Помоги проекту - поделись книгой:
У позорного столба Дефо досталось, но меньше, чем было запланировано судом. Правительственные агенты докладывали, что публика встречает писателя достаточно восторженно, что на протяжении трех дней в Дефо не только кидали засохшую грязь и гнилые фрукты, но и приносили цветы, гирлянды, пили за его здоровье, кричали ему здравицы.
Несколько месяцев Дефо просидел в тюрьме, причем срок отсидки зависел от того, когда он выплатит вышеназванную сумму. Платить ему было не из чего. И все же через несколько месяцев его освободили — штраф за него заплатило государство. Очень умный человек, спикер палаты общин от партии тори, Роберт Харли, 1-й граф Оксфорд, понял, что гораздо выгоднее журналиста купить и привязать к себе, нежели запугивать его и заставлять работать из-под палки. После беседы с Харли Дефо стал другим человеком. Его перо теперь неустанно работало на тори и лично на Роберта Харли. А самым главным проектом, который в качестве правительственного агента Дефо осуществил, — это качественная реформа британской секретной службы.
По всей стране Дефо раскинул широкую сеть специальных сотрудников — информаторов, подстрекателей, «агентов влияния». Сам он на протяжении полутора десятков лет постоянно выезжал с различного рода инспекционными поездками, несколько важнейших агентов находились у него на прямой связи. То есть он работал как руководитель секретной службы. Эта деятельность продолжалась примерно до 1719 года.
Наиболее успешным из известных нам результатов его деятельности стала аналитическая записка, представленная перед объединением Англии и Шотландии в 1707 году. Дело в том, что английское правительство очень беспокоилось по поводу того, не начнется ли в Шотландии всеобщее восстание. Перед Дефо был сформулирован вопрос: как отреагируют шотландцы? И наш герой на протяжении трех лет, собирая информацию, в том числе и лично, сделал вывод: шотландцы будут очень недовольны, но на восстание не решатся. Так оно и случилось.
В разгар службы Даниэля Дефо ему была дана такая служебная характеристика: «Человек он крайне несдержанный и опрометчивый, жалкий продажный потаскун, присяжный фигляр, наемное оружие в чужих руках, скандальный писака, грязный крикливый ублюдок, сочинитель, пишущий ради куска хлеба, а питающийся бесчестьем». Наверное, с поправкой на эпоху в этом есть доля истины…
Но мы, как в старом анекдоте, «его любим не только за это». Для нас он — автор одного из лучших приключенческих романов, на котором мы все выросли. А остальное — так, для справки.
8. Их было сорок семь
1 января 2014 года в России состоялась премьера американского художественного фильма «47 ронинов». Зрители увидели увлекательную картину с великолепными актерами, красочными костюмами и отлично сделанными боевыми сценами. Вряд ли многие, выходя из кинотеатра, сомневались в том, что это легенда. Между тем история эта, за исключением ряда придуманных сценаристами деталей, — чистая правда.
В 1600 году, после длительного периода войн между отдельными княжествами, верховная власть в Японии перешла к Токугаве Иэясу, принцу Минамото, военачальнику и дипломату. Тремя годами позже он получил от императора титул сёгуна — военачальника, фактически управляющего страной. Внешний блеск власти императора — потомка богини солнца Аматэрасу — был восстановлен, но все рычаги реального управления были сосредоточены в руках Токугавы Иэясу и его потомков. Клан Токугава контролировал Японию на протяжении более чем двух с половиной столетий. Это было время практически полной самоизоляции страны от внешнего мира, что способствовало формированию особого «японского духа». Он проявлялся в разном — в искусстве и поэзии, в религии и философии и, конечно же, в мировоззрении и кодексе поведения особого слоя — знаменитых самураев.
Аматэрасу-омиками — в традиционной японской религии синто богиня-солнце, одно из главенствующих божеств, прародительница японского императорского рода. Считается, что первый император Дзимму был ее праправнуком.
Если ранее, в период так называемого «золотого века» самураев (XII–XV вв.), эти профессиональные, как правило потомственные воины владели землями, как и их европейские «коллеги»-рыцари, то в период Токугавы большинство из них оказались у князей «на жалованье», традиционно измеряемом и действительно выплачиваемом мешками риса. Кодекс самурайской чести — знаменитый Бусидо — требовал от воинов беспрекословного подчинения господину, нерассуждающей отваги и презрения к нижестоящим — крестьянам и простым горожанам. Самурай, убивший проявившего по отношению к нему непочтительность простолюдина, не только не наказывался, но заслуживал дополнительное уважение «товарищей по классу».
Вместе с тем, несмотря на возрастающую пышность церемоний, военно-служилое сословие приходило в упадок. Период гражданских войн закончился, князья-даймё головы не смели поднять без разрешения из столицы, отряды самураев в основном использовались для подавления крестьянских восстаний. Переизбыток профессиональных военных привел к тому, что часть из них отложили меч и занялись благородными искусствами (поэзией, каллиграфией, составлением календарей), другие — о ужас! — занялись ремеслами и торговлей, третьи же — как правило, помимо своей воли — оказались ронинами.
Ронин — фигура жалкая, вряд ли мы найдем ей точный аналог в русском языке, ибо нет его в русской истории. Это самурай, который ушел от господина (что постыдно), либо тот, которого прогнал господин (что весьма постыдно), либо несчастный, который не смог уберечь господина от гибели (что совершенно невыносимо). Неприкаянные и голодные, они шатались по дорогам в поисках пропитания и часто сбивались в разбойничьи шайки; их были десятки — а то и сотни! — тысяч.
Асано Такуми-но-Ками Наганори, даймё княжества Ако в провинции Харима, был молод, красив, хорошего рода и воспитания, но горяч и порывист. Перед ним открывалась блестящая придворная карьера, но на пути к ней стоял придворный церемониймейстер Кира Ёсихиса, с которым у Наганори сложились неприязненные отношения (заносчивый придворный унижал молодого даймё то ли из общепедагогических соображений, то ли — более вероятно — в ожидании дорогого подарка). 21 апреля 1701 года в резиденции сёгуна в Эдо (ныне Токио) Асано Наганори выхватил спрятанный меч и попытался убить Киру Ёсихису. Тогдашний закон в переложении на современный русский язык гласил: «Черт с ним, с церемониймейстером, но проносить оружие в резиденцию сёгуна, не говоря уже про обнажать его, — деяние, однозначно караемое смертью». Ввиду особого благоволения великий Токугава Цунаёси по прозвищу «Собачий сёгун» разрешил даймё Ако совершить ритуальное самоубийство — сэппуку. Последний князь Асано (он был бездетен) написал трогательное четверостишие:
Токугава Цунаёси (1646–1709) лишился единственного сына и не имел другого наследника. Буддийский монах объяснил это тем, что в одной из прошлых жизней сёгун плохо обращался с собаками. Результатом стало первое в мире зоозащитное законодательство, непревзойденное по сей день: под страхом наказания палками запрещалось даже грубить собакам, а более серьезные проступки карались смертью; население одной деревни не сдержалось, и деревни не стало. Наследник, впрочем, так и не родился.
Владение было конфисковано в казну, самураи Асано Наганори стали ронинами. Опытный Кира Ёсихиса, не ожидавший от этого отряда в полсотни катан ничего хорошего, на всякий случай забаррикадировался с немалым гарнизоном в собственном замке. Между тем, к разочарованию столичных жителей, уверенных в том, что их ждет незабываемое шоу, ничего существенного не происходило. Бывшие самураи выглядели покорившимися судьбе: они послушно разбрелись по городам и весям, подавшись кто в бизнес, кто в монастырь. Бывший главный советник даймё по имени Оиси Кураносукэ и вовсе пустился во все тяжкие: завел любовницу и запил по-черному. Дошло до того, что простые люди, через день наблюдая бывшего уважаемого человека отдыхающим в придорожной канаве, позволяли себе дерзко ухмыляться уголком рта.
Между тем, вокруг жилища Киры Ёсихисы создавались схроны и с оружием, «монахи» и «торговцы» заводили полезные знакомства, а один из ронинов даже женился на дочери строительного подрядчика, у которого имелись планы поместья придворного церемониймейстера. Через 21 месяц после инцидента во дворце сёгуна отряд бывших самураев княжества Ако двумя колоннами пошел на приступ резиденции виновника смерти их господина. Они были настолько настойчивы в своем стремлении лично представиться господину Кире, что разыскали его даже в потайном месте, где он рассчитывал пересидеть пару часов за кучей угля. Говорят, Оиси Кураносукэ был рафинированно любезен и убедителен, но церемониймейстер все равно не смог толком самоубиться по причине дрожания рук; пришлось ему посодействовать. После этого его голова была вздернута на пику и в таком виде с соблюдением долженствующих торжественных ритуалов через весь город (10 км!) препровождена на кладбище, где покоился Асано Наганори. Ожидания жителей Эдо были в конечном счете оправданны: шоу определенно удалось, и они были благодарны участникам, что и выражали на протяжении всего пути одобрительными выкриками и поднесением прохладительных напитков. Разумеется, после завершения марша ронины сдались властям; иного от них никто и не ожидал — любым иным продолжением они бы все испортили. Единственная вольность, которую позволили себе мстители, — они сдались не все: одного, бывшего не самураем, а простым наемным пехотинцем — асигару, — отправили с радостной вестью в Ако.
Среди европейцев по ряду причин «прижился» более поздний термин «харакири», буквально объясняющий происходящее: «хара» — брюхо, «кири» — резать. Среди японцев им пользовались представители низших классов, в противоположность возвышенному «сэппуку».
Власти оказались в некотором затруднении: с одной стороны, с точки зрения Бусидо все было сделано, кажется, безупречно. С другой стороны, имели место неповиновение приказу и нарушение особого режима покоя в столице. Власть не была бы властью, если бы не считала, что второе перевешивает первое. Хвала Аматэрасу, в Японии есть красивый выход — да-да, вы угадали! — преступникам было даровано почетное право совершить сэппуку. Их похоронили рядом с господином. Вернувшийся гонец, совсем еще юноша, был помилован, прожил долгую жизнь, а после смерти был с почетом подзахоронен к товарищам. Казалось бы, достигнута полная гармония. Не тут-то было.
Ямамото Цунэтомо был признан величайшим толкователем Бусидо. Он имел на это все права. Тридцать лет он, самурай, безупречно служил своему господину, а после его смерти стал отшельником. «Сокрытое в листве» — сборник его размышлений, которые он поведал другу, в ХХ веке был сочтен одним из лучших выражений «Пути воина».
Так вот, современник событий Ямамото Цунэтомо осудил наших героев за расчетливость. Он счел их хитрость недостойной самурая. Штурмовать надо было немедленно; ну и что, что в этом случае шансы на успех стремились к нулю? Главное в самурае — благородство процесса, а не достижение результата! А если бы Оиси Кураносукэ в процессе примеривания камуфляжа захлебнулся в сточной канаве — кто бы узнал о возвышенности его помыслов? И все — прощай, репутация всех его потомков до 12-го колена… Они медлили — неизвестно зачем. Разве погибни они при неудачном немедленном штурме — подвиг их был бы менее значительным?
Сдается нам, сэнсэй был слишком строг к ронинам, народ его не поддержал. История была немедленно подхвачена, сделалась одной из популярнейших в кукольном театре бунраку, оттуда перешла в театр кабуки, затем в кино. На сегодняшний день на этот сюжет снято 13 фильмов, и все героические.
А это, как ни крути, — успех.
9. «Я тебя породил…»
«Я принужден вашему цесарскому величеству сердечною печалию своею о некотором мне нечаянно случившемся случае в дружебно-братской конфиденции объявить, — писал в декабре 1716 года русский царь Петр германскому императору Карлу VI, — а именно о сыне своем Алексее. Перед нескольким временем, получа от нас повеление, дабы ехал к нам, дабы тем отвлечь его от непотребного жития и обхождения с непотребными людьми, прибрав несколько молодых людей, с пути того съехав, незнамо куда скрылся, что мы по сё время не могли уведать, где обретается. Того ради просим вашего величества, что ежели он в ваших областях обретается тайно или явно, повелеть его к нам прислать, дабы мы его отечески исправить для его благосостояния могли.»
Начинался предпоследний акт драмы «Отец и сын».
Единственный доживший до взрослого возраста ребенок Петра и Евдокии Лопухиной, царевич Алексей, вырос одновременно упрямым и пугливым; сочетание не такое редкое, как может показаться. С учетом обстановки, в которой он воспитывался, прямо скажем — шансы вырасти уравновешенным и рассудительным у него были крайне невелики. В отечественной историографии его часто изображали идейным консерватором, убежденным противником петровских преобразований. Вряд ли это так; скорее он чисто интуитивно не принимал все, что исходило от отца. Не принимал потому, что боялся этого чужого ему, в сущности, человека, разлучившего его с матерью и безжалостно требовавшего от него стать тем, чем он в силу личностных особенностей сделаться не мог — энергичным и деятельным администратором.
«Еще ж и сие воспомяну, какова злого нрава и упрямого ты исполнен! Ибо, сколь много за сие тебя бранивал, и не точию бранил, но и бивал, к тому ж столько лет почитай не говорю с тобою; но ничто сие успело, ничто пользует, но все даром, все на сторону, и ничего делать не хочешь, только б дома жить и им веселиться…»
Осенью 1715 года у Петра родился долгожданный сын от второй жены Екатерины. Тем самым появился альтернативный наследник. Тон писем Петра к старшему сыну стал откровенно угрожающим: «.известен будь, что я весьма тебя наследства лишу яко уд гангренный, и не мни себе, что я сие только в устрастку пишу — воистину исполню, ибо за мое Отечество и люд живота своего не жалел и не жалею, то како могу тебя непотребного пожалеть». Ждать, какие еще меры изберет для лечения «гангренного уда» любящий отец, Алексей не стал и под благовидным предлогом выехал в Польшу, где и благоразумно пропал вместе с любовницей, крепостной девкой Ефросиньей.
Петр не сомневался, что бегство сына есть результат заговора с участием иностранных держав. Инструктируя одного из отправленных в Европу на розыски агентов, гвардейского капитана Румянцева (отца будущего фельдмаршала), он прямо указывал: «…Ежели помогающу Богу достанут известную персону, то выведать, кто научил, ибо невозможно в два дни так изготовиться совсем к такому делу.»
Австрийские власти, спрятавшие беглецов в Неаполе, пробовали отнекиваться и делать вид, что слыхом о нем не слыхивали, но возглавлявший розыски Петр Толстой, будущий граф и предок великого писателя, сумел его выследить. Лестью, угрозами добиться экстрадиции, обещаниями отцовского прощения и перспективами тихой жизни с возлюбленной (Ефросинья была беременна) на родине искусный дипломат склонил Алексея к возвращению. Петр письменно гарантировал сыну безопасность: «Буде же побоишься меня, то я тебя обнадёживаю и обещаюсь Богом и судом Его, что никакого наказания тебе не будет, но лучшую любовь покажу тебе, ежели воли моей послушаешь и возвратишься».
По прибытии в Москву царевич торжественно отрекся от прав на престол и получил отцовское прощение. В нем, однако, имелось условие: «Понеже вчерась прощение получил на том, дабы все обстоятельства донести своего побегу и прочего тому подобного; а ежели что утаено будет, то лишён будешь живота;…ежели что укроешь и потом явно будет, на меня не пеняй: понеже вчерась пред всем народом объявлено, что за сие пардон не в пардон». В переводе на современный язык бывший наследник обязан был выдать всех сообщников; попытка укрыть кого-либо делала прощение недействительным.
Трудно сказать, была ли это заранее подготовленная ловушка, или болезненно подозрительный Петр стращал сына «на всякий случай». В любом случае, следствие было начато немедленно и поручено все тому же Толстому, которого Алексей еще со времен Неаполя боялся до обморока. Подследственный юлил, возлагал вину на окружение, пытался отделаться полуправдой, однако Толстой дело свое делал на совесть. Сеть розыска раскинули широко, допрашивали под пыткой людей из ближайшего окружения, крепко взялись за Ефросинью, специального следователя отправили в монастырь к опальной царице Евдокии (преступных связей с сыном не выявили, но зато вскрыли ее любовную связь с отставным офицером, и уж тут Петр покуражился.). В конечном итоге заговор был «обнаружен» (больше в помыслах и на словах, чем на деле, но действующее законодательство большой разницы не видело), царевич уличен во лжи и умолчании. Остальное было делом юридической техники.
«К цесарю царевич писал жалобы на отца многажды. Он же, царевич, сказывал мне о возмущении, что будто в Мекленбургии в войске бунт. И как услышал в курантах (газете. — А.К.), что у государя меньшой сын царевич был болен, говаривал мне также: «Вот-де видишь, что Бог делает: батюшка делает свое, а Бог свое». И наследства желал прилежно».
Наследников престола, пусть и бывших, на Руси еще не судили. Родственника царя могли убить по высочайшему повелению (князь Владимир Старицкий), засадить в темницу (брат Ивана III Андрей и его дети, царевна Софья), но судить — не судили. Петру, который стремился придать делу формальный ход, предстояло изобрести процедуру. Это он любил.
«Палач подбегает к осужденному двумя-тремя скачками и бьет его по спине, каждым ударом рассекая ему тело до костей. Некоторые русские палачи так ловко владеют кнутом, что могут с трех ударов убить человека до смерти»
13 июня 1718 года Петр I распорядился о создании особого суда. В его состав вошли духовные иерархи и 128 светских сановников. Судебное следствие производилось в соответствии с так называемой инквизиционной процедурой: судьи составляли «допросные листы» с вопросами, ответы подсудимого, добываемые в том числе и под пыткой, фиксировались и передавались судьям.
Первая пытка (25 ударов кнутом) была применена с целью получить ответы на главный вопрос: «…хотел учинить бунт и к тем бунтовщикам приехать, и при животе отцове, и прочее, что сам показал, и своеручно написал, и пред сенатом сказал: все ль то правда, не поклепал ли и не утаил ли кого?» Царевич Алексей отвечал: «Ежели б до того дошло и цесарь бы начал то производить в дело, как мне обещал, и вооруженною рукою доставить меня короны Российской, тоб я тогда, не жалея ничего, доступал наследства, а именно: ежели б цесарь за то пожелал войск Российских в помощь себе против какого-нибудь своего неприятеля, или бы пожелал великой суммы денег, то б я все по его воле учинил, также и министрам его и генералам дал бы великие подарки. А войска его, которые бы мне он дал в помощь, чем бы доступать короны Российской, взял бы я на свое иждивение, и одним словом сказать: ничего бы не жалел, только чтобы исполнить в том свою волю». В принципе, этого было достаточно, дальше «дочищали детали». Дочищали, однако, тщательно.
Мнение судей было предсказуемым. Духовные отцы, ссылаясь на сан, от участия в решении судьбы царевича уклонились, но услужливо изложили обоснование для любого решения (про «покарать» из Ветхого завета, про «простить» — из Нового). Светские вельможи единогласно постановили «предать смерти», мудро рассудив, что от них требуется готовность как служить, так и прислуживаться (не XIX век чай!), а решать все одно будет царь. Нет подписи лишь фельдмаршала Бориса Шереметева — то ли отказался, то ли просто отсутствовал.
Историки по сей день спорят, чего добивался Петр всем этим действом. Передачи престола от нелюбимого сына к любимому с последующим устранением возможной «помехи»? Возможно. Действительно верил в заговор? Весьма вероятно. Однако четкая версия не выстраивается, каждый раз что-то мешает, выбивается из логики. Например, чего еще пытались добиться от Алексея допросами под пыткой в присутствии царя уже после вынесения приговора? Какой «след» искали? Или добивали и без того сломленного человека, чтобы не пришлось тащить царского сына на эшафот, позорить царство Московское?..
Официальное сообщение о смерти приговоренного накануне казни гласило: «Узнав о приговоре, царевич впал в беспамятство. Через некоторое время отчасти в себя пришел и стал паки покаяние свое приносить и прощение у отца своего пред всеми сенаторами просить, однако рассуждение такой печальной смерти столь сильно в сердце его вкоренилось, что не мог уже в прежнее состояние и упование паки в здравие свое прийти и… по сообщение пречистых таинств, скончался… 1718 года, июня 26 числа».
В XIX веке было опубликовано письмо Румянцева некоему Титову с описанием убийства царевича несколькими особо близкими к Петру лицами в застенке ночью за несколько часов до назначенной расправы. Подавляющее большинство специалистов сегодня считают его подделкой.
В любом случае, похороны были торжественными, присутствовали и судьи во главе с царем, как будто хоронили не осужденного изменника и заговорщика, а царского сына, пусть и не наследника престола.
Вот и пойми их, царей.
10. «Мучительница и душегубица»
Восшествие Екатерины II на престол сопровождалось, как обычно, всплеском «надежд на просвещенное и гуманное правление». Для этого имелись основания: императрица действительно попробовала взяться за «свинцовые мерзости русской жизни». Одной из первых «ласточек» стало дело помещицы Салтыковой.
Дарья Николаевна Салтыкова была внучкой крупного чиновника петровского времени думного дьяка Автонома Иванова, сколотившего себе немалое состояние службой в Поместном приказе, через который проходили все земельные пожалования. Своему сыну он оставил подмосковное село Троицкое (сейчас поселок Мосрентген, входящий в Новомосковский административный округ Москвы) и несколько тысяч душ крепостных, которые после его смерти перешли дочери. Дарья Николаевна была женой гвардейского офицера Глеба Салтыкова и некоторое время была вполне счастлива в браке, родив мужу двух сыновей. Однако семейное счастье продолжалось недолго: ротмистр Салтыков скоропостижно скончался, оставив 25-летнюю вдову владелицей дома в Москве, трех поместий и шестисот душ крепостных.
Дарью Николаевну с завидной регулярностью путают с ее тезкой графиней Дарьей Петровной Салтыковой, урожденной Чернышёвой, женой генерал-фельдмаршала графа И. П. Салтыкова. Портрет последней нередко предлагается в качестве изображения «мучительницы и душегубицы». На самом деле достоверных изображений Дарьи Николаевны попросту не существует.
Вскоре на Салтыкову потоком пошли жалобы от ее крепостных людей, обвинявших свою владелицу в убийствах и истязаниях. Как потом установит следствие, их было не менее двадцати одной. Им не давали хода с учетом родственных связей помещицы, а также благодаря раздаваемым ею взяткам. Только в 1762 году двум ее дворовым удастся передать жалобу недавно ставшей императрицей Екатерине II. Для молодой правительницы изложенное в прошении было прекрасной возможностью продемонстрировать приверженность идеалам законности, которую она продекларировала при вступлении на престол; не будем, впрочем, отказывать молодой императрице и в праве просто по-человечески ужаснуться тому, что было изложено в «слезнице». В октябре 1762 года московскому отделению Юстиц-коллегии было поручено расследовать достоверность изложенного жалобщиками. Дело оказалось в производстве чиновника Степана Волкова, человека неродовитого и не подверженного «влияниям», и его помощника князя Дмитрия Цицианова.
Следствие установило следующее: «В поданном Е. И. В. оной Салтыковой от людей ее доносителей — Савелия Мартынова и Ермолая Ильина — на нее, Салтыкову, доношении показано: из них, доносителей, Ермолай Ильин был женат на 3 женах, из коих помещица третью его жену убила скалкою и поленом до смерти, а при том убийстве были люди ее: Михайла Мартынов да Петр Ульянов; которую приказала снести сверху в заднюю палату и сама (Салтыкова) за ней сошла с кормилицею Василисою и девкою Аксиньею, и в той задней палате отливали ее вином, чтоб она хотя мало промолвила; а потом послала за приходским священником Иваном Ивановым, который и пришел, но оной жены его уже живой не застал и пошел обратно, и ту его, Ильина, жену хоронить не стал; а оная помещица убитое жены его мертвое тело ночным временем с крестьянином Романом Ивановым и с девкою Аксиньею послала в свое село Троицкое, которые, привезя то мертвое тело, отдали старосте Ивану Михайлову, а его, Ильина, после того отвозу послала в то ж село ее схоронить и при том сказала ему:
— Ты хотя и в донос пойдешь, только ничего не сыщешь, разве хочешь, как и прежние доносители, кнутом (быть) высечен.
Он, убоясь того, что и прежде того по разным убийствам доносители высечены кнутом и сосланы в ссылку, а другие с наказанием кнутом отданы для жесточайшего ее мучения к ней в дом, затем и не доносил. Об убитии оного Ильина жены, которую звали Аксиньею, Яковлева дочь, оною, Салтыковою, в 1762 г. в московской полиции и в бывшей Правительствующего Сената конторе на оную Салтыкову доносили ее ж Салтыковой люди: Мелентий Некрасов, Володимир и Иван Шавкуновы, Артемий Тарнохин и Игнатий Угрюмов, и показывали, что та женка бита ею, помещицею, самою, смертно скалкою и поленьями, от которых побои и умре скоропостижно и отвезена в село Троицкое крестьянином Романом Ивановым с девкою Аксиньею, и погребена попом Петровым, и при погребении для прощания был и муж ее Ермолай Ильин за караулом, дабы не ушел и об убийстве не объявил. А о том слышали они от оного мужа ее Ильина. А при том же показывали, что показанный Ермолай Ильин женат был на 3 женах: на первой — Катерине Семеновой, на второй — Федосье Артамоновой, а на третьей — выше писанной Аксинье Яковлевой, и тех первых его двух жен она же, помещица, била разными побоями, сама, поленом и палкою, а муж их Ильин попрекал, будто бы, за нечистое мытье полов — и с прочими людьми секал батожьем и плетьми, от которых побои и те его две жены в разные времена померли, а во сколько времени после побои — о том не упомнят; и мертвые их тела — Катерины Семеновой погребено в Москве, у приходской церкви попом Иваном Ивановым, а Федосьи Артамоновой и Аксиньи Яковлевой — отосланы в село Троицкое с крестьянами Давыдом и Романом Ивановыми, где попом Степаном Петровым и погребены.
И по тем их показаниям, по указу из оной сенатской конторы, как об оных, так и о других, показанных в убийстве от них на оную помещицу, исследовать велено сыскному приказу, для чего из того их показания в сыскной приказ послана выписка; но в том сыскном приказе, по присылке в оный тех показателей, мая с 13-го 1762 г., до взятия того дела в Юстиц-коллегию октября по 18 число того ж году, кроме как справки с делами, от кого на оную Салтыкову были доносы и о ком именно и как решены, да из указов выписки, производства никакого не имелось…»
Волков и Цицианов, составив список подозрительных смертей, заподозрили ее в умерщвлении 138 человек, из которых 50 официально считались «умершими от болезней», пропали без вести 72 человека, 16 считались «выехавшими к мужу» или «ушедшими в бега». Эти сведения были получены следователями преимущественно из арестованных ими счетных книг, которые Салтыкова вела чрезвычайно тщательно, занося туда даже взятки должностным лицам.
Следствие постоянно наталкивалось на нежелание многих допрашиваемых крестьян быть откровенными. Ничего удивительного: судьба многих жалобщиков ранее была весьма незавидна даже в тех случаях, когда показания официально фиксировались. Власти возвращали их владелице, где их ждали побои, а некоторых и Сибирь, куда с декабря 1760 года помещики могли ссылать своих крестьян и дворовых в обход каких-либо судебных процедур. Имелись и другие препятствия, связанные с активным противодействием Салтыковой следствию через многочисленных знакомых в московских чиновных кругах. Осенью 1763 года, через год после начала следствия, Волков обратился в Сенат с просьбой разрешить применение в отношении подследственной пытки и в отстранении ее от управления имениями и доходами с них. Второе было «учинено» (временным управляющим был назначен сенатор Сабуров), а вот в разрешении пытки Сенат отказал.
Пытка как следственное действие в России запрещена еще не была, но Екатерина всячески стремилась ее ограничить. В деле Салтыковой следователям было предписано ограничиться угрозой применения пытки, но на подследственную это не произвело ровно никакого впечатления. Гораздо более полезным в смысле получения информации был «повальный обыск» — сплошной опрос жителей Троицкого и московской усадьбы Салтыковой на Сретенке. Он проводился одновременно Волковым в Москве и Цициановым в Подмосковье. В общей сложности было опрошено более 450 человек. Были получены ценные и довольно точные сведения. К этому времени Салтыкова уже была взята под стражу, да и сам факт повального обыска убедил крестьян и дворовых, что за их хозяйку взялись всерьез.
Повальный обыск производился так: следователь или член суда, приехав на место, составлял список лиц, которые могли быть свидетелями. В список не вносились родственники подсудимых и люди, находящиеся у них в услужении. Подсудимые могли отводить избранных людей. Окончательно избранные окольные люди вызывались на место и там допрашивались с соблюдением тех же правил, что и свидетели. Оценка достоверности и силы их показаний также предоставлялась на усмотрение суда.
В конечном итоге следователи сочли доказанными побои и пытки 75 человек, 38 из которых, в основном женщины, погибли. Отдельным сюжетом стало дело о покушении на жизнь дворянина — молодого офицера Николая Андреевича Тютчева (деда знаменитого поэта Ф. И. Тютчева), работавшего в комитете по межеванию. В 1760 году он занимался сверкой границ земельных владений Салтыковой, сделался ее любовником, однако позже предпочел жениться на другой молодой женщине, Пелагее Денисовне Панютиной. Разгневанная Салтыкова дважды посылала дворовых заложить самодельную бомбу под московский дом, где жил Тютчев с женой, однако исполнители робели и оба раза не доводили приказание до конца. Узнав о предполагаемом отъезде бывшего любовника из Москвы, мстительница организовала засаду, но кто-то из ее дворовых предупредил жертву анонимным письмом. Тютчев написал официальное заявление и получил охрану. Покушение не состоялось, но следы его подготовки Волков и Цицианов искали особенно тщательно, понимая, что в глазах судей оно может оказаться преступлением не менее весомым, чем истязание десятков крепостных. Следователям удалось не только собрать свидетельские показания, но и получить документы о приобретении Салтыковой пороха и серы. В результате «злоумышление на жизнь капитана Тютчева» станет отдельным пунктом обвинения.
Карьера у Николая Андреевича (1720–1797) не удалась. Он дослужился лишь до чина секунд-майора, но зато его хозяйственные успехи с лихвой компенсировали служебные неудачи. Тютчев и его жена постоянно покупали землю и крестьян и успешно вели судебные тяжбы с соседями по поводу спорных участков земли. Тютчевы стали людьми весьма состоятельными и владели 2717 крепостными душами.
В мае 1765 года, более чем через два с половиной года после начала, следствие было завершено, и дело передано в 6-й Департамент Правительствующего Сената (один из двух московских Департаментов).
Трудно представить себе систему более несовершенную и запутанную, чем суд Российской империи XVIII века, особенно до реформы Екатерины II. Во-первых, не существовало четкой системы судебных органов, что вызывало постоянные споры о подсудности конкретных дел определенному суду, которые могли тянуться годами. Во-вторых, юридическая квалификация большинства судей была чрезвычайно низкой, процветало взяточничество. В-третьих, суд опирался на формальную теорию доказательств, то есть функция суда при рассмотрении дела состояла не в оценке силы доказательств (это делал вместо него закон), а в том, чтобы убедиться в наличии строго определенного набора фактов. «Совершенными» (то есть достаточными для вынесения приговора) доказательствами считались: а) признание подсудимого, полученное законным образом, б) письменные доказательства, признанные тем, против кого они направлены, и в) согласные друг с другом показания двух надежных свидетелей, данные под присягой. При оценке показаний судья должен был ставить выше показания мужчины, чем женщины; духовного лица — выше, чем светского; знатного — выше, чем незнатного, ученого — выше, чем необразованного. Показания некоторых лиц (например, клятвопреступников) не принимались во внимание. В случае, если в деле отсутствовали «совершенные доказательства», обвиняемый оставался «в подозрении»; это означало, что разбирательство заканчивалось, никакого наказания не назначалось, при этом ни обвинительного, ни оправдательного приговора не выносилось.
Судопроизводство по уголовным делам велось при закрытых дверях, как правило, в отсутствие обвиняемого. Адвокатура как институт не существовала (за исключением Царства Польского, где она возникла во второй четверти XVIII века). Суд рассматривал «экстракт» из дела, подготовленный следствием; при желании судьи могли ознакомиться и с «полной версией», но прибегали к этой возможности нечасто. Судьи механически применяли к рассматриваемым документам нормы закона; при наличии колоссальной путаницы в законах (особенно до того как в 1832 году кодификаторская комиссия Сперанского собрала все разрозненные российские законы в единый свод) это открывало практически неограниченные возможности для судейских «вертеть дело» по своему усмотрению.
Чрезвычайно сложным и запутанным был также процесс прохождения дела по инстанциям, любая из которых неограниченное количество раз могла отменить решение нижестоящего суда и вернуть дело для повторного рассмотрения. Единой кассационной инстанцией, решения которой не подлежали бы отмене ни в коем случае, был только император.
Судьи знакомились с делом в течение трех лет. То, что оно было начато по инициативе императрицы, желание которой покарать преступницу было несомненным, а также то, что следователи выполнили свою работу на редкость добросовестно, предопределило их решение: признать ее виновной «без снисхождения». Вынесение собственно приговора сенаторы оставили императрице. 2 (13) октября 1768 года, практически в шестую годовщину начала этого страшного дела, последовал Высочайший указ:
«Указ нашему Сенату. Рассмотрев поданный нам от Сената доклад об уголовных делах известной бесчеловечной вдовы Дарьи Николаевой дочери, нашли мы, что сей урод рода человеческого не мог воспричинствовать в столь разные времена и такого великого числа душегубства над своими собственными слугами обоего пола, одним первым движением ярости, свойственным развращенным сердцам, но надлежит полагать, хотя к горшему оскорблению человечества, что она, особливо пред многими другими убийцами в свете, имеет душу совершенно богоотступную и крайне мучительскую. Чего ради повелеваем нашему Сенату:
1) Лишить ее дворянского названия и запретить во всей нашей Империи, чтоб она ни от кого никогда, ни в каких судебных местах и ни по каким делам впредь, так как и ныне в сем нашем указе, именована не была названием рода ни отца своего, ни мужа.
2) Приказать в Москве, где она ныне под караулом содержится, в нарочно к тому назначенный и во всем городе обнародованный день вывести ее на первую площадь и, поставя на эшафот, прочесть пред всем народом заключенную над нею в Юстиц-коллегии сентенцию, с исключением из оной, как выше сказано, родов ее мужа и отца, с присовокуплением к тому сего нашего указа, а потом приковать ее стоячую на том же эшафоте к столбу и прицепить на шею лист с надписью большими словами: «Мучительница и душегубица».
3) Когда она выстоит целый час на сем поносительном зрелище, то чтоб лишить злую ее душу в сей жизни всякого человеческого сообщества, а от крови человеческой смердящее ее тело предать Промыслу Творца всех тварей, заключа в железы, отвести оттуда ее в один из женских монастырей, находящийся в Белом или Земляном городе, и там, подле которой ни есть церкви, посадить в нарочно сделанную подземельную тюрьму, в которой по смерть ее содержать таким образом, чтобы она ниоткуда в ней света не имела. Пищу ей обыкновенную старческую подавать туда со свечою, которую опять у ней гасить, как скоро она наестся, а из сего заключения выводить ее во время каждого церковного служения в такое место, откуда бы она могла оное слышать, не входя в церковь.
Для исполнения сего нашего указа Сенат имеет учинить от себя все надлежащие к тому распоряжения. Имения оставить за ее несчастными детьми, а с людьми ее, приличившимися в сем деле, и в прочем во всем поступить и исполнить так, как в вышеупомянутом возвращаемом при сем сенатском докладе нам представлено. Подписано собственноручно: Екатерина».
Что и «было учинено». Дарья Салтыкова провела в одиночном заключении 33 года (а с учетом предварительного заключения около 37 лет), все более теряя человеческий облик. В ноябре 1801 года, в возрасте 71 года, она скончалась и была похоронена на семейном участке Донского монастыря, где и сейчас желающие могут видеть ее надгробие.
Впрочем, с надгробием тоже все непросто: место захоронения Салтычихи известно точно, но у публики почему-то «пользуется спросом» другая могила, расположенная неподалеку…
11. Дело о посыльных демонах
Когда мы говорим об «охоте на ведьм» в изначальном, историческом значении этого термина, на ум приходят Англия и ее североамериканские колонии, Испания, Франция, различные германские государства, но никак не Россия. И это при том, что в ведьмах на Руси недостатка не было; но организованных государством ли, церковью ли массовых кампаний по их выявлению и преследованию ведьм в русской истории мы не находим. Это, однако, вовсе не означает, что российские законодательство, полицейская и судебная практика не знали такого понятия, как ведовство, и не занимались его преследованием.
Другое дело, что изначальное отношение к ведьме в Западной и Центральной Европе принципиально отличалось от такового в Европе Восточной: английская или немецкая ведьма неизбежно рассматривалась как непрощаемая грешница, заключившая сделку с Князем Тьмы и представляющая колоссальную угрозу для окружающих. Восточнее же, как пишет один из родоначальников научного исследования темы, классик украинской историографии В. Б. Антонович: «Допуская существование в природе сил и законов, вообще неизвестных, народ считал, что многие из этих законов известны лицам, которые сумели тем или иным способом их познать. Итак, само по себе познание тайны природы не считалось за что-то греховное, противоречащее религиозному обучению…» Иными словами, для наших предков ведьма — не служитель дьявола, а существо, обладающее недоступной большинству силой, которая может быть направлена как во вред, так и во благо. Соответственно, если «охота на ведьм» в Европе инспирировалась церковью и светскими властями как противостояние вселенскому Злу (со всеми присущими подобной борьбе «перегибами на местах» и прочим разлетом щепок), то среди родных осин ведовские процессы имели точечный и, юридическим языком выражаясь, гражданско-правовой характер, где речь шла преимущественно о возмещении причиненного ущерба. Разумеется, если ущерб был масштабен, наказание переходило в уголовно-правовую плоскость, как в 1204 году в Суздальском княжестве при князе Всеволоде Большое Гнездо, где некие «лихие бабы» были сожжены за неурожай, или как в 1411 году в Пскове, где несколько «жёнок вещих» были подвергнуты такой же казни за то, что якобы наслали на город чуму.
Масштаб явления оценить, судя по всему, невозможно. Архивы различных ведомств за XVII–XIX века содержат сотни соответствующих дел, но, во-первых, сохранность наших архивов оставляет желать лучшего, а во-вторых, судебному или административному преследованию подвергалась, несомненно, малая часть замеченных в колдовстве (гораздо чаще в дело шел самосуд, в казенных бумагах не фиксируемый). Тем не менее можно с уверенностью говорить о том, что мы имеем дело не с разрозненными случаями, а по крайней мере со времен первых Романовых, со сложившейся практикой. Так, например, в 1635 году, в царствование Михаила Федоровича, одну из царицыных золотошвеек, Антониду Чашникову, уличили в обладании магическим корнем. По личному распоряжению царя было проведено тщательное расследование, с применением основных видов следственных действий того времени — очной ставки и допроса под пыткой. В результате выяснилось, что мастерица страдала от дурного отношения мужа и обратилась к плотницкой жене Таньке, которая дала ей корень «обратим» и «велела ей тот корень положить на зеркальное стекло, да в то зеркало смотреться, и до нее-де будет муж добр». В деле имеется решение: «Сосланы в Казань за опалу, в ведовском деле, царицын сын боярский Григорий Чашников с женою, и велено ему в Казани делати недели и поденный корм ему указано давати против иных таких же опальных людей. Да в том же деле сосланы с Москвы на Чаронду (округа на севере Вологодской земли. — А.К.) Гриша-плотник с женою с Танькою, а велено им жить и кормиться на Чаронде, а к Москве их отпустить не велено, потому что та Гришина жена ведомая ведунья и с пытки сама на себя в ведовстве говорила». Очевидно, мягкость приговора объясняется тем, что никакого злого умысла против царствующих особ выявлено не было. В те же годы другое обвинение в чародействе имело куда более тяжкие последствия. Еще одна царская золотошвейка обвинила свою подругу в том, что она «сыпет пепел на царский след» с целью причинить государю зло. Поскольку муж обвиняемой оказался литовским подданным, естественным образом родилось дело об иностранном заговоре, а после смерти в течение нескольких месяцев двух малолетних царских сыновей все стало ясным как день, и только смерть под пыткой «спасла» обвиняемую от костра, на который была отправлена, например, некая Марфушка Яковлева, обвиненная в 1682 году в наведении порчи на государя Федора Алексеевича.
Поделиться книгой: