Помоги проекту - поделись книгой:
Вместе с тем власти хотели быть в курсе состояния дел по вопросу о ведовстве, для чего регулярно обязывали местные церковные и светские власти информировать столицу. Например, указ Анны Иоанновны от 1737 года вменял епархиальным архиереям дважды в год доносить в Синод о состоянии дел с «суевериями». Разнообразие суеверий естественным образом соответствовало разнообразию человеческих отношений: известная современная исследовательница темы Е. Б. Смилянская в фундаментальной монографии «Волшебники. Богохульники. Еретики. Народная религиозность и «духовные преступления» в России XVIII в.» на материале 240 следственных дел о волшебстве выделяет четыре основных вида заговоров: для умилостивления власть имущих (около 20 % дел); лечебные (свыше 30 %); любовные (около 16 %) и с целью вызвать порчу или предохраниться от таковой (порядка 15 % дел). Некоторые из них были весьма сложными и требовали от следствия немалых усилий. Например, дело крестьянки Катерины Ивановой из д. Тишина Угличского уезда, которую в 1764 году две односельчанки обвинили в чародействе. Дело это замечательно тем, что в нем сплелись воедино неоднозначные, мягко говоря, представления наших предков о ведьмах, сферах их деятельности и пределах их возможностей.
«Дело» началось с того, что две молодые крестьянки, Анна Иванова и Прасковья Семенова, в состоянии, судя по всему, истерического припадка «выкликнули» имя вдовы Катерины Ивановой. Науськанные родственники «истиц» побили «ответчицу», и та на свою беду решила пожаловаться в провинциальную канцелярию. В канцелярии дело приобрело иной масштаб, и под пыткой Иванова призналась в получении от малознакомой женщины специальной травы, давшей ей власть над двумя бесами, которые выполняли по ее указанию различные работы, а затем «по злобе» вселила их в своих соседок. Любопытно, что в руки властей Иванова отдалась сама, спасаясь от самосуда, который намеревались учинить над ней односельчане. На следствии она показала, что «получа деревни Ивановской от крестьянской женки по отчеству Гавриловой, а имени не знает, которая уже лет с девять умерла, траву, по научению той женки призывала к себе дву диаволов и их посылала в реку Молокшу таскать каменья, а потом-де, сказав женкам Татьяне Максимовой, Катерине Гавриловой и Акилине Васильевой, что она имеет знакомство с диаволами, по просьбе тех женок послала тех диаволов в разные места для осведомления о Татьянином сыне Илье в Выборге, о Катеринином муже Иване в Санкт-Петербурге, об Акилинином сыне Василии в Москву — живы ль они, почему те диаволы в оные места ходили и сказывали ей, Катерине Ивановой, а она, Катерина, означенным женкам, что помянутых двух женок сыновья, а третьей муж живы. А прошлого 1764 году пред Ильиным днем она, Катерина, Андрея Антипина снохе Анне Ивановой, Петра Антипина племяннице Прасковье Семеновой по научению предписанной женки Гавриловой, которая ей траву дала, поводивши ту траву в воде перстом и говоря, что в Анну да в Прасковью по одному диаволу, взойдите! давала им ту воду пить, которую они и выпили, и спустя недель с десять стали бесноватые.
А траву она опять, из воды выняв, положила в избе в щелику, которая ее трава и теперь тут или нет — того не знает, а сделала-де она ту порчу по показанной в допросе ее злобе».
Провинциальные канцелярии были созданы Петром I и упразднены Екатериной II. Помимо большого количества административных вопросов, в их ведении было следствие и судопроизводство по большинству категорий уголовных дел.
Материалы следствия и саму подследственную затребовали аж в Ростовскую духовную консисторию, где она уже безо всяких пыток под влиянием нахлынувшего авторского вдохновения несколько месяцев подробно излагала длительную историю своих разнообразных отношений с нечистой силой. В частности, выяснилось, что два демона являлись «за работой» в человеческом обличье и носили при этом вполне христианские имена Иван и Андрей. В этой детали отчетливо просматривается крайне слабое знакомство простого русского человека с классической демонологией: никаких тебе Бафометов и прочих Велизаров с Вельзевулами. Демоны являлись по простому вызову «Иван (или Андрей), поди сюда!» (опять-таки никакой специальной «вызывной» абракадабры), а если их долго не трогали, то и самостоятельно; видимо, скучали. Поручения они выполняли преимущественно посыльного характера: летали в Петербург, Москву и Выборг узнать о судьбе родственников Ивановой и ее односельчанок, находящихся там на заработках (в деревнях Нечерноземья уже вовсю процветало отходничество).
При этом соблюдались известные скоростные ограничения: путь до столицы и обратно занял у демона Андрея четверо суток, что, конечно, заметно превышает возможности обычного ходока, но никоим образом не свидетельствует о всемогуществе; в среднем около 20 км/час, где-то на уровне лучших представителей тогдашней фельдъегерской службы (в другой раз до Москвы демон добрался за в два раза меньшее время, что естественно). Причина же, побудившая Катерину вселить демонов в соседок, тоже лежала, по ее словам, в совершенно практической плоскости: после смерти мужа Ивановой родственники «пострадавших» оттягали часть ее земли.
Духовные консистории представляли собой административно-судебные органы епархий при правящем архиерее. К их ведению относилось следствие по вопросам, предполагавшим духовный суд. В период описываемых событий членами консистории могли быть только монашествующие представители духовенства.
Европейским следователям этих признаний хватило бы на два костра, но наши российские уперлись в необъяснимое противоречие: Иванова твердо стояла на том, что от христианской веры не отходила, регулярно посещала церковь, исповедовалась и причащалась, что и было подтверждено местным батюшкой. С ведовством подобное поведение в представлении лучших умов Ростовской консистории категорически не сочеталось. Для устранения сомнений по делу была назначена экспертиза (или, если угодно, следственный эксперимент): обвиняемую направили в монастырь, настоятельница которого после нескольких месяцев подтвердила ее несомненное благонравие, а обвинительниц подвергли медицинскому освидетельствованию, диагностировавшему, современным языком выражаясь, тяжелую форму истерии на фоне различных заболеваний мочеполовой системы. После чего следствие, продолжавшееся около двух лет, закончилось оправданием Ивановой.
В этом деле замечательны, на наш взгляд, два обстоятельства: абсолютно приземленное, антропоморфное восприятие нечистой силы, лишенное какой бы то ни было наукообразной демонологической основы, и полное отсутствие стремления у местных духовных и светских властей раздуть показательный процесс при наличии, казалось бы, широчайших возможностей.
Разумеется, далеко не все дела подобного рода заканчивались оправданием: примерно в ту же пору, в 1755 году, московская солдатка Пелагея Чернова за ворожбу была приговорена «бить плетьми нещадно и на полгода в наитягчайшие монастырские труды».
К XIX веку административные гонения на ведьм постепенно сходят на нет, и дела о «волховании» полностью остаются в ведении церкви, которая тоже занимается ими без особенного энтузиазма. Это можно понять — плетью обуха не перешибешь: ведь, несмотря на постоянные увещевания со стороны церкви о несовместимости ворожбы с христианством, народное сознание никакого противоречия не видело, и драгунская жена Настасья Трифонова в первой половине XVIII века искренне утверждала, что, наговаривая приятельнице на соль, чтобы муж ее любил, никоим образом ту не портила, поскольку «наговор-де мой божественный». Да и сами священнослужители подчас не брезговали магией: отправляясь в епархию для получения звания пономаря, пошехонский дьячок Иван Кузьмин читает популярный заговор «Иду на них аки волк, а они предо мною падите аки овец…» Куда дальше-то?
И то сказать, в наши дни по-прежнему трудно не наткнуться на рекламное объявление какого-нибудь «приворота без греха» от «православной колдуньи матушки Серафимы». А ведь, почитай, два с половиной столетия минуло.
12. «Девкам замуж не ходить…»
Известно, что царь Петр I был большим прагматиком. Соответственно относился он и к церкви, которую за период длительного своего правления окончательно превратил в часть государственного аппарата (справедливости ради надо заметить, что начался этот процесс еще при его отце Алексее Михайловиче Тишайшем). Во главе ее вместо патриарха был поставлен Синод, ставший своеобразным «министерством по делам церкви» и контролируемый правительственным чиновником — обер-прокурором. Монахов приписали к определенным монастырям, белое же духовенство было «переформатировано» в замкнутое сословие, приход в которое людей со стороны был практически исключен. Число священников было значительно сокращено, оставшиеся при сане были переведены на казенное жалованье и обременены дополнительными обязанностями, в том числе доносить «куда следует» информацию о государственных преступлениях (понятие, стремительно расширявшееся в Петровскую эпоху), полученную на исповеди.
Неудивительно, что простой народ, немалой частью своей критически отнесшийся еще к никоновским реформам и гонениям на старообрядцев, все более утрачивал доверие к этой официальной структуре. Одним из следствий стало появление немалого количества учений, относимых исследователями к «народному христианству» — попытке выстроить новые отношения между Создателем и его творениями с весьма своеобразной догматикой, обрядовостью и молитвенными практиками.
Ярким примером такого «живого творчества масс» становится в XVIII веке движение, именуемое в официальных документах «христовщиной» или «хлыстовщиной». Еще в начале XVIII века известный церковный деятель и писатель Дмитрий Ростовский писал о нем: «…обретается некий мужик, его же зовут Христом и яко Христа почитают; а кланяются ему без крестного знамения. Пристанище того Христа в селе, зовомом Павлов Перевоз, на реке Оке, за Нижним городом 60 верст. Сказуют того лжехриста родом были Турченина; а водит с собой девицу красноличну и зовет ю материю себе, а верующие в него зовут ю богородицею. Имать же той лжехристос и апостолов 12 иже ходящее по селам и деревням проповедуют Христа, аки бы истинного, простым мужикам и бабам; и кого прельстят, приводят к нему на поклонение. Той толк, глаголемый христовщина, аще и хулит церковь божию, обаче в церковь входити и к кресту прикладываться и к иерейскому благословению приходити не возбраняет». При императрице Анне «гнездо» ереси было обнаружено аж в Первопрестольной, причем не где-нибудь, а в перворазрядных монастырях. Гонения на «христов», как водится, увеличивали их популярность, придавали новой вере и ее адептам ореол мученичества. Распространяясь по деревням, она неизбежно дробилась на «толки». Одним из них становится во второй половине XVIII века скопчество.
Трудно сказать, кому первому пришла в голову идея победить врага рода человеческого столь простым способом, как самооскопление его потенциальных жертв. Зато можно достаточно точно установить, когда состоялось по этому поводу первое следствие, завершившееся некоей квазисудебной процедурой, своего рода «Первый скопческий процесс». Это произошло в царствование Екатерины II, в 1772 году, в Орловской губернии. 25 апреля священник села Никольское Петр Тимофеев подал в Орловское духовное правление (уездное административное и судебное учреждение, подчинявшееся местному правящему архиерею и духовной консистории) доношение, в котором сообщал, что его прихожанка, жена однодворца Дарья Степановна Маслова, во время исполнения мирских треб в ее доме сообщила ему, что три однодворца той же деревни «неизвестно для чего или, может быть, по какой-либо ереси сами себя оскопили». При доношении прилагалась и сама Дарья Маслова, стремившаяся отомстить соседям за то, что они, испугавшись разоблачения, якобы подстроили сдачу ее мужа в рекруты. Она показала, что ее муж Трифон предыдущим летом во время купания обратил внимание на то, что его односельчанин Михаил Маслов «незнаемо для чего сам себя скопил». На расспросы Трифона Михаил отвечал, что сделал это для того, «дабы не соединяться с женой плотски… причем-де выговорил, что таковые же, сами собой скопившиеся, имеются.». Всего следствие выявило ни много ни мало 246 причастных к ереси, но сыскать смогли только 60 человек, из которых 33 оказались скопцами, а остальные принадлежали к иным хлыстовским толкам.
Следователи выяснили, что вступавшие в ересь давали клятву: «Даю я порукою Крест Животворящий, чтобы пива, вина не пить, матерно не бранитца, нечестивого не поминать, по свадьбам, по радинам и по кстинам (отмечание рождения и крещения. — А.К.) не ходить, никаких прелестей плотских не творить, молодцам не женитца, а девкам замуж не ходить, женам спать на ложе, а мужу на другом». Что же касается желающих «окончательно очиститься», то это происходило, например, следующим образом: «Чего для он, Блохин. вошед в особую избу, где такое же бывает сонмище, сам себя скопил, раскаленным железом те тайные уды себе отжег сам, отчего в той избе и лежал болен девять дней. И тогда же, проведав про него, Блохина. пришел к нему товарищ его, такой же беглый. крестьянин Кондратий Трифонов, с коим он в вышеописанные времена хаживал по миру; и, сведав от него, Блохина, что он скопился, взяв такое же железо, стал скопляться, только от робости сам уды свои отжечь не мог, но как он, Блохин, то увидел, и взяв железо, раскаля в печи, те уды его отжег».
Идейной основой скопчества, судя по всему, явилась фраза из Евангелия от Матфея: «Есть скопцы, которые из чрева матернего родились так; и есть скопцы, которые оскоплены от людей; и есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для Царства Небесного. Кто может вместить, да вместит». Есть в Священном Писании и трудах Отцов церкви и другие косвенные указания на благость такого пути.
Духовное управление проделало внушительную работу, накопив около 300 листов записей допросов и других следственных документов, когда на Орловщину прибыл уполномоченный из Петербурга в высоком чине. Полковник Волков имел на руках именной указ императрицы, предписывавший ему во всем тщательно разобраться и виновных крепко наказать: «…В рассуждении сего повелели Мы вас отправить в город Орел, где имеете наперед у тамошнего воеводы и в Духовном правлении наведаться, действительно ли состоит там такое дело. Если найдете, что подобное следствие начато, то имеете истребовать к себе сие дело. Должны вы изыскать прежде всего, кто сей вредной ереси зачинщик и кто ее над другими людьми в действо производил; буде доныне сии люди не сысканы, то велите их сыскать немедленно. Всех же, в сем деле участвующих, вины разделить на три класса: 1. начинщик или начинщики и те, кои других изуродовали; 2. те, кои быв уговорены, других на то приводили; 3. тех простяков, кои быв уговорены, слепо повиновались безумству наставников.»
Поскольку следственная работа была в основном проделана еще до прибытия Волкова, ему оставалось только вместе с местным воеводой и еще одним чиновником распределить виновных по разрядам, что и было сделано. Главным возмутителем спокойствия сочтен был беглый крестьянин Блохин; его было постановлено высечь кнутом и сослать в Нерчинск. Двух активных агитаторов, крестьян Микулина и Сидорова, били батогами и сослали в Ригу на фортификационные работы. Что касается основной массы примкнувших к ереси, то они были переданы под надзор своих помещиков и местных властей: «Прочих всех, как оскопленных, так и неоскопленных, отдать на прежние их жилища, обязав наикрепчайшее властей их подписками, чтобы они за всеми сими людьми имели бденное смотрение, дабы воздержаны были от всяких неистовств и наблюдали бы того, чтобы они не могли паки впасть в прежнее свое заблуждение». Особым пунктом оговаривалось продолжение розыска скрывшегося второго главного смутьяна — крестьянина Кондратия Никифорова, коего по разыскании следовало наказать так же, как и Блохина. 7 сентября рапорт Волкова был утвержден генерал-прокурором. Дело было окончено. Но история скопчества только начиналась…
Одна из самых страшных каторг Российской империи — Нерчинская — в это время находилась в процессе своего становления. Первые свинцово-серебряный рудник и Зерентуйская каторжная тюрьма начали действовать в 1739-м в селе Горный Зерен-туй, на территории Нерчинского горного округа Забайкалья. Позже на Нерчинских рудниках побывают декабристы и участники польских восстаний, петрашевцы и народовольцы, эсеры и анархисты.
Беглый крестьянин Кондратий Никифоров, он же Трифонов, он же Трофимов, а на самом деле Кондратий Иванович Селиванов был пойман через два года и в 1775-м по наказании кнутом направлен в Нерчинск. До места ссылки он не добрался, осел в Иркутске, но через 20 лет вернулся в Центральную Россию. По слухам он то ли сам выдавал себя за Петра III, то ли его таковым считали последователи. В их среде активно распространялся слух о том, что Селиванова вызывал на свидание император Павел I, который, как известно, очень интересовался судьбой отца. Так или иначе лидер скопчества был помещен в Обуховскую больницу для умалишенных, откуда вышел уже в новое царствование. Он невозбранно жил в Петербурге и пользовался повышенным вниманием. Как указывает «Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона», «значение Селиванова все возрастало, и не только между скопцами, но даже среди православного общества Петербурга, привлекая к нему множество суеверных посетителей, особенно посетительниц из купчих и знатных барынь, желавших принять от «старца» благословение, выслушать назидание или какое-либо предсказание». Император Александр I, человек достаточно широких религиозных взглядов, якобы повелел министру юстиции Ивану Дмитриеву скопцов не трогать: «Поелику оное (общество) состоит из людей трудолюбивых, тихих и спокойных, то и есть монаршее соизволение, дабы никакого стеснения и преследования делаемо оному не было».
Гром грянул в 1819-м, когда генерал-губернатор Петербурга, герой Отечественной войны граф М. А. Милорадович узнал, что скопцы усиленно вовлекают в свое движение офицеров, солдат и матросов столичного гарнизона; в частности, на радениях присутствовали двое племянников самого графа. Поднялся шум, но «оргвыводы» были мягкими, Селиванова всего лишь удалили в один из суздальских монастырей, где он до своей смерти в 1832 году довольно свободно общался с последователями. В середине и второй половине века гонения на скопцов усилились, после Судебной реформы суды рассмотрели несколько довольно громких уголовных дел. Например, в деле о насильственном оскоплении купеческого сына Горшкова, совершенном при участии его родного отца, которое слушалось в июле 1873 года в Петербургском окружном суде, обвинитель А. Ф. Кони дал подробнейший анализ селивановского учения. Он, в частности, вскрыл и причину его живучести: «Простота рекомендуемого им способа борьбы с грехом и вечным осуждением, борьбы, не требующей постоянных усилий и напряжения душевных сил, а лишь одной физической жертвы, имела особую привлекательность для робкого ума неразвитых людей. А учение Селиванова было направлено на неразвитую массу, которая не может правильно толковать святое писание, следуя только его букве, а не духу. Из этой массы скопчество вербовало большую часть своих приверженцев. В настоящее время последователи Селиванова сплочены в прочную массу, они следуют вполне наставлениям своего учителя, для них этот учитель составляет верховного главу, наместника бога, «Искупителя». Для них он почти заменяет Христа, для них лик божественного страдальца, проповедовавшего живую, всепрощающую любовь к своему ближнему, отошел на задний план».
Покончит со скопчеством уже советская власть. Последний судебный процесс по этому поводу состоялся в СССР в 1929 году. Впрочем, по слухам небольшие общины существовали и позже, где-то на юге России, на Кавказе и на Урале. Сегодня их вроде бы нет. Но при заметной в последнее время активизации разного рода склонных к насилию фанатиков на религиозной почве трудно быть уверенным в том, что они не сыщутся снова…
Отчасти под влиянием процесса 1929 года В. Маяковский напишет стихотворение «Надо бороться!», где есть такие строки:
13. «За град родной и землю…»
Весной 1793 года противоречия между двумя основными политическими группировками революционной Франции — жирондистами и якобинцами — обострились до крайности. Этому способствовали продовольственные трудности, восстания противников революции и начавшаяся предыдущей осенью война с Пруссией и Австрией, поддержанными Великобританией. 31 мая в столице началось восстание санкюлотов — парижской бедноты. Восставшие требовали установления максимума цен, государственной поддержки бедняков и расправы над «врагами революции». 2 июня власть окончательно перешла к якобинцам. Начался короткий и кровавый период якобинской диктатуры.
Одним из лидеров новых хозяев Франции был Жан-Поль Марат (французы не произносят звук «т» в его фамилии, но у нас устоялось буквальное произношение), известный врач и еще более известный публицист. Со страниц редактируемой им газеты «Друг народа» регулярно звучали призывы к расправе с политическими противниками якобинцев, которых Марат обвинял в продажности и презрении к интересам простых людей: «Перестаньте терять время, изобретая средства защиты. У вас осталось всего одно средство, о котором я вам много раз уже говорил: всеобщее восстание и народные казни. Нельзя колебаться ни секунды, даже если придется отрубить сто тысяч голов. Вешайте, вешайте, мои дорогие друзья, это единственное средство победить ваших коварных врагов. Если бы они были сильнее, то без всякой жалости перерезали бы вам горло, колите же их кинжалами без сострадания!»
В апреле Марата пытались судить за призывы к убийствам, но Революционный трибунал встал на его сторону. Не будет большим преувеличением сказать, что в это время он был наиболее влиятельным журналистом страны, сочетавшим в себе несомненные литературные способности с манией величия и чрезмерной даже по тем временам жестокостью.
Революционный трибунал был создан в марте 1793 года для рассмотрения политических преступлений. Состоял из трех судей во главе с президентом и общественного обвинителя с заместителями; все они назначались Конвентом. Кроме того, имелась и коллегия присяжных. Решения трибунала были окончательными, наиболее частой мерой наказания (после 10 июня 1794 года единственной) была смертная казнь.
Одним из центров оппозиции в это время становится Нормандия, куда перемещаются многие жирондисты, изгнанные из Конвента. К одному из них, Шарлю Барбару, и приходит под благовидным предлогом 24-летняя дворянка Шарлотта Корде. Ей необходимы рекомендательные письма в Париж. Это часть плана убийства Марата.
Жирондисты — первоначально группа депутатов Законодательного собрания (частично от департамента Жиронда на юго-западе Франции) во главе с Верньо, Бриссо, Кондорсе и другими известными республиканцами, позже оформившаяся в политическую партию. Выступали за экспорт революции за пределы Франции. По некоторым вопросам сходились с более радикальными якобинцами, но весной 1793 года окончательно с ними рассорились, и 1 июня того же года депутаты-жирондисты были изгнаны из Конвента.
Трудно определенно сказать, когда именно Шарлотта пришла к идее «убить одного, чтобы спасти сто тысяч», как она позже заявит на суде. Правнучка знаменитого драматурга Корнеля, она выросла в обедневшей дворянской семье, рано потеряла мать, воспитывалась в бенедиктинском аббатстве. С началом революции увлеклась чтением политической литературы. Роялисткой Шарлотта ни в коей мере не была, считала короля слабым и неспособным «предотвратить бедствия народа», однако казнь Людовика XVI восприняла с отвращением: «Люди, обещавшие нам свободу, убили ее, они всего лишь палачи!»
По приезде в Париж Шарлотта встретилась с депутатом Клодом Лоз-Дюперре, формально не принадлежавшим к жирондистам и избежавшим высылки, и передала ему письма Барбару. На следующий день она напишет «Обращение к французам, друзьям законов и мира», свой манифест, в котором возложит на Робеспьера, Марата (которого назовет «самым гнусным из всех злодеев») и их сторонников ответственность за беды Франции. В конце она процитирует «Смерть Цезаря» Вольтера:
13 июля она приобретет в лавке кухонный нож и со второй попытки пробьется на прием к Марату. Тот проглотил наживку в виде обещанной ему информации о жирондистском заговоре и принял Шарлотту, сидя в ванне, где в последнее время проводил долгие часы, мучимый быстро прогрессировавшей кожной болезнью. Два удара ножом в грудь оборвали его жизнь.
Следствие было по-революционному кратким: уже 17 июля убийца предстала перед судом. Обвинял Фукье-Тенвиль, провинциальный прокурор при «старом режиме», приспособленец, ставший с самого начала революции пламенным обличителем ее врагов. Должность общественного обвинителя Революционного трибунала ему достал его дальний родственник Камилл Демулен, видный якобинец (позже Фукье-Тенвиль будет присутствовать при его казни в качестве представителя правосудия). Защищать Корде предстояло известному адвокату Клоду Франсуа Шово-Лагарду: он был назначен трибуналом после того, как не явился в суд защитник, избранный самой Шарлоттой.
«Граждане, роковые предсказания убийц свободы сбываются. Марат, защитник прав и верховного владычества народа, обличитель всех его врагов, Марат, одно имя которого уже говорит об услугах, оказанных отечеству, пал под ударами кинжалов отцеубийц, подлых федералистов. Фурия, прибывшая из Кана, вонзила нож в грудь апостола и мученика революции. Граждане! Нам необходимы спокойствие, энергия и особенно бдительность… Час свободы пробил, и пролившаяся кровь станет приговором для всех изменников; она еще сильнее сплотит патриотов, дабы те на могиле этого великого человека вновь дали клятву и торжественно заявили: свобода или смерть!»
Шово-Лагард, составивший себе имя в юридических кругах еще до революции, уже имел опыт выступления в трибунале: двумя месяцами ранее он добился оправдания генерала Франсиско Миранда, венесуэльца на службе революционной Франции, которого обвинили в пособничестве мятежному генералу Дюмурье. Впереди у него были защита Марии-Антуанетты, жирондистов, мэра Парижа Байи и других жертв якобинского террора, арест и почти неминуемая гибель, от которой его спасет термидорианский переворот в июле 1794го… Есть основания подозревать, что президент трибунала Жак Монтане, опытный юрист и не сторонник революционных крайностей, хотел введением в процесс этого мужественного человека и блестящего оратора добиться смягчения участи Шарлотты Корде путем объявления ее сумасшедшей (это означало бы пожизненное заключение). Для Монтане этот ход (если такое намерение присутствовало в действительности) чуть не закончился трагически: Фукье-Тенвиль после процесса обвинил его в «контрреволюционной снисходительности» к преступнице, и первый президент трибунала отправился в тюрьму, откуда вышел также после Термидора.
Суд начался. Присяжные принесли клятву. Фукье-Тенвиль зачитал длинный обвинительный акт, полный трескучих революционных фраз и политических оценок. Были допрошены многочисленные свидетели. Настала очередь допроса подсудимой. Шарлотта Корде держалась с большим достоинством, отрицала чье-либо соучастие и не пыталась добиться снисхождения.
Председатель: Кто вас подговорил совершить это убийство?
Корде: Его преступления.
Председатель: Что вы подразумеваете под его преступлениями?
Корде: Несчастья, причиной которых он был с самого начала революции.
Председатель: Кто внушил вам мысль совершить это убийство?
Корде: Никто, я сама решила убить его.
«Я решила, что Марат не стоит такой чести, чтобы столько храбрых людей шли добывать голову одного человека, рискуя промахнуться, и своей смертью навлечь погибель на многих достойных граждан: для него
достаточно руки женщины».
В прениях Фукье-Тенвиль предсказуемо потребовал смертной казни. Шово-Лагард, понявший, что сама Корде не хочет смягчения своей участи, поколебавшись, решил не идти наперекор воле своей подзащитной. Перед присяжными суд поставил три вопроса. На все три они ответили утвердительно: да, Марат был убит; да, его убила Шарлотта Корде; да, она сделала это умышленно и с преступными намерениями.
Суд приговорил подсудимую к смертной казни на гильотине. К эшафоту ее должны были доставить в красной рубашке, что было отличительным знаком отцеубийц, к которым приравняли убийц французских законодателей. Ее имущество поступало республике.
Знаменитый парижский палач мэтр Сансон оставил подробные воспоминания о последних минутах жизни убийцы Марата. Шарлотта, как и на суде, обнаружила невероятное присутствие духа. Часть собравшихся на площади Республики проклинала ее, часть ей сочувствовала. Помощник палача, плотник Легро, поднял отрубленную голову и дал ей несколько пощечин; это вызвало возмущение, его судили и приговорили к позорному столбу и неделе тюрьмы.
Несомненно, Шарлотта Корде восхищалась поступком Брута. Кинжал римского сенатора не спас Свободу: после гибели Цезаря началась гражданская война, до окончательного падения Республики оставались считаные годы. Нож Шарлотты не остановил террор, в какой-то мере даже подхлестнул. Но ее поступок вдохновил поэтов, сравнивавших ее с древнегреческой богиней мщения Эвменидой.
Прадед Шарлотты великий драматург Пьер Корнель за полтора столетия до гибели Марата вложил своему Горацию в уста такие строки:
Его правнучка была уверена, что то, что она совершила, было сделано «за град родной и землю».
Нам ли ее судить?
14. Свергнуть императора
29-й бюллетень Великой армии от 3 декабря 1812 года был составлен искусно. Он забрасывал читателя цифрами, именами и варварскими названиями русских городов и рек, приводил примеры мужественного поведения предводительствуемых императором войск, но не мог скрыть главного: армии, какой еще не знала история, больше нет. Зато «здоровье Его Величества превосходно». Последняя фраза, многим современникам показавшаяся в контексте происходящего издевательской, была на самом деле совершенно необходима — ведь по Парижу еще недавно гуляли противоположные слухи…
В первые годы Революции многие французские генералы и офицеры были ярыми республиканцами. Да и сам будущий Первый консул (с 1799-го) и император (с 1804-го) во времена Тулона, Арколе и Битвы при пирамидах регулярно с воодушевлением поминал Республику.
«…Вы выигрывали сражения без пушек, переходили реки без мостов, совершали трудные переходы без обуви, отдыхали без вина и часто без хлеба. Только фаланги республиканцев, солдаты Свободы способны на такие подвиги!»
Но время шло, и у большинства из них от этих взглядов мало что осталось. Они стали генералами и маршалами империи, пэрами, королями и герцогами, какие уж теперь «эгалите-фратерните»… Самые стойкие либо согнулись под тяжестью имперского величия, как Даву, либо оказались в эмиграции, как Моро, либо погибли, как Ланн. Но был еще генерал Мале…
Выходец их аристократической семьи, кадровый офицер, начинавший службу в легендарной 1-й роте полка Королевских мушкетеров, он присягнул Республике и храбро сражался за нее. Его имя отмечено в приказах по Рейнской армии, затем по Итальянской. В 1799-м по рапорту французского командующего в Швейцарии Андре Массена Мале был произведен в бригадные генералы. Ему уже 45. Не только по революционным, даже по старорежимным понятиям не бог весть какая карьера. Про таких, как он, говорят: «Пороху не выдумает, но понюхал его предостаточно».
Трудно сказать, что ему не нравилось — идея консулата или сам Бонапарт, но он не скрывал своих антиконсульских взглядов. На обоих референдумах — по пожизненному консульству Наполеона в 1802-м и по его императорству в 1804-м — он проголосовал против. Это не слишком популярная точка зрения: по официальным данным, в первом случае таких несогласных набралось 0,24 %, во втором — 0,03 %. Не приходится удивляться, что генерала-оппозиционера «задвигают», хотя и пытаются «умаслить» командорским крестом ордена Почетного легиона.
Направленный служить в Италию, он входит в «контры» с вице-королем Эженом Богарне, пасынком Наполеона. За республиканские взгляды (он открыто призывал подчиненных на втором плебисците голосовать против империи), а также — для веса! — на основании подозрений в коррупции (явление, и вправду широко распространенное во французской администрации того времени) его отправляют в отставку «с мундиром и пенсией».
Мале пытается компенсировать оборвавшуюся военную карьеру политической, но дважды проваливается на местных выборах. Тогда он примыкает к группе сенаторов, которая планирует свергнуть режим, воспользовавшись отсутствием императора во Франции (Наполеон в это время решает «испанский вопрос»). Префект парижской полиции Дюбуа получает информацию о готовящихся «мероприятиях» от своего агента, и 55 наиболее видных заговорщиков оказываются в тюрьме. Трудно сказать, почему с ними поступают столь мягко, но факт остается фактом: после годичного пребывания за решеткой большинство разослано по дальним городам под надзор полиции. Мале же сочтен не вполне нормальным и помещен в «санаторий» доктора Дюбюиссона.
Заведение доктора историки иногда величают «тюремной больницей» — это так, но не следует представлять себе обычную «больничку» с жесткими койками и решетками на окнах. Ничего общего оно не имело и с «карательной психиатрией» ХХ века: никаких мокрых простыней и галоперидола (тогда еще, впрочем, неизобретенного). У каждого пациента — а сюда направляли с самыми разнообразными диагнозами — имелись своя комната, неплохо обставленная, и хорошее питание (за свой счет, разумеется); персонал был вежлив, а сад для прогулок — тенист и ухожен. Иными словами, курорт для тех, кого было сочтено одновременно нецелесообразным как мучить тюрьмой, так и совсем отпускать.
«Сенат экстренно собрался и объявляет, что Наполеон Бонапарт изменил интересам французского народа, он издевался над народной свободой, судьбой и жизнью соотечественников… Нескончаемая война, ведущаяся с вероломством, вызванная жаждой золота и новых завоеваний, дает пищу честолюбивому бреду одного-единственного человека и безграничному корыстолюбию горсти рабов, начала политической жизни истощаются день за днем в делах сумасбродного и мрачного деспота.»
Здесь Мале начинает готовить переворот. Вместе с содержащимся тут же аббатом Лафоном, стойким противником бонапартистского режима (правда, из совершенно других, сугубо клерикальных соображений), он разрабатывает проекты декретов, которые после удачи задуманного выступления должен принять Сенат. Главное — низложение правительства империи и передача власти Временному правительству. В его состав планируется ввести Матьё де Монморанси, аристократа, примкнувшего в свое время в Учредительном собрании к депутатам от 3-го сословия, находящегося пока в эмиграции знаменитого генерала Моро, создателя революционной армии и «Организатора победы», великого математика Лазара Карно, маршала Ожеро, считающегося оппозиционером, известного востоковеда графа де Вольней и еще несколько человек. Себе же Мале оставляет командование войсками, расквартированными в Париже и его окрестностях.
Далеко не все те, на кого Мале рассчитывает, в курсе его замыслов. Сознательными участниками заговора были, по сути, всего несколько человек. Один из них генерал Лагори, сидящий в тюрьме по давнему делу «заговора Пишегрю и Моро»; они давно знакомы с Мале. Связь между ними поддерживает возлюбленная Лагори Софи Гюго, мать знаменитого в будущем писателя. Еще один, кто был в курсе планов, — генерал Гидаль, располагавшийся в одной из соседних с Лагори камер после того, как пытался в январе 1812-го поднять пробританский мятеж в Марселе. На этих решительных людей, которым к тому же было не так уж много что терять, и рассчитывал в первую очередь глава заговора.
«Мале искренне вошел в революцию и исповедовал ее принципы с большим жаром.
Для заговора обладал характером, который имели древние греки и римляне».
Часто пишут, что Мале стремился воспользоваться неудачами Наполеона в России. Это вряд ли так: к моменту его выступления неудачи еще не начались, в Париже еще не знали даже о начавшемся за три дня до этого оставлении Москвы. Мале хотел реализовать сценарий 1808 года: объявить о гибели императора за границей и свергнуть его режим, опираясь на видимость республиканских институтов, которым придавал большое значение.
Поделиться книгой: