да и не могу сказать, чтобы матушка тоже занималась моим воспитанием. В какой-то степени воспитателем своим я считаю (хотя он тоже не много времени, прямо скажем, на это тратил) своего деда Георгия Владимировича Невзорова — человека, который героически дрался с 1946 по 1953 год в Литве против банд так называемых «лесных братьев». И если говорить о духовно-психологическом воспитании, то больше всего своего внес, конечно, дедушка. Никто меня не трогал, был я предоставлен сам себе и рос как трава. В школе я учился плохо, подчеркнуто плохо. Во-первых, потому что мне было по большей части не интересно происходящее. Я, например, не испытывал никакого интереса к математике, физике, химии. И могу Вам сказать совершенно честно, ничто из того, чему меня пытались научить, вот уже слава Богу почти 25 лет мне в жизни ни разу не пригодилось. Так что, значит, я был прав, сознательно не допуская всю ту чушь, которой меня пичкали. То есть это не чушь, если человек решил заниматься математикой, пусть учит математику. Но я‑то какое имею к ней отношение?

Ребенком я был сложным. В комсомол меня не принимали. И даже, более того, в шестом классе выгнали из пионеров.

Георгий Владимирович Невзоров, дед Александра Невзорова.

— А Вы, просились?

— Нет, не просился. Я ведь не скрываю, что я категорически не коммунистических убеждений человек. Почему я сейчас выступаю в союзе с коммунистами во многих ситуациях — во-первых, потому что выяснилось, что они не только не хуже, но и гораздо лучше нынешних правителей; во-вторых, я, честно говоря, не очень понимаю, чего же нам всем не хватало. У нас была русская империя. Поскольку каждый второй секретарь обкома в любой республике был русский, у нас был русский государственный язык. Называлась эта империя по-другому, называлась она СССР. Слова эти тоже стали дорогими и родными, особенно после того как они стали мараться и пачкаться. Я не знаю, можно ли это называть словом патриотизм, потому что это всего-навсего нормальный взгляд на вещи. Оказалось, что у меня гораздо больше точек соприкосновения с коммунистами, чем с теми, кто их, скажем так, изгнал из страны и полностью лишил их власти. Они способны были держать русскую империю. И выходит, что воевали мы со всей этой коммунистической машиной за то, чтобы предоставить возможность нынешним нуворишам грабить так, как коммунистам и не снилось. А о детстве… Что же еще можно сказать о детстве?

— Какие у Вас были увлечения?

— Да Вы знаете, я где-то лет с четырех начал читать книжки. Это интересно было. Книги достались мне от деда, который хотя и был большим эмгэбэшным начальником (МГБ — Министерство государственной безопасности), но любил книги и серьезно к ним относился. При этом он совершенно, категорически не был «интеллигентным» человеком, не подходил под определение «интеллигенции». Он, пожалуй, был первый человек, который мне к этому термину внушил отвращение. Потом это отвращение во мне усугубил Лев Николаевич Гумилев, великий русский ученый. В общем, здесь, в редакции это слово является ругательным, поскольку это констатация определенного уродства личности. Я что-то не видел в Приднестровье в окопах «интеллигентов», ни одного не видел. Хотя там были доктора наук, ученые секретари научно-исследовательских институтов, там были чертежники, картографы — это были люди, которые не страдали вот этой «интеллигентностью». Ведь что такое «интеллигентность»? По сути дела идеологическая секта. И как в каждой секте, здесь есть свои боги и от этих богов уйти нельзя. Попробуйте где-нибудь в «интеллигентской» среде сказать, что Сахаров — это одно из самых кошмарных порождений нашего времени. Не за счет того, что он какой-то агент ЦРУ там или еще чего-то, а просто бесконечно слабый и жалкий мужик, так много поначалу полезного сделавший и так раскисший с той минуты, как он оказался под пятой этой самой Боннэр. «Афганистан! Афганистан!» — вся эта ахинея. Афганистан был нормальной войной. И почему они ничего не говорят про то, что мы могли полностью контролировать благодаря Афганистану все пути мировой наркомафии и отправлять потоки наркотиков в обход Союза. И вдруг эта совесть России с трибуны зашелся в истероидном, совершенно неприличном кличе. Ну, сделал бомбу — спасибо, ну, получил звания и титулы — спасибо. Но зачем из него делать бога? А бог сделан. Бог сделан именно за то, что он очень много вложил в развал Союза. Ну, вот попробуйте сказать где-нибудь в интеллигентском кругу, что Сахаров нанес стране колоссальный ущерб. Немедленно просто ногами забьют, закидают печеньем и измажут вареньем, поскольку на другие проявления ненависти они не сильно способны — боятся, что в лоб получат.

Поселок Солнечное, 1991 год.Лев Николаевич, Наталья Викторовна Гумилева и Александр Невзоров на даче Гумилевых.

— Вы родом ленинградец?

— Нет, я с Волги, с Нижней Волги, это русские с татарской примесью. Но, собственно, не я сам, два или три поколения моих предков жили уже в Питере.

— Молва гласит, что ваш отец юрист, чуть ли не прокурор Ленинграда, поэтому, дескать…

— Своего отца я фактически не знал…

— Александр Глебович, в какой области Вы академик и что бы Вы могли сказать по поводу такого утверждения: русские любят навешивать другим ярлыки, а себе ордена?

— Это глупое высказывание, предельно глупое. Известно, что в 1943 году, когда все было очень плохо у нас и когда у германского командования была возможность радоваться, Гиммлер сказал Гитлеру такую фразу: мы, конечно, побеждаем, но только за счет одного, советский солдат — это плохой солдат: он не умеет стрелять в детей. Наши солдаты это действительно не больно сильно умели в отличие от всех остальных. Так что касательно ярлыков и орденов — это уже выяснила история.

А академик я в области телевидения. Меня привезли в Москву, посадили на какой-то ученый совет, заставили говорить речь, выдали какое-то удостоверение, еще чего-то. Ну, ладно, говорю, академик так академик. В принципе я согласен. Это сделано было от чистого сердца в те дни, когда нас закрывали и когда нам нужна была любая помощь.

— Судя по количеству информации о Вас, Вы не очень охотно рассказываете о каких-то своих биографических данных, о своем жизненном пути.

— У меня особенного-то жизненного пути и не было. Была довольно скучная жизнь, я бы сказал, и предельно банальная. Пришлось и грузчиком подрабатывать, был я каскадером довольно долго, был я телевизионным сценаристом, написал около 150 сценариев: «Куранты», «Приглашение в музей», про Моцарта, про Соловьева-Седого, мушкетерский мюзикл, был я… то есть я репортер. До этого еще где-то работал: в музее Пушкина, работал санитаром в приемном покое больницы… Много было всякого. Лошадей каких-то заезжал в совхозе…

— ?

— Серьезно говорю. Заездка — это не значит заезжал насмерть. Существует такой термин: заездка диких лошадей под седло. Где-то, наверное, до сих пор хранится договор по этому поводу. Голов сорок в одном из совхозов Ленинградской области я заездил под седло диких казахских лошадей породы джабэ.

С точки зрения мамы, говорит Галина Георгиевна Невзорова:

— Саша — единственный ребенок в семье. Все вокруг него ходили на цырлах. Вы представляете, кто вырастает из таких мальчиков? Слава Богу, с ним этого не случилось! Он как-то быстро обособился от родительской опеки: мог быть упрямым, скрытным, но только не бездельником. Брать у нас деньги стыдился. Все время что-то лепил, рисовал, возился с деревяшками. Видимо, за счет этого как-то пробивался. А потом и вовсе пошел работать санитаром.

— Александр Глебович, у Вас есть какие-то неприятные воспоминания в жизни?

— Нет, честно говоря.

— А особо приятные?

— Особо приятными воспоминаниями я бы делиться не стал.

— А Вы когда-нибудь будете писать мемуары?

— Если у меня будет время для писания мемуаров, то я лучше займу его чем-нибудь другим.

— Издательство «Палея» в серии «Жизнь замечательных россиян» выпустило книжку о Вас…

— Это вообще бред. Я был в диком ужасе. Вот типичный вариант, когда человек слышал звон, но не знает, где он. Это нахватанные, маленькие какие-то кусочки полуправд из разных периодов жизни. Я не могу сказать, что я приветствую выход этой книги. Хотя кое-что… там более или менее… приблизительно… правда.

— Известно, что вы пели в церковном хоре… В 20 лет собирались принять постриг. Это правда?

— В юности я был очень верующим человеком. Сейчас — меньше. У меня солдатская профессия. Состояние веры — состояние сосредоточенности. Сейчас эта роскошь недопустима.

Псково-Печерский Свято-Успенский монастырь. Июль 1995 года. Съемки программы «С нами Бог».

— Свободного времени, конечно, нет?

— Прежде всего давайте уточним: что такое свободное время?

— Отдых, восстановление сил после работы, когда вы никем и ничем не заняты.

— Такого у меня нет вообще.

— Значит, отдыхать вы не любите или нет возможности?

— Кто не любит отдыхать? А возможности действительно нет. Если же выпадает редкий свободный день, то… патологически хочется бездарно выспаться.

— Говорят, репортера кормят ноги?

— Не только ноги, но и руки, сообразительность, настойчивость, если хотите — нахальство, физическая выносливость. Так, был в ранние «секундовские» времена случай, когда прямо из нашей автомашины пришлось прыгать на закрывающиеся ворота предприятия, куда нас не хотели пускать, а мы не хотели терять время, спешили снять нужный сюжет. Думаете, нас везде встречают с распростертыми объятиями? Не-е-т. Чуть промедлишь — и снимать нечего — скроют, спрячут.

— У вас есть какие-то «фирменные» приемы для получения-информации?

— Ничего, кроме напора. Кавалерийской атаки. Идешь на бой, и будь что будет. Все, пожалуй. Никогда не выдумываю заранее вопросов. Вообще, процесс добывания информации для меня почти физическое удовольствие.

— Значит, выкраиваете время для занятий физкультурой?

— Нет, физическое состояние поддерживаю непрерывностью боевого стиля работы: перелезаю через заборы, занимаюсь в студии беготней по лестницам. Мы же — обычные солдаты своей работы. Карате, дзюдо, прочими борцовскими искусствами никогда не занимался.

— Ну а если придется постоять за себя в «простом» бою?

— Просто так и постою, кулаками. А коли пойдут очень серьезные вещи, сделаю это с помощью какого-нибудь оружия. Думаю, я его случайно найду в нужный момент.

— Вижу у вас в студии манекен с будто взрезанным животом. Что такое?

— Бронежилет привезли из Москвы, решили его испытать. Надели на манекен — вот вам результат, пробило.

«В НТК‑600 имели место и кое-какие схватки. Месяца два назад прибыл в Питер Анатолий Кашпировский. Не заехал в гостиницу, не пообедал — сразу в «Секунды» со всей командой. Закрылись вдвоем с Невзоровым в его кабинете и два с половиной часа не выходили. Сидевшие в другой комнате коллеги строили самые невероятные догадки о предмете разговора. И никто не угадал: Невзоров и Кашпировский ни о чем не говорили, а молча смотрели друг на друга — был спор, кто кого. Сошлись на ничьей.»

(«Вечерний клуб», 16 мая 1992 г.)

— А все же если выкраивается свободная минута?

— Сразу «рву когти» на конюшню в парк «Челюскинцев». Привык работать с конем с детства. Особенно люблю конные трюки. От них у меня осталось… три сломанных ребра, ключица и поврежденная нога. Три месяца пролежал загипсованным и замотанным бинтами в больнице. Все указания врачей выполнял неукоснительно… только наоборот. Еще забинтованный снова сел на лошадь. Сейчас, конечно, стало гораздо сложнее. Стоит сесть в седло, как тут же появляются поклонники: кто охает, кто ахает, молодые мамы с младенцами в колясках забывают о своих малышах, бабушки и дедушки норовят чуть ли не стащить меня с лошади…

— Я знаю, что чтение — одно из любимых ваших занятий.

— Книги люблю с детства. Не буду кривить душой, самые любимые — о лошадях. Особенно — князя Урусова.

— Бывает так, что отдых вдруг становится работой?

— Чаще всего. В моей профессии головой работать надо всегда. Думать, искать, находить что-то интересное, новое, чтобы потом об этом рассказать в эфире, приходится везде.

— У некоторых людей сложилось мнение, что «застойно-застольный» период сближал людей, способствовал более тесному общению, отдыху.

— Я совсем не пью. Сближению людей способствуют, очевидно, совсем другие нравственные принципы. А отдых с водкой — это пустое времяпровождение. Никогда ничего из спиртного не пробовал, даже не знаю, что это такое. Уставом запрещено употребление алкоголя и сотрудникам НТК. Даже дома — и то с моего разрешения.

— Но вы позволяете вашим коллегам поднять бокал шампанского в новогоднюю ночь за вас и ваших друзей?

— На здоровье.

— Популярность способствует отдыху или наоборот?

— Наверное, наоборот. Даже в кино, которое я люблю, не чувствуешь себя свободно.

— Массовое искусство — кино, эстрада, театр. Чему из них вы отдаете предпочтение?

— Кино. Театр вообще не люблю. На эстрадном представлении лучше не появляться: вроде не тот артист, кто на эстраде, а я.

— Как вы считаете, умеют ли в нашей стране люди отдыхать?

— Умеют те, у кого есть деньги.

— У вас есть автомобиль?

— Нет. Водитель из меня не получится. Пробовал. Характер не позволяет. Мне вечно надо всех обогнать и быть первым. А к чему это приводит — сами знаете.

— Вы телевизионщик. Смотрите ли сами телевизор?

— Я занимаюсь только своей программой. Телевизор смотрю по времени меньше шестисот секунд, ибо наперед знаю, что покажут и что скажут.