Помоги проекту - поделись книгой:
Со школьной скамьи многие полагают, что известного ученого Джордано Бруно сожгли на костре за его приверженность коперниковской модели Солнечной системы. Он был ее сторонником, это правда, как правда и то, что он окончил свою жизнь на костре. Но — за совсем другие «прегрешения».
XVI век выдался для католической церкви чрезвычайно трудным: копившаяся несколько столетий гремучая смесь из недовольства простого народа неправедной жизнью и стяжательством клира, а светских властей — непомерными притязаниями папства на политическую власть; из множества разнообразных учений и толкований, преследуемых как ересь; из ущемленных национальных чувств и многих других слагаемых наконец-то достигла критической массы. Вожди Реформации Лютер и Кальвин, Цвингли и Мюнцер по-разному смотрели на обновление церкви, но сходились в том, что римско-католический вариант должен уйти в прошлое.
Рим сопротивлялся. В чем-то шел на незначительные уступки, но в основном «закручивал гайки». Разумеется, в такой обстановке сплоченность собственных рядов являлась первоочередной задачей, и нет ничего удивительного в том, что культивирование и распространение ереси человеком, принадлежащим к «передовому отряду» борцов с ересями — доминиканскому ордену, из которого в первую очередь рекрутировались кадры святой инквизиции, были сочтены тягчайшим преступлением.
Джордано (урожденный Филиппо; свое второе имя он получил при пострижении в монахи в 17-летнем возрасте) Бруно по прозвищу Ноланец, то есть уроженец городка Нола под Неаполем, был из тех любознательных юношей, которые не могут спокойно делать карьеру, послушно повторяя за старшими то, что на данном историческом этапе принято считать Истиной. Им, видите ли, важно знать, как оно устроено на самом деле, а поэтому надо искать и сомневаться. Стоит ли удивляться, что на этом пути им встречается много неприятностей?
Первый раз шанс подвергнуться серьезной каре появился у Бруно в Неаполе в 1575 году, когда он, проживая в монастыре Св. Доминика (!), одной из главных обителей «псов Господних», как называли себя доминиканцы, был заподозрен в чтении запрещенных книг и неприятии икон. Тогда Бруно благоразумно скрылся, подался на север, перебрался в Швейцарию, где примкнул к ревностным сторонникам Реформации — кальвинистам (был бы он иезуит, можно было бы заподозрить «спецзадание», но доминиканцы подобными методами не пользовались). Однако своих противников, к которым относили всех, недостаточно крепких в их вере, ученики «женевского папы» Кальвина преследовали не менее жестко, чем их враги-католики, и молодому искателю Истины пришлось продолжить свои скитания. В Париже поначалу все шло лучше некуда, он пришелся ко двору одного из самых странных королей богатой на чудаковатых монархов тогдашней Европы — Генриха III; казалось бы, живи да радуйся, стриги купоны, но нет, наш герой откровенно не по этой части. Он принялся критиковать логику считавшегося в католическом мире непререкаемым авторитетом Аристотеля, и против него выступили профессора Сорбонны. Затем были Англия (здесь он сцепился с оксфордской профессурой), ряд германских княжеств (в Виттенберге, колыбели лютеранства, он произнес хвалебную речь о Лютере), Чехия… Отовсюду рано или поздно ему приходится поспешно уносить ноги. Сам он себя аттестовал так: «Я друг Бога Иордан Бруно Ноланский, доктор наиболее глубокой теологии, профессор чистейшей и безвредной мудрости, известный в главных академиях Европы, признанный и с почетом принятый философ, чужеземец только среди варваров и бесчестных людей, пробудитель спящих душ, смиритель горделивого и лягающегося невежества; во всем я проповедую общую филантропию. Меня ненавидят распространители глупости и любят честные ученые».
Само название доминиканцев — «псы Господни» — представляет собой игру слов.
Орден был назван в честь его основателя, Доминика де Гусмана, но созвучие с латинским Domini canes обусловило неофициальное название и эмблему — собаку, несущую в пасти факел, что понимается двояко: как символ просвещения и как неизменная преданность церкви и готовность «выжигать крамолу».
Что же такого крамольного «нес в массы» этот беспокойный человек? В доносе, который будет положен в основу его дела в суде инквизиции, говорилось, что Бруно утверждал, что «когда католики говорят, будто хлеб пресуществляется в тело, то это — великая нелепость; что он — враг обедни, что ему не нравится никакая религия; что Христос был обманщиком и совершал обманы для совращения народа — и поэтому легко мог предвидеть, что будет повешен; что он не видит различия лиц в божестве и это означало бы несовершенство Бога; что мир вечен и существуют бесконечные миры… что Христос совершал мнимые чудеса и был магом, как и апостолы, и что у него самого хватило бы духа сделать то же самое и даже гораздо больше, чем они; что Христос умирал не по доброй воле и, насколько мог, старался избежать смерти; что возмездия за грехи не существует; что души, сотворенные природой, переходят из одного живого существа в другое; что, подобно тому, как рождаются в разврате животные, таким же образом рождаются и люди». Согласимся, что каждого из этих тезисов хватило бы на отдельный костер.
