Поле чести

«БОРИС НИКОЛАЕВИЧ ЕЛЬЦИН В МОЕМ ПОНИМАНИИ — НАШ»

— Зачем же вы делали «Наших»?

— Во-первых, надо было открыть программу — вроде это было в период нашего очередного закрытия. Во-вторых, была такая душевная потребность. Никаких заказов тут не было. Но задача моя личная была простая — создать иллюзию присутствия в стране мощной оппозиции. Потому что не было никого. Еще бы годом раньше я никому не признался, что у нас тогда не было никого и ничего. Мы создавали иллюзию. Так же как с этим Стерлиговым. Нужно было пугало, чтобы демократические вороны, видя его, дохли в полете от разрыва сердца. И я, прекрасно понимая, кто такой Стерлигов, поднимал шест с этим пугалом, втыкал на поле и забавлялся тем, как его начинают панически бояться. А ничего не было. Был Стерлигов — отставной генерал в плохо поглаженных штанах, который, кстати, 3 октября бежал из Белого дома.

— Есть ли сейчас, на ваш взгляд, среди оппозиции фигура, которая может стать лидером?

— Есть, но его не примут как главу — Зорькин.

— Но он же исчерпал себя после неудачных попыток поиска компромисса между Ельциным и Хасбулатовым.

— Он честный человек, который хочет мира. Что еще надо этой стране?

— Какие политические партии, организации вы поддерживаете?

— Я уже давно не верю словам. Верю только делам. Из всех политических партий и организаций дела на счету лишь у Русского национального единства, возглавляемого Александром Баркашовым. Эта организация показала себя в лучшем свете во время осады Белого дома. Есть дела и на счету КП РФ и Аграрной партии.

— А как вы относитесь к партии Руцкого — Российской социал-демократической народной партии?

— Пока не могу сказать. Руцкой, конечно, человек очень симпатичный. Но еще неизвестно, что будет дальше, какие он изберет ориентиры.

Для меня ориентиры — представления человека об элементарной чести и элементарной порядочности. Если Руцкой не забудет тех людей, кто его поддерживал во время октябрьских событий, если он не начнет из конъюнктурных соображений предавать их анафеме, не начнет из политических амбиций предавать своих бывших сторонников, то мы навсегда сохраним с ним дружбу.

Политические взгляды для меня — второстепенны. На первом месте всегда — вопросы чести. Баркашов проявил себя как человек чести. Макашов тоже. Все остальные — в меньшей степени. А для меня это определяющий показатель — в политике и вообще.

А. Невзоров, А. Тулеев, Т. Доронина.

— Согласны ли вы с таким распространенным утверждением: политика и нравственность — вещи несовместимые?

— Политика и нравственность, по-моему, почти несовместимы. Но политика и честь — абсолютно совместимы. Не случайно Россия как государство во все века в своей политике руководствовалась именно вопросами чести, начиная с Александра Невского. Вспомним Минина и Пожарского, Кутузова, всех русских царей, за исключением последнего, который предал страну и бросил капитанский мостик в самый трагический момент. А «демократы» хотят его канонизировать. Он был убогим. Это капитан, который бросил свой корабль во время бури. Лично у меня он не вызывает ни сочувствия, ни интереса.

— А как вам другой, тоже известный тезис: «Политика — грязное дело»?

— Почему это политика — грязное дело? Для грязных людей — это грязное дело. А для людей чести политика — дело чести.

1992 год, г. Москва. Встреча с редакциями газеты «День» и «НТК-600».

— Как вы относитесь к Жириновскому?

— С интересом, с глубоким интересом. Потому что он, несмотря на все свои «минусы», баснословно талантливый политик. Он талантливее, к сожалению, даже моих любимых друзей и сторонников — Баркашова, Проханова, Зюганова. Он дьявольски талантлив.

— А его книга «Последний бросок на юг?» Она не вызвала у вас неприятия, раздражения?

— Нет, вполне нормальная книга, правда неважно отредактированная. Но этот недостаток — вина аппарата Жириновского. Ведь он — не писатель, а политик. Рукопись стоило подвергнуть более жесткой правке, и не только стилистической. Кстати, Владимир Вольфович согласился, что в данном случае его подвел аппарат. Но ничего не поделаешь: как человек талантливый он одинок даже среди своих единомышленников.

— Значит, вы считаете несправедливым обвинение Жириновского в экстремизме?

— Да. Вот себя я абсолютно искренне могу назвать экстремистом и некоторых своих друзей тоже. И как квалифицированный экстремист я не вижу в Жириновском экстремиста. На мой взгляд, он наоборот слишком мягок и слишком нейтрален.

— А вы думаете, что экстремизм в России необходим всегда или лишь в определенные периоды истории, сейчас например?

— Трудно сказать. В истории русского экстремизма значатся такие имена, как Александр Пересвет, Дмитрий Донской, Александр Невский.

Вот Александр Невский. Кто-нибудь другой на его месте обрадовался бы: «Просвещенные рыцари везут нам гуманитарную помощь! Давайте примем их в Новгороде. Давайте с ними дружить. Давайте изучать немецкий язык». Невский же вместо этого устроил чудовищное побоище, в котором был утоплен и перерезан цвет европейского дворянства. Разве это не экстремизм?

Вспомним другую ситуацию и других экстремистов — Кутузова, Барклая де Толли, Александра I. Вместо того, чтобы мирно сдать Россию французам, попытаться найти общий язык, провести, на худой конец, совместные российско-французские военные учения, безоговорочно признать превосходство великой европейской цивилизации, которую несла нам французская армия, так нет, эти экстремисты тоже затеяли чудовищный мордобой и прогнали французов…

Государственная Дума. Январь 1995 года, г. Москва.

— Многие называют вас авантюристом? Вы согласны с этим?

— Нет, потому что это слово приобрело негативный оттенок. Хотя первоначально оно имело другой, высокий смысл: авантюрист — человек, который во имя цели готов рисковать чем угодно, который уюту и спокойной жизни предпочитает жизнь неспокойную.

Слово по смыслу очень хорошее, только сильно скомпрометировано, впрочем, как и слово «экстремист», хотя по сути это почти одно и то же.

Мне часто приходилось идти на риск, это стало моей профессиональной привычкой.

— А вы можете назвать себя любителем острых ощущений?

— Это выражение придумано людьми, которые сами боятся «острых ощущений», боятся сесть на коня, боятся оказаться на войне. Поэтому они и называют тех, кто их храбрее и имеет лучшие данные и человеческие качества, «любителями острых ощущений» — только из зависти.

— Вы поддерживаете предложенную правительством программу послеваучерной приватизации?

— Приватизацию я вообще считаю жульничеством и воровством. Многие не знают, что это слово имеет исторические корни. Жорж Блон — историк морского пиратства — называет несколько синонимов слова «пират» — «флибустьер», «корсар», «приватир».

Итак, «приватиры» — французское название морских пиратов и грабителей. Это слово исторически имеет криминальную репутацию, и не случайно оно используется нынешними «реформаторами» — приватирами. Выдача ваучеров — несомненно, жульничество чистой воды.

— По вашему мнению, что такое провокационный материал? Что означает психологический терроризм в применении к вашей профессии?

— Слово «провокация» нужно произносить, имея доказательства. Я готов отвечать, если кто-либо уличит меня в провокационности моих речей. Обратимся к истории: выступление Кузьмы Минина Сухорукого в Нижнем Нонгороде в 1612 году с точки зрения польской пропаганды было страшной провокацией. Любое патриотическое выступление того же Михаила Илларионовича Кутузова в 1812‑м — тоже провокация против европеизирования России французами.

Если говорить о днях сегодняшних, то не вижу ничего провокационного в суждениях моих так называемых оппонентов. Несмотря на кошмар происходящего в стране, пока что демократия не причинила ей особого вреда. По крайней мере, не больше, чем татары, французы в свое время или поляки в 1612 году. Когда же различные демократические органы ставят мне клеймо «провокатор», я не отвечаю им тем же.

С определенной точки зрения (подчеркиваю — не с моей!), можно ведь и призыв Ельцина идти к Белому дому спасать его власть назвать провокационным. Возникает смешная параллель: призыв к народу Ельцина в августе 91‑го и призыв того же Кузьмы Минина (Минина Сухорукого)! Изложим события августовского путча языком древней летописи. Получится примерно следующее: Великое княжество Московское ликует по поводу того, что лишилось всех своих завоеваний, а миллионы братьев остались на чужих землях, под волей чужого народа, фактически на положении рабов. Ликует, что государственность России — идея фикс всех наших правителей — размолочена и повержена в прах. Ликует, что страна лишилась всех своих вооружений, самой возможности защитить себя. Не знаю уж, как языком летописи сказать о ядерных щитах. Так что какой тут Кузьма Минин! При этом я глубоко убежден: Борис Николаевич Ельцин в моем понимании — «наш». Он относится к «нашим». Рано или поздно он совершит прорыв от тех, кто, по сути дела, его пасет, им управляет. Он уйдет от них, потому что никакой он не демократ. Этот человек ничего общего с демократией не имел, не имеет и иметь не будет. Меня многое в нем привлекает, хотя борется за целостность России он хреново.

СТРАННЫМ И ФАНТАСТИЧЕСКИМ ПУТЕМ…

Москва. Тверская улица. Музей восковых фигур.

Бог знает, какой дурацкой гордостью должно распирать человека, увидевшего в Музее восковых фигур среди мерзавцев высочайшего ранга, чьи имена твердит человечество уже несколько веков, — свою фигуру.

Александр Глебович Невзоров — в новехоньком камуфляже, небритый и дегенеративно-важный, с микрофоном и автоматом Калашникова в пыльных восковых руках — сидит в московском музее на Тверской, образуя некую группу с Гришей Распутиным и Екатериной Второй, и символизирует, вероятно, Смутное время, смуту… Смуту — как она мерещится интеллигентам-устроителям музейного зала восковых мерзавцев.

В этой восковой толпе — почти все, привнесшие неспокойствие в жизнь таких вот интеллигентов — неспокойствие злое и дикое, чарующее…

Здесь — отпетые, исступленные и непокорные, в копейку не ставившие жизнь свою и чужую, гениальные сценаристы и постановщики исторических драм на подлинном, живом материале тысяч и миллионов судеб.

Таких-то людей интеллигенция и боится больше всего, ибо только в эпоху смут проясняется все ее ничтожество. Во дни, когда судьбу человека определяет его способность сохранить свою честь, они уязвимее всех, уязвимее синяков-бомжей и нормальных работяг… Интеллигенция боится всякой смуты как огня — ибо раздевает ее всякая смута до самого срама.

Русская и советская, а затем и российская интеллигенция традиционно бесчестны — и поэтому больше всего на свете боялись смут и более всего ненавидели тех, кто накликивает разломы и сотрясения в народе.

Помнится, я по достоинству оценил злобу, с которой была вылеплена моя фигура — эту чуть заметную карикатурность, злобненькую, но аккуратную, так чтобы потом (в случае чего) все можно было списать на некую творческую неудачу. Оценил — и порадовался, ибо быть помещенным в компанию Владимира Ленина и Малюты Скуратова — все же есть смесь оскорбления с комплиментом.

Бог знает, по заслугам или нет, но посадили меня среди самых именитых смутьянов.

Есть в этом и некая мистика — хотя, видит Бог, мне не по душе компания похотливой порфироносицы и дегенерата. Я предпочел бы иметь соседями Сталина, Малюту и моего старинного друга Илью Сергеевича, что пылится в каких-то десяти метрах, совсем неподалеку, такой же, как и я, — обыдиоченный безвестным «интеллигентом»-лепщиком.

Как же забавен, наверно, тот день, когда на двери музея вывешивается картонка про «санитарный день» и бабуси, служительницы этой исторической мертвецкой, раздевают-прихорашивают обитателей залов, пылесосят бутафорский волос бород и голов, тащат в срочную химчистку серую «тгоечку» Ильича, алую шелковую косоворотку Гришки Распутина и мантию Невского князя.

Голенькие, страшненькие и невидимые никому сидят и лежат великие смутьяны…

Бог знает, что вытворяют со мной: драют ли Калашникова, причесывают ли на косой проборчик и водят ли за желтыми пыльными ушами хоботком пылесоса, но что-то явно вытворяют…

Встретившись с восковым Невзоровым, видит Бог, гордости я никакой не ощутил. Было забавно, и, возможно, впервые я задумался о том странном и фантастическом пути, коим вела меня судьба по смутному нашему веку.

…В бытность мою исполнителем конных трюков я в очередной раз загремел в больницу, был госпитализирован с тяжелейшим осколочным переломом большой берцовой кости.

Снимали какую-то историческую дурь, и во время конного боя жеребец под моим противником, ошалев от шпор, сабельного звона и блеска, крутанулся на месте, снеся со спины своего всадника, и, как говорят конники, «отыграл задом» — то бишь со всей своей дикой силищей жеребца-трехлетки засадил коваными копытами по моему коню и мне.

Вероятно, одно из копыт точнехонько шло мне в кадык. В результате попало в живот и в ногу. В живот пришлось вскользь — спасла кольчуга, толстый кафтан и пенопластовая страховка, надетая на мне, так как в этом эпизоде конного боя я должен был падать с коня на забор, ломая его своим телом (забор, разумеется, подпиленный, где нужно).

Август 1994 года

С ногой вышло куда как хуже — кованое копыто разнесло кость, и сразу, переполнив сапог изнутри, по голенищу потекла кровь. Переломчик оказался крайне неприятный. Впрочем, на ту минуту всего этого я не знал. Жаловаться или падать в обморок считалось неприличным, а постановщик трюков, мельком взглянув на сапог, заявил, что все дело выеденного яйца не стоит и надо продолжать съемку.

Сейчас это звучит дико, но в то время в каскадерских группах царили именно такие нравы: нормой считалось гореть без страховки, то есть не иметь никакой защиты вроде асбестовой рубахи или тулена под игровой пылающей одеждой, обычными были «мясные» подсечки, практиковавшиеся азиатскими трюковыми группами, когда лошадь после «боя» съедали всей группой…

В тот же момент я действительно не подозревал, что у меня с ногой: самое жуткое было скрыто сапогом и часа два я еще крутился по площадке верхом…

Попав в клинику, я не остепенился, и через несколько дней весь коридор, куда выходили двери пяти или шести палат, ласково именуемых при раздаче компота «конечностями», воевал в рыцарских турнирах. Суть их заключалась в следующем. Противники (все в свежем гипсе, с ломаными руками-ногами) садились в свои каталочки — больничный двухколесный коридорный транспорт — костыль выставляли перед собой, крепко уперев верхней рукояткой в плечо, и, раскрутив свободной рукой колесо коляски, придав ей бешеную по больничным меркам скорость, сшибались, силясь выбить противника из сидения…

Кому-то сломали палец — строгая администрация ринулась искать зачинщика этих безобразий. Меня без всякого труда вычислили…

«АБСОЛЮТНО ДРЕВНЕРУССКИЙ ПОДХОД…»

— Вам 36 лет. Вы принадлежите к поколению, воспитывавшемуся на идеалах «Битлз», длинных волос и сексуальной революции. Как вам удалось пройти мимо всего этого?

— Судьба оградила. В детстве я попал в церковный хор, и музыка у меня была совсем другой, нежели у всего моего поколения. Я даже не понимаю, что такое «рок-культура». И я категорически не сексуальный революционер.

— И жене никогда не изменяли?

— Никогда. Потому что выцарапает глаза сразу. Сейчас я третий раз женат. Думаю, что последний.

— Кто она?

— Не летчик-космонавт. Тихая, мирная, очень милая девочка, которая живет исключительно тем, что она жена. Она обладает совершенно сверхъестественным чутьем и способностью к распознаванию лжи…

— А не боитесь, что однажды вернетесь ночью, а жена вам скажет: «Знаешь, Саша, мне это надоело. Я ухожу»?

— Нет. Могу сказать, что, прежде чем поставить штамп в паспорте, я подверг эту девочку предельно жестким испытаниям. Она, например, была брошена одна за городом в деревянном разваливающемся доме зимой, без воды, без газа, с замерзшим колодцем, с двумя бесконечно орущими щенками. Это только малая часть. И она выдержала все это предельно достойно.

— Это ведь не первый брак у вас, скажите, дети уже есть?

— Нет, только дочь от первого брака. Я вижу ее время от времени — как все папы в такой ситуации. А в этом браке детей пока нет. Я же черт знает как занят, я не могу сейчас заниматься воспитанием — а кому еще доверить воспитание своего ребенка. Да я же убью всякого, кто вообще приблизится! Это ведь человека надо растить. Но я думаю, что это все-таки дело довольно близкого будущего.

— Мальчика или девочку хотите?

— Ну, конечно, сына. Дочка — это ж расходный материал. Она в 18 лет ушла — и все, и даже фамилия другая, смысл-то какой?

— И каким должен быть сын?

— Повторением отца, естественно.

— А Вы не могли бы рассказать о своей, первой любви?

— Могу сказать, что это было ужасно. Если Вас интересуют подробности, я конечно, постараюсь их вспомнить, но… Для меня, честно говоря, все эти разговоры «про любовь» не очень понятны. Первых баб я, может быть, могу вспомнить. При большом желании. Хотя, честно говоря, надо будет сильно напрягаться. А что касается первой любви… Я даже в школе, в какую-то такую сильно романтическую пору юности считал, что относиться к этому надо просто и здраво.

Лидия Невзорова

— Назовите образ любимой женщины?

— Это Вера из гончаровского «Обрыва». Пожалуй, все. А из живых, реальных, мне больше нравятся крупные блондинки колхозного типа.

— О главе семьи сегодня спрашивать, видимо, нет смысла?

— Конечно. Меня раздражает, когда женщина имеет по какому-то вопросу собственное мнение. У нее должно быть мнение того мужчины, которому она принадлежит. У меня здесь абсолютно узбекский и абсолютно древнерусский подход… Женщина нормальная должна твердо и спокойно знать, что все, о чем нужно подумать и решить, за нее подумает и решит мужчина, которому она принадлежит.