Искусственные деньги. Как зарабатывать на предметах искусства

Если говорить о рекордах последних лет, то следует отметить «Три наброска к портрету Люсьена Фрейда» (Trois Études de Lucian Freud) кисти Фрэнсиса Бэкона, проданная за $127 000 000. Его же картина «Три этюда к портрету Джорджа Дайера» (Three Studies for George Dyer) — за $34 000 000.

В последние 7–10 лет на большую сцену вышли китайские художники. Например, Чжао Уцзи (Zao Wou-Ki) в 2018 и 2019 годах стал самым успешным «послевоенным» художником. Оборот от продажи его работ только в 2019 году составил $181 000 000.

Современное искусство: после 1945 года

Это самый быстрорастущий период. С 2000 по 2019 год объем рынка вырос на 1400 %. Треть рынка представлена современными китайскими художниками с нижним барьером цены в $200 000. Американские мастера занимают 18 %. Также не стоит забывать о немецких и африканских художниках, популярность которых быстро набирает обороты и бьет мировые рекорды. Street art (уличное искусство) и видеоинсталляции — два основных тренда современности.

Джефф Кунс, Kaws, Бэнкси — эта троица бьет рекорды продаж на аукционах и в галереях. А Маурицио Каттелан стал королем «Инстаграма», особенно после продажи его «Банана, приклеенного скотчем к стене» на выставке современного искусства Art Basel Miami в декабре 2019 года. Никогда ранее рынок современного искусства не был таким театрально-вызывающим.

Жан-Мишель Баския и Дэмиен Херст — звезды «классического» современного искусства. Баския на протяжении 20 лет занимает лидирующие позиции среди пятидесяти лучших современных художников. А его рекорд в $110 000 000 в 2017 году добавил блеска глазам и уверенности многим творцам современности. Дэмиен Херст не только известная и медийная личность, но и автор работ-миллионников. Практически все продажи его работ превышают отметку, за которой начинаются суммы с шестью нулями. Одна из семи скульптур «Стигийский берег» (The Stygian Shore) была куплена в Нью-Йорке в 2019 году за $2 700 000. По географии создания

Такое распределение используется для привлечения внимания любителей этнического искусства.

Рынок разделяет пять направлений:

• искусство аборигенов;

• искусство народов Африки;

• исламское искусство;

• искусство Азии;

• русское искусство.

Искусство аборигенов

Искусство коренных народов Австралии называют акриловой живописью пустыни. Данный сегмент значительно расширился за последние тридцать лет (1990–2019) с $14 400 000 до $240 000 000 за счет проведения специализированных аукционов в Мельбурне, Париже и Лондоне.

Некоторые востребованные художники уже перешли рубеж в миллион долларов. Средняя стоимость работ колеблется в пределах от $10 000 до $30 000. Клиффорд Поссум Тьяпалтьярри (Clifford Possum Tjapalt Jarri) — первый художник, получивший широкое признание коллекционеров и инвесторов. Его картина «Варлугулонг» (Warlugulong) стала одним из самых дорогих полотен живописи аборигенов, когда-либо проданных на аукционе: $2400 000.

Искусство народов Африки

На сегодняшний день данный сектор рынка занимает 0,1 % и стремительно развивается. Такие аукционные дома, как Sotheby’s и Christie’s, устраивают ежегодные специализированные аукционы в Париже и Лондоне. Суммы продаж давно уже перешли миллионные отметки. Это искусство можно разделить на классическое и современное. Классическое представлено африканскими масками и скульптурами, а современное — картинами, рисунками и фотографиями. Современную работу высокого уровня все еще возможно найти за $5000–10 000.

Художники Нджидека Кросби (Njideka Akunyili Crosby) из Нигерии и Шэри Самба (Chéri Samba) из Конго стали одними из самых известных и высокооплачиваемых. Так, «Портрет ребенка» (The Beautiful Ones) Кросби был продан за $2 600 000 в Лондоне, а картина «Единственная и священная обязанность ребенка» (Le Seul et Unique Devoir sacré d’un enfant) кисти Шэри Самба нашла своего покупателя за $135 000, несмотря на первоначальную оценку в $10 000.

Исламское искусство

Под ним понимают искусство, сформированное в Средние века на основе принципов ислама. Оно стало интересно арт-рынку относительно недавно; главным сдерживающим фактором до сих пор остается подтверждение права собственности и легального пересечения границ, особенно это касается зон конфликтов.

Произведения достойного уровня еще можно найти за $8000–10 000. Последним рекордом стала продажа манускрипта Hamzanama (1564) в Лондоне за $1 000 000, первоначальная оценка оказалась превышена почти в три раза.

Искусство Азии

Это смесь классического и современного искусства, китайской керамики и буддийских скульптур, послевоенных картин и архаичной бронзы. Китайская керамика — самая дорогая и самая востребованная в мире. Фарфоровая ваза эпохи императора Цяньлун (Qianlong) (1736–1795) была продана за $4 500 000.

Не отстает и современное китайское искусство. Коллекционеры из Азии не упускают возможности заработать на «вечном» и массово скупают топовые работы своих соотечественников. К примеру, произведения Цзэна Фаньчжи (Zeng Fanzhi) уходят за десятки миллионов долларов. Его ироничная картина «Тайная вечеря» (Le Dernier Souper) по мотивам одноименной картины Леонардо да Винчи была продана за $20 600 000.

Русское искусство

Любители данного направления в основном выбирают русскую живопись XIX века и стиль Парижской школы (École de Paris) между 1920 и 1940 годами. Основные проблемы этого направления — большое количество подделок и ограничения вывоза.

Начало XXI столетия стало периодом стремительного роста «нового русского капитала» и, как следствие, взлета цен на русское искусство. Морские пейзажи Айвазовского абсолютно спокойно переходили отметку в миллион долларов. Сегодня спрос и цены на русскую живопись упали практически в два раза. Рекордом цены на произведения Айвазовского в 2019 году стала продажа картины «Закат над островом Искья» за $630 000.

Рынок «разлюбил» картины Ивана Шишкина: многие его работы не достигают отметки в $100 000, и процент непроданных лотов весьма велик (45 %). Хотя последняя продажа картины «Сухостой» за $1 100 000 в ноябре 2019-го дает некоторую надежду. Илье Кабакову, одному из немногих современных художников, удалось выйти на мировой вторичный рынок. Оборот от продажи его работ на аукционах в 2019 году составил порядка $1 000 000 при средней цене $100 000. Эти цифры далеки от $600 000–800 000, которые за его картины платили раньше.

Самыми дорогими и востребованными остаются работы Василия Кандинского и Казимира Малевича. 2017 год стал рекордным для работ Кандинского с объемом продаж в $38 000 000. Год спустя картины кисти Малевича превысили эти показатели почти в два раза.

Глава 2. Василий… вроде бы Кандинский

Прохладным угрюмо-серым апрельским парижским утром получаю сообщение по Whatsapp от одного клиента по имени Викто́р: «Валентина, надо срочно посмотреть одну работу. Когда ты сможешь сегодня?» Меня это очень удивило. Он никогда не был легким на подъем, а здесь такая срочность. Явно что-то важное! И чутье меня не подвело.

Через пару минут раздался звонок от Викто́ра:

— Бонжур, Валентина, ты получила мое сообщение? — сразу перешел он к делу. Его голос был немного сбивчивым и говорил он быстрее обычного.

— Бонжур, Викто́р, да. Как раз сейчас думаю, как все лучше организовать, — ответила я спокойно.

— Да зачем думать — надо ехать и смотреть. Я пришлю за тобой машину. Когда будешь готова?

— Через час. Но сначала объясните мне суть дела, — тем же спокойным голосом попросила я.

— Есть картина Кандинского. Ее надо подготовить к продаже, продать подороже и побыстрее, — ответил он, уже немного раздраженно. — Сейчас вышлю тебе информацию, почитаешь в дороге.

Легенда гласила, что картина была написана в 1918–1919 годах. Она несколько раз меняла своих владельцев и пересекала границы, пока не дошла до моего клиента. Он нашел ее на верхней полке в шкафу, на чердаке дома под Парижем, который достался ему от какого-то умершего родственника. Этим также объяснялось, почему картина не попала ни в какие официальные издания.

Подобные истории о «потерянных шедеврах» постоянно ходят по рынку. Некоторые (а если честно, большинство) остаются на уровне сказок. Но некоторые все же превращаются в приличные состояния. Так случилось с картиной неизвестного мастера, купленной за £4 в 1967 году на деревенской распродаже, устроенной на одной из английских ферм, — и оказавшейся творением Ван Гога. В марте 2020 года она стала топ-лотом на одной из самых престижных выставок — TEFAF в Голландии, где и поменяла владельца за €15 000 000.

Кто же откажется от такого?! Удача обернулась ко мне лицом, и птица счастья воспарила в голубом небе. На присланных мне фотографиях «найденным шедевром» оказалась картина, выполненная в стиле великого мастера и подписанная в правом нижнем углу — Kandinsky… Почему-то половина даты была затерта. На обратной стороне была приклеена старенькая этикетка «Отдел изобразительного искусства», на которой мало что можно было разобрать. Черной краской было написано Kandinsky и, судя по всему, длинный инвентарный номер. Четыре цифры — 1942 — интуитивно смотрелись как год. «Хоть бы это был год какой-то выставки или инвентаризации», — подумала я. Мне совсем не хотелось иметь дело с трофейным искусством.

С одной стороны, я радовалась, но с другой — что-то меня настораживало. История картины не давала мне покоя. Все было словно «притянуто за уши». Из-за подписанного соглашения о конфиденциальности я не могу описывать сюжет и давать более детальные характеристики, да это и не важно.

Реалист и романтик боролись во мне. Умом я понимала, что есть вопросы и их много. А будут ли ответы?! Однако всегда хочется верить в чудеса. «Ну что ты теряешь? — спросила я себя. — Два-три часа своего времени. А вдруг чутье тебя подвело? Потом будешь жалеть…» Да и к тому же мой клиент за два года нашей совместной работы зарекомендовал себя с положительной стороны. Телефонный звонок прервал мой внутренний диалог. Это был водитель — он уже ждал меня внизу.

Картина находилась в одном из специализированных хранилищ предметов искусства под Парижем. Вооружившись необходимым (лупой, лампой, фотоаппаратом и рулеткой), я пришла к назначенному времени по указанному адресу. Практически сразу из неприметной массивной металлической двери вышел высокий мужчина в деловом костюме. Он попросил мои документы и провел вовнутрь. Сотрудники охраны тщательно меня досмотрели и допустили к картине.

Сделав необходимые фотографии и замеры, осмотрев внимательно лицевую и обратную стороны картины, задокументировав все надписи и наклейки, я начала складывать пазл… Но он не складывался.

Когда видишь действительно качественную работу, которая может быть оригинальным произведением, как правило, он начинает складывается сам по себе. Здесь же сразу возникло ощущение скованности и плоскости: техника исполнения оказалась не самой лучшей. Как-то все было обыденно. Картина с тобой не разговаривала.

«Минимальная цена картины — четыре миллиона евро». Эта фраза Викто́ра пульсировала у меня в голове. «Первым делом меня спросят: “Опубликована ли работа в каталоге[2]?” Если нет — для рынка ее не существует. А она явно не опубликована… Значит, надо доказать ее подлинность и внести в каталог. Это самое сложное», — быстро анализировала я ситуацию.

Но сейчас с Кандинским не то что сложно — это mission impossible[3]! Основной эксперт практически ни с кем не общалась и не хотела вносить никаких изменений в каталог. Есть другие эксперты, которые пытаются занять ее место, но не думаю, что это серьезно. Итак, что я имею? Путь длиной года в два — и то в лучшем случае. Каковы шансы?.. Звук шагов приближавшегося охранника вернул меня в реальность. И я вышла из здания хранилища.

Я понимаю мотивацию каждого человека, который владеет художественным произведением и искренне считает, что он обладает шедевром. Такие люди находят все мыслимые и немыслимые объяснения и контрдоводы, сутки напролет читают архивы и книги в надежде найти хоть одно слово, которое доказывало бы их правоту даже тогда, когда арт-рынок говорит «нет». Таким был мой клиент. Образован, умен, знает, чего хочет, — и добивается своей цели. По природе уравновешен, но когда чем-то действительно увлечен, может и вспылить.

Мы должны были встретиться в кафе, чтобы обсудить наши дальнейшие планы. Место находилось неподалеку от новой русской церкви и моста Альмы, который соединяет левый и правый берега Сены. «После встречи зайду в церковь», — решила я, подходя к кафе, и увидела машину Викто́ра.

Он был сам за рулем и парковался резко, по-парижски — до касания. Да и вообще в Париже к машинам относятся «неуважительно». Бамперы всех автомобилей поцарапаны и помяты. На это никто не обращает внимания.

Викто́р был намного спокойнее, чем при первом разговоре. Мы сели за стол, я заказала чай с жасмином, а он — воду с лимоном. Пока официант нес наш заказ, мы быстро обменялись парой фраз о погоде и перешли к делу.

— Послушайте, Викто́р, — начала я, — у меня большие сомнения в подлинности работы, провенанс[4] непонятный. Техника исполнения оставляет желать лучшего, нет архивных данных — да хоть чего-то, за что можно было бы зацепиться и выстроить хоть какую-то доказательную базу…

— Найдем тебе данные, — голос его стал жестче. — Я как раз занимаюсь вопросом доступа к архивам. Надо сделать проверку… — он вдруг прервался и начал читать какое-то сообщение. — Извини, Валентина, это очень срочно. Минуту, пожалуйста, — добавил, не отрывая глаз от айфона.

Воспользовавшись паузой, я стала медленно наливать чай и размышлять. «Он меня не слышит. Надо сделать какие-то шаги, чтобы показать нереальность его ожиданий».

— Викто́р, давайте проведем подготовительный этап. Он займет относительно немного времени и средств. Начнем с первичного стилистического анализа, переговорим с экспертами по модернизму и русскому искусству. В итоге у нас будет понимание, стоит ли вообще заниматься этим или нет.

— Ты чересчур осторожная, — его голос звучал уже мягче. — Давай.

Стрелка часов закрутилась быстрее — как и я.

Я всегда рада ошибаться в подобных ситуациях, но, к сожалению, это был не тот случай. После месяца работы — многих дней, проведенных в библиотеках, архивах, музеях и в дискуссиях с разными специалистами рынка и коллекционерами, ответ был тот же. Эксперты прямо или косвенно сказали мне NIET (на французском это высшая форма отрицания, означающая «никаких шансов»).

Но мой клиент продолжал говорить ДА. Другие версии, а тем более негативные, он напрочь отказывался слушать. Градус разговоров повышался. На очередной встрече, когда мы уже в энный раз отстаивали свои позиции, я предложила обратиться к науке как к последнему аргументу — провести технический анализ. В глазах Викто́ра промелькнула надежда. Он сразу дал добро.

Я тут же связалась с мадам Долуа (для меня уже просто Аннетт) — одним из лучших экспертов по подтверждению подлинности и профессиональным реставратором. Интеллигентная и образованная француженка, около шестидесяти лет. Всегда в хорошем настроении. Любит шутить. Мы с ней познакомились пять лет назад во время моего обучения в Париже. Она была моим преподавателем. Потом я проходила у нее практику, так и сдружились, но как ментор и ученик.

Мы приступили к работе. Что только с этой картиной ни делали… Просвечивали ее рентгеном, фотографировали во всех возможных лучах и видах света (инфракрасном и ультрафиолетовом). Изучили каждый миллиметр картины под цифровым микроскопом. Смазывали разные участки специальным раствором, чтобы выяснить, как реагирует пигмент. Смогли его идентифицировать, как и холст. Точно определили, в какой последовательности — слой за слоем — создавалась картина. Не было ни малейшего намека на то, что перед нами Кандинский.

Закончив работу, я вопросительно посмотрела на Аннетт. Наши отношения позволяли говорить прямо, без долгих предисловий.

— Ma chére[5]! Мы провели уже два дня с твоим «Кандинским», — она выпрямилась. — Тебе нужен мой вердикт? Правильно я понимаю? — вопрос прозвучал шутливо и в то же время серьезно.

— Желательно, — устало улыбнулась я. Хотя уже знала, что она скажет.

— Ты же понимаешь, что это не подлинная картина…

Я кивнула и начала собираться. Понимать и знать — это две разные вещи. Теперь я знала. В официальном отчете Аннетт тоже написала «нет», но уже в очень деликатной и размытой форме. Эта одна из особенностей «кода профессии». Всегда оставляют немного люфта, чтобы избежать ответственности, во Франции с этим строго.

— Держись там со своим клиентом, — напутственно сказала Аннетт. Мы тепло попрощались. Я вышла из ателье (так во Франции принято называть мастерские) и быстрым шагом пошла к своей машине.

— Если что, звони мне! — крикнула она вдогонку и помахала мне рукой.

Вымотанная и расстроенная, я вернулась домой. Уже не хотелось ничего — ни есть, ни пить. Не знаю, сколько я просидела в молчании. Стало очевидно, что четыре миллиона евро бесповоротно превратились в сто — но не миллионов. Карета стала тыквой, как в сказке про Золушку, только без хэппи-энда. Теперь эта картина в лучшем случае может быть лишь чердачным шедевром.

Мне предстояло самое сложное — сказать об этом клиенту. Я готовилась, подбирала слова, и мы, наконец, поговорили. Он был на удивление спокоен, щедро заплатил за мои услуги, поблагодарил за работу и настойчивость. Не могу сказать, что он до конца согласился с моими выводами, но, по крайней мере, держал себя в руках. Конечно же, в глубине души он всегда будет хоть немного надеяться.

В мире искусства не бывает двух одинаковых историй, каждая — уникальна. Одни заканчиваются позитивно, другие — нет. Чему же научила эта? Надо доверять своим глазам и чутью, но всегда оставлять место для чуда. Лучше попробовать и ошибиться, чем жалеть об упущенной возможности. Но баланс между здравым смыслом и одержимостью должен соблюдаться.

Глава 3. Экскурсия по закулисью

Взаимоотношения на арт-рынке гораздо сложнее, чем представляется стороннему наблюдателю. Значение имеют не только предметы искусства (например, картины), но и то, где они расположены и кто ими занимается. Это влияет на все: на ценность, на узнаваемость, на бренд, на заработок. Возникает логичный вопрос: где могут быть размещены картины и кто с ними работает? Ответ: в музеях, галереях, на аукционах, а занимаются им эксперты и дилеры. Какова роль каждого игрока рынка и насколько легко к ним попасть?

Выдался солнечный, хотя и прохладный день. Мероприятие начиналось в одиннадцать, но я решила приехать пораньше, чтобы погулять возле озера и получить дополнительную дозу витамина D. Закутавшись в мое любимое кашемировое пальто бежевого цвета, я вышла из дома. Дорога заняла не более двадцати минут. Я неспешно проехала мимо Эйфелевой башни, пересекла мост и направилась к площади Трокадеро (Trocadéro).

Это была одна из тех редких конференций, на которых в одном месте можно встретить сразу трех директоров самых влиятельных мировых музеев. По-французски галантного Бернарда Блистена, директора Центра Помпиду. Холеного руководителя Нью-Йоркского музея современного искусства (MoMA) Гленна Д. Лоури. И бессменного главу Эрмитажа Михаила Пиотровского. Место проведения было выбрано как нельзя лучше — атриум здания Фонда Луи Виттона в Булонском лесу.

Каждая минута моего маленького путешествия доставляла мне особое удовольствие. Солнечные лучи проникали через стеклянную крышу «мини-купера». Машин было мало. Я приоткрыла окно, чтобы глотнуть свежего воздуха. Вместе с ним в салон проникли и звуки. Самый громкий — дребезжание колес по брусчатке, которая до сих пор помнит узкие рамы автомобилей начала XX века. Это была та самая идеальная атмосфера Парижа, которую мы знаем по фильмам и песням. Не хватало только берета и тельняшки, как в фильме «Коко до Шанель».

Я пересекла Бульвар Периферик (Парижскую окружную дорогу) и сразу оказалась в окружении массивных деревьев. Булонский лес — это большой парк и «легкие» Парижа. Некогда здесь охотились короли, а сейчас это место отдыха парижан и большой «спортивный зал» (в Париже бегают все). Ночью на некоторых укромных дорогах возле обочин можно встретить «ночных фей».

Только сейчас я поняла, что не знаю, что такое музей. Если точнее, в памяти всплыло сразу два определения. Первое — это пыльное советское помещение с вечно ворчащими бабушками-смотрительницами. И второе — это мир бомонда, больших денег и сотни тысяч восхищенных глаз. Туда все хотят попасть и готовы платить за это большие деньги. И то и другое называется музеем, вот странно!

Я не заметила, как подъехала к современному двухэтажному зданию из белого бетона и отражающих свет стеклянных панелей, по форме напоминающему сразу айсберг и парус. Это Фонд Луи Виттона, где выставляется личная коллекция его владельца, Бернара Арно. Неподалеку было озеро. Погуляв минут сорок, я замерзла, и ноги сами понесли меня ко входу. Люди уже начали собираться. Здесь были все — от галеристов до современных художников, от музейных кураторов до известных арт-критиков. С некоторыми я быстро здоровалась, некоторым просто махала рукой в знак приветствия. Неожиданно налетела на своего знакомого — художника и скульптора, с которым познакомилась на одном из круглых столов пару месяцев назад. Блондин с голубыми глазами, лет пятидесяти, живчик и очень легкий в общении.

— Salut[6], Валентина, — активно жестикулировал он. — Я тебя увидел еще возле озера. Знал, что ты здесь будешь, — мы дважды соприкоснулись щеками… Чисто французская привычка (аналог трехкратного поцелуя в России), которая даже у меня уже дошла до автоматизма. Хотя в первые годы жизни в Париже я вообще ее не признавала.

— Salut, Лоик, как твои дела? Ты зачем здесь? — улыбнувшись, спросила я и уже приготовилась долго слушать.

— Хочу показать свои работы Помпиду и МоМA, — похлопывая по красиво упакованным презентациям, ответил художник. — Это супервозможность! — он приосанился и посмотрел как бы сквозь меня. Видимо, уже представлял свои работы в музеях, восхищенные взгляды посетителей и многочисленные заказы коллекционеров. Через пару секунд он вернулся в реальность. — Здесь все, — продолжал весело тараторить он. — Вставай возле меня, сейчас начнут запускать.

Минут через десять мы уже заняли свои места.

Лоик быстро вручил мне свой телефон и попросил сфотографировать его вместе со всеми, с кем он будет общаться.

— Со ВСЕМИ! — крикнул он мне, уже подбираясь к первой «жертве».

Так он начал свое шоу «Как представить себя за 60 секунд». И ему это удалось. Через десять минут презентации его работы оказались в руках у всех участников конференции, а он стал счастливым обладателем «статусных» снимков. Жутко довольный собой, он наконец-то уселся в кресло возле меня. «А он молодец», — подумала я. Ведущий, известный арт-критик, взял приветственное слово.

Музеи

Функция: с одной стороны, формирование вкуса и насмотренности. Официальное общественное признание и подтверждение качества. Для современных художников это стартовая площадка на пути к получению больших гонораров и мировой известности (как раз этого и добивался мой знакомый Лоик — попасть в поле зрения музейных кураторов). С другой стороны, музеи стали центрами закулисных игр и спекуляций. Красивая формулировка «Было выставлено в музее» не только придает благородства, но и подтверждает подлинность работы, повышает ее цену на рынке, а вместе с ней и личный бренд коллекционеров. Раньше на табличках картин, которые были предоставлены музею в аренду, можно было прочитать «Частная коллекция». Сейчас фамилии владельцев указывают как можно крупнее.

Деньги: сумма пожертвований — от $100 000.

Шанс попасть: очень невелик. В музеях размещаются работы, которые создали новое направление в искусстве. Сумма пожертвований — это лишь входной билет, его «продают» далеко не всем. Репутация коллекционера и мецената всегда стоит на первом плане — это главная валюта в мире искусства.

Каковы же музейные реалии? Если говорить о постсоветских странах — нищета, особенно в провинции. В Европе и Америке ситуация несколько лучше, но в любом случае они сталкиваются с дефицитом бюджета. Он покрывается за счет государственных дотаций, доходов от продажи билетов и сопутствующих услуг, спонсорских вливаний и — только в Америке — за счет продажи музейного фонда.

Музеи вынуждены постоянно ходить на полусогнутых ногах и с протянутой рукой, следовать «маркетинговой» политике главных меценатов. А последние пользуются этим на тысячу процентов. Они не только диктуют выставочную политику, но и превращают высококвалифицированных музейных кураторов в своих личных арт-консультантов. На крупных ярмарках уже не редкость — встретить известного коллекционера-мецената в окружении музейных экспертов, которые помогают выбирать произведения искусства в надежде, что в один прекрасный день эти работы станут частью коллекции того или иного музея.

Галереи