К моменту «встречи» с Джордано Бруно судебная система святой инквизиции насчитывала почти четыре столетия. За это время был накоплен колоссальный опыт в решении главной задачи любого инквизиционного трибунала — определении, является ли обвиняемый еретиком. Процедура была, как правило, неспешной и предоставляла подследственному, а затем подсудимому определенные возможности спастись.
«Цель инквизиции — уничтожение ереси; ересь же не может быть уничтожена без уничтожения еретиков; а еретиков нельзя уничтожить, если не будут уничтожены также защитники и сторонники ереси, а это может быть достигнуто двумя способами: обращением их в истинную католическую веру или обращением их плоти в пепел, после того как они будут выданы в руки светской власти».
Сначала выдвигалось обвинение. Это могли сделать как частные лица (в случае Бруно это будет венецианский аристократ Джованни Мочениго, пригласивший философа погостить у него; историки спорят, было ли приглашение ловушкой с самого начала, или же, познакомившись со взглядами Ноланца, правоверный католик пришел в ужас и написал цитированный выше донос), так и церковные власти. Если на следствии набирался достаточный материал — показания добропорядочных свидетелей (не менее двух, но некоторые инквизиторы «поднимали планку» до трех и даже более), вещественные доказательства (например, колдовские атрибуты), собственное признание, — дело передавалось в суд. Пытки использовались, но далеко не всегда, более того, среди опытных инквизиторов они считались приемом грязным и примитивным, недостойным изощренного логика, способного запутать запирающегося силлогизмами и парадоксами.
Суд проверял данные следствия, тщательно фиксируя все показания на бумаге. Неожиданно, но факт — система подробного протоколирования всего и вся позаимствована цивилизованной судебной системой именно у инквизиции, до нее судопроизводство велось устно, записывалось лишь решение суда. Важнейшая задача следователей и судей — убедить обвиняемого в необходимости искренне раскаяться. Если раскаяние наступало и выглядело в глазах инквизиторов непритворным, то наказание не было связано с лишением жизни; это мог быть штраф, тюремное заключение и различные формы церковного покаяния.
В случае если доказанный еретик не желал каяться, либо имелись основания полагать, что его раскаяние притворно, его казнили, но формально это делала не инквизиция: ведь еретик, не будучи католиком, не подлежал церковному суду. Казнь осуществлялась светскими властями, получавшими от отцов-инквизиторов письменное сообщение, что церковь ничего не может более сделать, дабы загладить прегрешения виновного.
Обвинения против Бруно были столь многочисленны и серьезны, что венецианские следователи решили переправить задержанного непосредственно в Рим. В течение семи (!) лет искушенные богословы полемизировали с ним, пытаясь убедить его в греховности и нелогичности его построений, но натыкались на новые и новые признаки ереси. Например, по важнейшему, составляющему основу символа веры вопросу о троичности Бога подследственный заявлял: «…Я действительно сомневался относительно имени Сына Божия и Святого Духа. ибо, согласно св. Августину, этот термин не древний, а новый, возникший в его время.
Такого взгляда я держался с восемнадцатилетнего возраста по настоящее время».
Иногда казалось, что усилия инквизиторов вот-вот увенчаются успехом и обвиняемый покается, но каждый раз Бруно вновь возвращался на исходные позиции. Он утверждал множественность миров и переселение душ, отождествлял Святой Дух с некоей «душой Мира», проповедовал будущее спасение дьявола. Как заметил один из присутствовавших при оглашении приговора иезуитов, «он защищал все без исключения ереси, когда-либо проповедовавшиеся». В этой ситуации надеяться на спасение было трудно. Да Бруно, судя по всему, на него и не рассчитывал.
Проще всего сегодня объявить его сумасшедшим, ведь мы легко зачисляем в эту категорию всех, кто нам непонятен. А он был фанатик, готовый умереть за свое Учение, представлявшее собой смесь гениальных предвидений и дичайшего религиознофилософского «винегрета». Как и положено фанатику, крайне самоуверенный, полагающий оппонентов интеллектуальными ничтожествами, неудобный для всех, кто с ним сталкивался.
Папа римский Иоанн Павел II, человек широких взглядов и высокообразованный, реабилитировавший Галилея и принесший извинения за «перегибы» инквизиции, полагал, что Бруно был осужден за действительную ересь, то есть по понятиям XVI века — правильно. Ознакомившись с делом, с этим трудно не согласиться. И трудно не порадоваться тому, что мы живем в эпоху, когда даже за самые смелые предположения уже не казнят.
«Папа Иоанн Павел со мной говорил по-русски. Он сказал мне, что мое предложение реабилитации Джордано Бруно принять нельзя, так как Бруно, в отличие от Галилея, осужден за неверное теологическое утверждение, будто его учение о множественности обитаемых миров не противоречит Священному Писанию. «Вот, дескать, найдите инопланетян — тогда теория Бруно будет подтверждена и вопрос о реабилитации можно будет обсудить».
5. Маятник Фуке
В свое время было модно украшать письменный стол в кабинете небольшим бюстом великого человека — кто-то ставил Вольтера, кто-то Байрона, кто-то Наполеона. Жаль, никому из производителей подобной продукции не пришло в голову изготовить кабинетный бюстик французского суперинтенданта финансов Николя Фуке. Снабженный надписью «Воруй, но не зарывайся», он мог бы пользоваться устойчивым спросом у людей, имеющих дело с государственными деньгами.
В начале взрослой жизни Николя Фуке, одного из сыновей многодетного советника парламента Бретани (то есть члена окружного суда в нашей современной терминологии), был зал судебных заседаний. Он регулярно ходил с отцом к нему на службу и в возрасте 13 лет впервые выступил как частный поверенный, а пять лет спустя получил юридическое образование в Парижском университете и был допущен в адвокатское сословие.
Скорее всего, из него получился бы отменный адвокат: цепкий, знающий, напористый. Но юношу манила иная карьера, по финансовой части. Он стал интендантом в Дофине, исторической области на юго-востоке Франции. Интенданты занимались на местах контролем за взиманием некоторых налогов и курировали ряд важных для королевского двора проектов — например, дорожное строительство. Вероятно, уже тогда Фуке встал на скользкий путь наполнения собственных карманов за государственный счет: налоги и дороги и сегодня остаются едва ли не главными коррупционными областями даже при наличии вроде бы строгого контроля; а уж тогда, во Франции XVII века!..
В смутные годы Фронды мы видим молодого — ему слегка за тридцать — человека уже в Париже, но по-прежнему «при финансах». В споре Парижского парламента и некоторых представителей высшей аристократии («фронда принцев») с регентшей Анной Австрийской и ее первым министром Мазарини он встанет на сторону последнего и не раз окажет пронырливому итальянцу важные услуги. При этом, как и положено, не будет забывать о себе, любимом. В 1650-м, весьма успешном для Мазарини году он прикупил должность главного прокурора при Парижском парламенте. Она давала ему, помимо прочего, относительную неприкосновенность: теперь его мог арестовывать и судить только сам парламент.
Парламенты во Франции при старом режиме (Ancien Regime, конец XVI — конец XVIII вв.) представляли собой высшие судебные органы, в которых заседали как аристократы, так и образованные выходцы из третьего сословия. Часть должностей продавалась и даже переходила по наследству, но только при наличии у соискателя юридической квалификации. «Первым среди равных» был Парижский парламент, юрисдикция которого распространялась на половину территории страны.
В начале Нового времени некоторые должности во Франции продавались совершенно официально. Сделка оформлялась как ссуда королю, проценты по которой выплачивались обладателю должности в виде жалованья. Эта система работала не только на наполнение казны, но и на обеспечение лояльности короне: ведь в случае чего вложенной суммы можно было лишиться, а кому охота?
Дальнейшие события показали, что с покровителем Фуке не ошибся: Мазарини одолел Фронду, Париж был усмирен. На верного слугу излился золотой дождь: он стал министром, членом Государственного совета, директором Компании островов Америки (доходы от колоний Гваделупа, Мартиника и Санто-Доминго, лакомый кусок — табак и сахарный тростник) и, наконец, вершина карьеры — 8 февраля Фуке становится суперинтендантом финансов. Теперь распределение королевского бюджета было в его руках. Первые годы, правда, был еще один суперинтендант, Абель Сервьен, но он не очень мешал: сам был вороват, да и часто отвлекался на дипломатические дела; к тому же через шесть лет умер.
Суперинтендантство Фуке даже у видавших виды французских чиновников вызывало оторопь: наш герой воровал открыто, лихо и даже как-то весело. Он продавал откупа на сбор налогов на невиданных условиях — откупщики обязаны были платить пенсию самому Фуке и тем, кого он назовет: его прихлебателям и любовницам. Он привлекал кредиты для покрытия государственных расходов под фантастические проценты, причем сам неизменно оказывался среди главных кредиторов. Он делал деньги из воздуха, жонглируя статьями бюджета, вокруг чего кормилась целая армия благодарных ему банкиров. При этом полученные сверхприбыли тратились с невиданным размахом на любовниц и дворцы, балы и театральные постановки.
Построенный им неподалеку от Фонтенбло великолепный дворец с регулярным парком стал прообразом Версаля; неудивительно, ведь его строили те самые Лево, Ленотр и Лебрен, которым через несколько лет предстояло создать непревзойденный образец загородной резиденции уважающего себя европейского монарха.
Откупа — это система сбора с населения налогов и других государственных доходов, при которой государство за определенную плату передает право их сбора частным лицам (откупщикам). Во Франции времен Фуке государство продавало доходы от таможни, торговли спиртным и солью; кроме этого, существовали еще исторически сложившиеся местные откупа. Хотя продажа велась с торгов (аукционов), злоупотребления в данной сфере были колоссальными.
Он явно метил на место стареющего Мазарини. Немалая часть «заработанного непосильным трудом» уходила на оплату шпионов и придворных подпевал. На случай плохого развития событий был куплен остров у побережья родной Бретани, на котором начались масштабные фортификационные работы; в случае чего Фуке рассчитывал пересидеть там лихие времена.
Похоже, он переоценил степень расположения к нему Мазарини; тот, будучи при смерти, рекомендовал королю в качестве финансового советника своего многолетнего управляющего Жан-Батиста Кольбера, финансового гения, человека относительно честного и сурового. Именно Кольбер, тщательно проверявший шитые ослепительно-белыми нитками отчеты Фуке, дал в руки обвинителям фактический материал, демонстрирующий выдающийся уровень коррупции во всем, что относилось к ведению суперинтенданта, на фоне общего бедственного состояния французских финансов.
Жан-Батист Кольбер (1619–1683), сменивший Фуке на посту руководителя французских финансов, добился выдающихся успехов на своем более чем двадцатилетнем поприще. Он перераспределил налоговое бремя, несколько облегчив участь бедных, навел относительный порядок с откупами, ввел жесткий таможенный тариф и содействовал увеличению экспорта, благодаря его усилиям значительно возрос оборот морской торговли. Если бы не бесконечные войны, которые вел в его время король Людовик XIV, Франция могла бы процветать…
Людовик XIV понимал, что удар по Фуке надо наносить только после тщательной подготовки. Лестью и намеками на то, что он хотел бы видеть Фуке своей правой рукой, король подталкивает суперинтенданта к продаже должности прокурора парламента. Фуке покупается и вручает 2/3 вырученной суммы королю: по своему разумению «инвестирует в будущее». Он также пытается подкупить и сделать своим шпионом и агентом влияния возлюбленную Людовика Луизу де Лавальер; та рассказывает королю.
Последней каплей стало фантастическое по размаху празднество в поместье Фуке: обед на три тысячи персон, богатые подарки гостям, премьера мольеровских «Докучных», невероятный фейерверк… Король в ярости и желал бы немедленно арестовать Фуке, но отговаривает Анна Австрийская: не comme il faut, законы гостеприимства.
«Именем короля. Его Величество, решив по веским соображениям обезопасить себя от г-на суперинтенданта финансов Фуке, постановил и повелевает младшему лейтенанту конной роты мушкетеров г-ну д’Артаньяну арестовать вышеупомянутого г-на Фуке и препроводить его под доброй и надежной охраной в место, указанное в меморандуме, который Его Величество вручил ему в качестве инструкции. Следует следить по пути за тем, чтобы вышеупомянутый г-н Фуке не имел ни с кем общения, ни устного, ни письменного. Дано в Нанте 4 сентября сего 1661 года. Людовик»
Фуке арестовали через три недели. Операцией руководил лейтенант д’Артаньян, и это одно из немногих пересечений жизненного пути реального мушкетера с придуманной Дюма биографией; он же осуществлял охрану арестованного вплоть до окончания процесса. Бывшего главного казначея Франции обвинили в хищении государственных средств путем мошенничества и в оскорблении королевского величества; оба пункта обвинения предусматривали в качестве наказания смертную казнь. Подготовка к суду длилась более трех лет, сам процесс — более месяца. Следствие велось предвзято, из дела исчезали документы, которые могли смягчить вину Фуке (например, указания на то, что он действовал по прямому приказу Мазарини), и, наоборот, появлялись фальсифицированные доказательства; отдельно шла «работа с судьями». Впрочем, бывший министр и его адвокаты не собирались сдаваться без боя. Они истребовали из архивов тысячи документов, подготовили благоприятные для обвиняемого расчеты доходов и расходов, публиковались памфлеты в защиту опального финансиста.
Несмотря на то, что специально «под Фуке» была создана особая Правовая палата из 28 судей, которых тщательно отбирали и инструктировали, судебный процесс шел «не гладко». В результате отпало обвинение в оскорблении величества: адвокаты Фуке убедили суд в том, что он планировал заговор не против монарха, а против Мазарини. Сумма предъявляемых злоупотреблений также сократилась, хотя и осталась внушительной. Все это повлияло на итоги голосования: девять голосов было подано за смертную казнь и 13 — за ссылку; конфискация имущества — само собой. Король был весьма недоволен и публично продемонстрировал это, применив «право монаршей милости» в обратную сторону: он заменил ссылку пожизненным заключением. Главный же урок, который извлек молодой король из процесса Фуке, — с судом надо работать еще плотнее или вообще не связываться, и при Людовике XIV пышным цветом расцвела практика lettres de cachet, королевских приказов о внесудебной расправе.
Фуке ждала крепость Пинероль на границе Пьемонта. Там в весьма суровых условиях, без права свиданий с родными (правда, ему разрешили взять с собой слугу) он проведет полтора десятилетия. Известно, что в эти годы в Пинероле содержался секретный узник, которому запрещалось снимать маску. Правда, Фуке умер в 1680-м, а «Железную маску» видели на рубеже веков в Бастилии, но… Свинцовый гроб с телом Фуке выдали родственникам запаянным, а это всегда наводит на подозрения.
Его жизнь начиналась с суда и судом практически закончилась. Она напоминает движение маятника: от срединного благополучия к блистательным высотам и — в тюремную камеру. В назидание не любящему таких уроков потомству.
6. Дело табак
Большинство судебных дел XVII века нам сегодня недоступны, так как не сохранились в архивах, да и далеко не во всех случаях велись подробные записи. Те же, что дожили до наших дней, предсказуемо не могут не поражать воображение архаическим языком и непривычными нам законами и обычаями. Но вот что удивительно: нередко они привлекают внимание схожестью происходившего с нынешними реалиями. Как будто не было трех с лишним столетий!
«Царю государю и Великому князю Федору Алексеевичу, Всея Великия и Малыя и Белыя России самодержцу, бьет челом сирота твой Белозерского уезда Заозерского стану волости Липина Борку Иванов крестьянина Елизарьева сына Коротнева, деревни Дорины Якушко Феоктистов. В нынешнем, Государь, в 188-м году марта в 18-й день (7188 год от Сотворения мира по старому летоисчислению, или 1680-й по петровскому. — А.К.) прибрел я, сирота твой, на Белоозеро с Новозерской ярманки и, будучи на Белоозере, пил на кружечном дворе, и, напився пьян, лежал пьян на кружечном дворе беспамятно, и в то число положил мне в зепь табаку нетертого неведомо кто; и того же числа, Государь, противо словесного извету иноземца новокрещеного Зинки Лаврентьева тот подкинутый табак у меня, сироты твоего, у пьяного вынел, и приведен я, сирота твой, с тем табаком пьяный в приказную избу и расспрашиван, и посажен в приказную избу за решетку, и сидя за решеткой, помираю голодной смертью. Милосердый Государь Царь и Великий князь Федор Алексеевич, Всея Великия и Малыя и Белыя России самодержец! Пожалуй меня, сироту своего, вели, Государь, по тому делу свой Великого Государя милостивый указ учинить, и меня, сироту своего, из-за решетки свободить, чтобы сидя мне, сироте твоему, за решеткою, голодной смертью не умереть. Царь Государь, смилуйся, пожалуй».
Зепь — (ниж. перм.) карман, мошна; сумка, котомка; карман-лакомка, привесный; калита; пазуха
Данная челобитная, или, как тогда говорили, «слезница», была записана грамотным посадским человеком со слов содержащегося под стражей в Белозерском уезде Великого княжества Московского крепостного Якова Феоктистова, принадлежащего служилому человеку Ивану Елизарьевичу Коротневу. Всего по указанному делу проходило пять человек: сам Яков, или Якушка, обвиненный в хранении табака; пытавшиеся в пьяном виде отбить его при аресте земляки Иудка Григорьев и Фочка Федотов с сыном Федькой; а также прихваченный за компанию крепостной того же Коротнева Игнашка Васильев, у которого были обнаружены в нательном мешочке подозрительные «корешишко и травишки». Обвинителем честной компании выступил некий Зинка (Зиновий) Лаврентьев, которого различные документы дела именуют когда иноземцем, а когда приставом, то есть, выражаясь современным языком, полицейским чиновником. Судя по упоминанию обвиняемым Якушкой «новокрещености» Зинки, тот прибыл из католической или протестантской страны (неправославных христиан, желающих принять русское подданство, тогда «перекрещивали»), а фамилия-отчество Лаврентьев, т. е. сын Лавра, и отсутствие каких-либо упоминаний о языковом барьере наводят на мысль о его этническом русском происхождении; скорее всего, Зинка переселился из Великого княжества Литовского, входившего в состав Речи Посполитой. Помимо него, в деле упоминаются также его «товарищи» Афонька Пинаев и Ивашка Спирин, то есть «операцию» проводила целая полицейская группа.
Разбор дела, как и положено, осуществлял в приказной избе (местной администрации) назначенный царем и Боярской думой воевода. В описываемое время эту должность в Белозерском уезде отправлял Илья Дмитриевич Загряжский, принадлежавший к хорошо известной служилой фамилии, представители которой уже несколько поколений верно служили московским царям (так, например, его отец Дмитрий Иванович был в свое время можайским воеводой).
Приказные избы в России в XVII — начале XVIII веков — органы местной государственной власти при городовых воеводах. Находились в центрах уездов.
Руководствовались законодательными актами и царскими указами. Исполняли поручения воевод, вели делопроизводство; фиксировали сбор налогов, хранили именные списки служилых людей, материалы воеводского судопроизводства, описи казенного городского имущества и прочее; надзирали за деятельностью выборных должностных лиц (таможенного, кабацкого голов и др.) и органов местного самоуправления.
В случае с «корешишком и травишками» следствие разобралось быстро: для освидетельствования подозрительных объектов был вызван сведущий человек из местных, который дал заключение, что «корешишко-де именуется девятины, от сердечныя скорби держат, а травишко-де держат от гнетишныя скорби (по-видимому, тоски. — А.К.), а лихого-де в том корнишке и в травишке ничего нет». Это подтверждало показания самого Игнашки Васильева, утверждавшего, что он носил с собой девясильный корень и собранную в огороде траву, названия которой он не знает. Это, впрочем, не уберегло подследственного от наказания батогами, «чтоб впредь неповадно было коренья и травы носить». Обвинение же против Якушки Феоктистова представлялось несравненно более серьезным — ведь ему вменяли не какие-то сомнительные «травишки», а зелье вполне определенное; во всех смыслах слова дело его было табак.
Девясил, или Желтый цвет (лат. Inula) — род многолетних растений семейства Астровые. Обладает противовоспалительным, желчегонным, отхаркивающим и слабым мочегонным действием, замедляет перистальтику кишечника и его секреторную активность и в то же время повышает выведение желчи в двенадцатиперстную кишку, что в сочетании с антисептическим эффектом положительно сказывается при лечении органов пищеварения
Трудно сказать определенно, откуда именно табак попал на Русь; наиболее вероятной представляется версия, по которой он пришел из Крымского ханства непосредственно или же через украинских казаков, среди которых употребление табака было в XVII веке широко распространено: например, известная народная песня о Петре Сагайдачном, ставшем гетманом где-то на рубеже XVI и XVII веков, упоминает, что тот «проміняв жінку на тютюн та люльку», то есть на табак и трубку.
Отношение властей к табаку было резко негативным. Уже во времена первого царя из династии Романовых за «питие» табака следовало суровое наказание, о чем упоминает законодательство того времени: «Да в прошлом во сто четыредесять втором году, по указу блаженныя памяти великаго государя царя и великаго князя Михаила Феодоровича всеа Русии на Москве и в городех о табаке заказ учинен крепкой под смертною казнью, чтобы нигде русские люди и иноземцы всякия табаку у себя не держали и не пили, и табаком не торговали». Это могло быть связано как с религиозными соображениями (испускающий дым уподобляется дьяволу), так и с практическими: московский пожар 1634 года по официальной версии был спровоцирован неосторожным обращением с курительным приспособлением. Впрочем, в первые годы царствования Алексея Михайловича, когда правительство прилагало лихорадочные усилия по изысканию новых источников пополнения казны, табак легализовали и обложили акцизом; однако уже в Соборном Уложении 1649 года борьбе с курением посвящена значительная часть XV главы. Кара предусматривалась максимальная: «чинити наказание болшое бес пощады, под смертною казнью, и дворы их и животы имая, продавати, а денги имати в государеву казну».
Метаморфозы языка хорошо заметны в общеупотребительных глаголах: в России XVII века водку (хлебное вино) курили, то есть получали перегонкой браги, а табак пили, то есть курили. Последнее, вероятно, является прямым заимствованием из тюркских языков.
При этом законодатель пытался подробно описать все возможные случаи, чтобы снабдить своих зачастую малограмотных судей единообразными алгоритмами: рассмотрены отдельно случаи покупки табака у литовцев, у русских и у находящихся на русской службе иностранцев; так же подробно расписано, что надлежит делать в тех случаях, если подозреваемые заявят, что табак они нашли или что им его подкинули. В последнем случае (надо думать, не таком уж редком) полагалось «их с теми людми, которые их привели, ставить с очей на очи (проводить очную ставку. — А.К.) и роспрашивать. И будет дойдет до пытки, и их пытать, а [если] с пытки они на себя ничего говорить не учнут, и против того пытать тех людей, которые привели. Да будет те люди, которые привели с пытки повинятца, что тех приводных людей табаком они подкинули, и им за такое воровство, сверх пытки, чинить наказанье, бить кнутом на козле, чтоб им и иным таким впредь неповадно было так делать». Однако одно дело — закон, другое — «правоприменительная практика»…
Несмотря на то, что обвиняемый прямо заявил, что табак ему пьяному подкинули, никаких следов очной ставки в материалах дела мы не найдем. Опять же, предписанная пытка обвиняемого тщательно зафиксирована («было ему десять ударов»), а вот насчет «пытать тех людей, которые привели» — опять-таки ничего. Тем не менее приговор, несмотря на отсутствие «признательных показаний», был обвинительным, практически все обвиняемые были, как и ранее Игнашка Васильев, «биты батогами»: «чтоб впредь неповадно было допьяна беспамятно напиватца», а Фочке и сыну его Федьке сверх того еще и «крестьян отбивать и в приказной избе бесчинно кричать» (иными словами, оказывать сопротивление представителям власти и оскорблять их при исполнении служебных обязанностей). И лишь Иудка Григорьев, тоже в пьяном виде принимавший участие в «отбитии» Якушки Феоктистова, отделался подпиской о невыезде под угрозой штрафа: «Иудка Григорьев из приказной избы освобожден в дом свой, а как его, Иудку, по тому делу впредь спросят, и ему, Иудке, стать на Белоозере в приказной избе или где Великий Государь укажет, тотчас, а будет его, Иудку, спросят, а он не станет, и на нем пеня Великого Государя, а пени что Великий Государь укажет».
Иными словами, главное обвинение — хранение табака — осталось недоказанным. В чем же смысл проведенной полицейской операции? Ключ к разгадке бесстрастно зафиксирован писцом приказной избы. Оказывается, Якушка на следствии пожаловался, что при аресте Зинка Лаврентьев со товарищи у него отобрал «шесть алтын, да крест серебряный скусил алтына в три, да шапку денег в десять», итого на круг 32 копейки (в алтыне — три копейки, в деньге — полкопейки), а Игнашка Васильев недосчитался 23 алтына и 2 деньги, то есть 70 копеек. Больше всего сыщики поживились у Иудки Григорьева — у того было взято «17 алтын, 6 сошников (металлических наконечников для сельскохозяйственных орудий. — А.К.), да сковороду, да топор, да на 10 фунтов укладу», то есть заготовок из высококачественного металла; иными словами, никак не менее полутора рублей. Для прояснения масштаба цен уточним, что пуд (16 кг) сливочного масла стоил в то время около 60 копеек, 4 пуда ржаной муки — порядка 30 копеек, пара хороших сапог — не более 50 копеек. И то сказать, с ярмарки люди шли…
Ситуация проясняется. Очевидно, действовала в 1680 году на Белоозере банда «оборотней в погонах», работавшая по проверенной схеме: идущему с ярмарки с барышами человеку, добравшемуся до кабака и там, естественно, напившемуся до беспамятства, подкидывался запрещенный табак. Доводить дело до обвинительного приговора по «хранению с целью употребления и распространения» было необязательно: смысл «мероприятия» заключался в отбираемом имуществе. Если арестованный требовал свое назад, его для острастки наказывали батогами за пьянство и буйство, если же все понимал, как надо — «подвешивали» на всякий случай «подпиской о невыезде». Как и в наши дни, у «оборотней» была крыша — глава местной исполнительной и судебной власти в одном лице, то есть воевода. Какая часть перепадала ему — Бог весть, но вряд ли малая.
А вы говорите «семнадцатый век»…
7. Позорный столб за пост в соцсетях
«Меня всегда интриговало то обстоятельство, что один из величайших в истории писателей-шпионов Даниэль Дефо ни слова не написал о шпионаже в своих основных произведениях, хотя считается одним из наиболее профессиональных разведчиков раннего периода истории английской разведки. Он не только был самостоятельным и успешно действующим оперативником, но и стал впоследствии первым шефом организованной английской разведывательной службы, о чем стало известно лишь много лет спустя после его смерти».
Англия, начало XVIII века. Полтора десятилетия назад свершилась «Славная революция», на престол взошли соправители — супруги Вильгельм III Оранский и Мария II, урожденная Стюарт. Приняты важные законы, гарантирующие ограничение королевской власти парламентом. Две политические партии — виги (либералы) и тори (консерваторы) — борются между собой за право сформировать правительство.
Даниэль Дефо первые три десятка лет своей жизни звался Даниэлем Фо — аристократическую приставку к фамилии, которая когда-то была у его фламандских предков, он вернул себе уже взрослым человеком с ярко выраженной авантюрной жилкой. Всю жизнь он пытался так или иначе заработать большие деньги: занимался предпринимательством, вкладывал деньги в различные проекты в диапазоне от чулочной фабрики и кирпичного завода до торговли вином. При этом, как потом он сам утверждал, полтора десятка раз разорялся (бывало и по-крупному), даже был должником собственной тещи.
При всем его авантюризме Дефо всегда привлекало знание — в этом смысле он был типичным человеком эпохи Просвещения. Он изучал языки, как классические, так и современные, писал стихи и в конце концов нашел себя в публицистике… Наибольшую известность нашему герою принесли сатирические произведения, главным объектом которых были политические противники Вильгельма III, которого Дефо безоговорочно поддерживал. Король обратил на талантливого памфлетиста свое благосклонное внимание, судя по всему, после сатиры «Прирожденный англичанин» (The true-born Englishman), в которой высмеивались снобы-аристократы, потешавшиеся над голландским акцентом и иностранными манерами монарха.
В первой половине 1702 года Вильгельм скончался от воспаления легких, развившегося как осложнение после перелома плеча. Инцидент с переломом произошел при падении с лошади, которая споткнулась, попав, по наиболее распространенной версии, ногой в кротовую норку. Консерваторы были в восторге, дорогие вина лились рекой. Поначалу произносились тосты за лошадь, потом была найдена более изящная форма: «За кротика!» («To the little gentleman in the black velvet waistcoat» — «За маленького джентльмена в черном бархатном жилете»).
Можно не сомневаться, что к 1702 году Дефо прочно встал на путь, ведущий его к неофициальному титулу «первого придворного пера», но фортуна в очередной раз проявила себя дамой капризной: после смерти бездетного короля на престол вступила его свояченица Анна, симпатизировавшая тори. Дефо то ли не успел осознать, что все меняется, то ли не придал этому значения. А зря…
В конце 1702 года появился и начал ходить по рукам (в соцсетях XVIII века) безымянный памфлет «Простейший способ разделаться с диссидентами». Начинался он с пересказа басни: «В собрании басен сэра Роберта Л’Эстренджа есть притча о Петухе и Лошадях. Случилось как-то Петуху попасть в конюшню к Лошадям, и, не увидев ни насеста, ни иного удобного пристанища, он принужден был разместиться на полу. Страшась за свою жизнь, ибо над ним брыкались и переступали Лошади, он принялся их урезонивать с большой серьезностью: «Прошу вас, джентльмены, давайте стоять смирно, в противном случае мы можем растоптать друг друга!..»
К чему это все? Памфлет был якобы написан от лица ревностного, воинствующего тори, сторонника королевы Анны: «Сегодня очень многие, лишившись своего высокого насеста и уравнявшись с прочими людьми в правах, весьма обеспокоились — и не напрасно! — что с ними обойдутся, как они того заслуживают, и стали восхвалять, подобно эзоповскому Петуху, Мир, Единение и достодолжную христианскую Терпимость, запамятовав, что отнюдь не жаловали эти добродетели, когда стояли у кормила власти сами. На это нам, возможно, возразят, что церкви ныне ничто не угрожает со стороны диссидентов и нас ничто не вынуждает к срочным мерам.
Но это слабый аргумент. Во-первых, если угроза вправду существует, то отдаленность ее не должна нас успокаивать, и это лишний повод торопиться и отвести ее заранее, вместо того чтобы тянуть, пока не станет слишком поздно. К тому же может статься, что это первый и последний случай, когда у церкви есть возможность добиться безопасности и уничтожить недруга…»
«Диссидентами» («диссентерами») в это время в Англии называли христиан, отклонявшихся от учения англиканской церкви, причем как в сторону католицизма, так и в противоположную — в сторону более радикального протестантизма.
Некоторые простодушные читатели приняли кровожадный пафос памфлета за чистую монету и руководство к действию, но люди умные, которых в правящей партии было немало, распознали язвительную насмешку: гипербола использовалась для представления их взглядов и стремлений в весьма неблаговидном обличье. Начались поиски анонима, которые довольно быстро вывели на горячего поклонника покойного короля Вильгельма.
Понимая, что раздразнил гусей, наш герой спрятался. Наверняка он надеялся, что через пару месяцев дело забудется, но этого не случилось. Парламентские запросы следовали один за другим. Парламент был обижен. Правительство было обижено. Королева была обижена. Нежные чувства всех мастей, от религиозных до патриотических и монархических, были оскорблены самым циничным образом. Влиятельный государственный деятель Даниэль Финч, 2-й граф Ноттингем, к которому скрывающийся Дефо отправил свою жену с целью «зондирования почвы», принял ее в высшей степени холодно и несколько раз в течение недолгой беседы повторил одну и ту же фразу: «Let him surrender» — «Пусть сдается». Сдаваться тот не собирался, но за его голову назначили огромную награду в 500 фунтов (пара-тройка лет безбедного существования для человека с умеренными потребностями), и убежище сатирика было немедленно выдано слугам Ее Величества.
Власти решили сыграть с Дефо в его игру и сделать вид, что приняли содержавшиеся в памфлете призывы за чистую монету. «Дефо, будучи подстрекателем и человеком беспорядочным, с дурными именем, репутацией и обращением, постыдно и преступно, злонамеренно и подстрекательски стремился и действовал с тем, чтобы внести раздор между королевой и ее подданными, и внести разлад между протестантскими подданными королевы, и взбудоражить всех протестантских подданных, отпавших от англиканской церкви, опасениями, что они подвергнутся гонениям, а всех добрых прихожан англиканской церкви натравить на вышеупомянутых протестантских подданных и предотвратить Союз королевств Англии и Шотландии». Иными словами, его обвинили в намерении разрушить национальный и религиозный мир и воспрепятствовать расширению государства.
После полутора месяцев следствия Дефо вывели на процесс, главным обвинителем на котором был сэр Саймон Харкурт — человек, которого сатирик неоднократно высмеивал. Еще больше он потешался над судьей уголовного суда Олд-Бейли Салатиэлем Ловеллом, посвятив ему за несколько лет до описываемых событий следующее двустишие:
Адвокат Дефо, его приятель Уильям Коулпепер, с самого начала, выражаясь современным юридическим языком, просил для своего подзащитного упрощенной процедуры. В результате писателя приговорили к штрафу в 134 фунта и трем дням позорного столба.
«Позорный столб» был известен в Англии с XIII века — человека приковывали в людном месте на всеобщее обозрение и поругание на срок от нескольких часов до нескольких дней. Все желающие могли не только оскорблять приговоренного, но и бросать в него чем попало. Нередко преступника калечили или забивали камнями насмерть.
Поделиться книгой: