Помоги проекту - поделись книгой:
– Добрый день… – сказала она, но никто не заметил. Колбасник Антонен застыл рядом со своим рабочим местом, держа в руке сосиску. А Нож изо всех сил сжимал кулаки и ругался на чём свет стоит.
– Да как ты смеешь! Неблагодарный ларакантеныш!
Тут он так сильно вдавил резак в колоду, что та раскололась на две части.
Жозеф вздрогнул, но не двинулся. Кармина видела, как у него по лбу стекает огромная капля пота. Мясник погрозил:
– Я тебя уже сколько времени учу?
Подросток что-то пробормотал.
– Отвечай, ягненок, или, клянусь Быком, выпотрошу тебя как лурицака!
– Два года, латронпем!
– Именно! Два года! Два раза по двенадцать месяцев! – взревел мясник. – Учу тут всему, в тонкости посвящаю, делаю правильного лясникама, и, когда я уже начинаю думать: «Давай, Нож, старина, повысь этого малыша до рабочего», – его величество дезертирует. Желает, видите ли, взбивать соус в «Европе и Пасифае»![11]
На этих словах Нож ударил по столу кулаком – широким и тяжелым, как копыто быка.
Услышав название самого знаменитого ресторана в Лариспеме, Кармина начала догадываться, что здесь происходит. По какой-то неясной причине Жозеф решил уйти из «Летающей свиньи» и сделаться поваром. Девушка уже хотела вернуться в раздевалку – переждать, пока гроза пройдет, – но тут Нож повернулся прямо к ней. Его лицо и лысая голова побагровели от гнева.
– Кармина! Тебе известно, что придумал этот ненормальный?
– Э-э-э…
– Он нас бросает! Мы, видишь ли, для него недостаточно хороши!
Жозеф бросил на Кармину умоляющий взгляд, но та отвела глаза. Нож схватил телячьи железы, которые отмокали в керамической миске, и бросил их в лицо подмастерью.
– Убирайся! Пошел из моей лавки! Видеть твою лизиономифию не желаю!
Жозеф не заставил просить себя дважды – выбежал из кухни вон.
– Чтоб ты подавился своим бешамелем![12] – прокричал вслед Нож и, обессилев, опустился на стул.
Кармина потихоньку вышла вслед за Жозефом. Тот уже снял фартук и переодевался в обычную одежду. У него дрожали руки, он никак не мог застегнуть ремень. Кармина положила руку ему на плечо.
– Слушай, приятель, тебе придется мне кое-что объяснить. С каких это пор между ягнятами появились секреты?
– Отстань, Кармина!
– Какого лертача, Жозеф? – воскликнула лясникамка. – Может, вспомнишь, сколько раз мне приходилось убирать за тобой, когда ты сваливал покурить? А кому всё время приходилось разделывать лорова-борова? Только потому, что тебе, видите ли, это не нравится? Приятель, да ты мне должен! Хотя бы объяснение!
Жозеф измученно вздохнул.
– В целом свете не найдется больших упрямцев, чем ты и латронпем! Я ухожу, вот что происходит.
В этот миг над кварталом пролетел дирижабль, и подростки замолкли. Жозеф пытался совладать с пуговицами.
– Мы с Мариэттой уже два года вместе. Я хочу с ней обручиться, но ее папаша… в общем, ему это не очень нравится. Он главный по соусам в «Европе и Пасифае». Лясникамы, по его мнению, все сплошь дикари. Он сказал мне на днях, что один из их подмастерьев отправился на тот свет и они как раз ищут замену. Я не мог упустить такую возможность! Мне нужно было произвести хорошее впечатление! Я и сказал, что я трудяга и мешать соусы мне будет не труднее, чем перевязывать утиные ляжки или кур потрошить. В общем, со следующей недели я работаю в «Европе и Пасифае».
Кармина уперла руки в бока. Она почувствовала волну гнева.
– Жозеф, что у тебя в голове? Сок из репы вместо мозгов? Я знаю, ты не на шутку увлечен Мариэттой, но ты ведь лясникам! Лертач тебя дери! Ты стоишь больше, чем эти подмастерья соусников!
– Ты так думаешь? А я вот предпочитаю быть обрученным подмастерьем соусника, чем одиноким лясникамом. Но тебе не понять. Ты ведь просто бессердечный автомат, Кармина. Для тебя лишь работа имеет значение.
Жозеф оттолкнул ее, схватил сумку и вышел, хлопнув дверью.
Оставшись одна, лясникамка тряхнула головой. Жемчужинки в косах глухо стукнули. «Тупица», – подумала она. Кармина всегда знала, что Жозеф был слабаком и легко поддавался влиянию. Да половина молодых людей Лариспема отдала бы душу, чтобы заполучить право носить на поясе три ножа!
Прервав раздумья, Кармина вернулась на кухню. Нож всё еще сидел на стуле и бормотал что-то. Он прихлебывал кислое вино, предназначенное для маринада. Не говоря ни слова, Кармина вытащила из ледника тушу ягненка и уложила на доску для разделки. Антонен наконец-то отложил сосиску и принялся составлять новую связку.
– Ты знала? – спросил он вполголоса, не переставая крутить ручку мясорубки.
– Нет.
Кармина взяла нож, ловко вырезала из туши два бедрышка.
– Надо остановить его, – прошептал Антонен, бросая тревожный взгляд на патрона. – У нас в списке заказов две порции паштета по-бургундски. Как мы его приготовим, если не будет маринада?
– Понятия не имею.
– Кармина, пожалуйста! – не унимался Антонен. – Сделай это, ведь он тебя любит, ты знаешь! Просто поднимись к папаше Ванье и попроси его «Зеленоглазую фею». Если уж латронпему так нужно чего-нибудь хлебнуть, пусть это будет она, а не вино, которое нужно для работы.
Кармина раздраженно вздохнула. Нож к ней благоволил, и в ее обязанности входило следить за его настроением. Никого не волновало, хотелось ей того или нет. Вздумай она возразить, ей сразу бы напомнили, что она тут – шестимесячный ягненок, да к тому же черненький. И должна быть счастлива, что есть работа!
Кармина отложила нож, вытерла руки о фартук и взбежала по лестнице. Прямо над лавкой жил милый маленький старичок, он снабжал весь квартал своим пойлом. Нож не брал с него плату за жилье, а тот взамен потчевал его всякой бурдой.
– А вот и моя маленькая черная жемчужинка! – воскликнул старик, открывая дверь. Мерзкий запах ударил Кармине в нос. В комнате булькал самогонный аппарат – такой большой, что занимал почти всё пространство. В клетке дремал, засунув голову под крыло, зеленый попугай. – Ну что, малышка, решила зайти проведать старого доброго папашу Ванье?
– Я пришла за настойкой для Ножа, – ответила Кармина, просовывая палец в клетку – погладить птицу.
Кармине совсем не нравился папаша Ванье с его вкрадчивым голосом, зато нравился попугай. Однажды Либертэ показала ей книгу, в которой был нарисован лес, полный необычных цветов и разноцветных птиц. Это был трактат об африканских джунглях «Живописные пейзажи французских колоний»[13]. Не обращая внимания на возмущенные возгласы подруги, Кармина вырвала из книги страницу с попугаями и повесила в своей спальне, прямо напротив кровати. Ей нравилось смотреть на картинку и воображать, что отец жил в этих райских местах, пока его не похитили рабовладельцы. Он был продан, перепродан, а потом куплен одним аристократом. Тот очень хотел иметь чернокожего слугу, который подавал бы гостям шампанское. Между отцом Кармины и попугаем папаши Ванье было что-то общее.
– Настоечку? Да, да, конечно… А ты, дитя, ведь согласишься пропустить рюмочку с пожилым человеком?
– Нет. Мне надо работать.
Старик насупился, но упрямиться не стал. Просто протянул Кармине бутылку. Зеленая жидкость ядовито блестела на солнце.
– Спасибо! – сказала Кармина.
Она закрыла за собой дверь и, тут же выкинув из головы папашу Ванье, со всех ног ринулась вниз. Нож всё сидел на стуле. Кармина забрала у него бутылку, откупорила настойку и налила патрону стакан зелья. Он поднял мутные глаза.
– Ах, Кармина. Ну да, ты права, какая разница, чем травиться. Присядь-ка.
Девушка послушалась.
– Что я буду делать без этой скотины Жозефа?
– Найми другого, латронпем! Незаменимых нет.
– Дела идут неплохо, но не настолько, чтобы позволить еще одного работника.
Нож опрокинул рюмку и закряхтел. Кармина и Антонен переглянулись.
Патрон пил редко, но, когда случались неприятности, мог нализаться так, что падал под стол. В последний раз это случилось, когда лучшей мясной лавкой назвали другой магазин в Лариспеме.
– Так поступить со мной! А ведь я знаком с самой Мишель Лансьен.
«Снова-здорово», – обреченно подумала Кармина. Она встала, чтобы вернуться к работе.
– Ведь благодаря ей я стал хозяином «Летающей свиньи»! А был простым подмастерьем! Помню, в тот день…
Антонен раздраженно махнул рукой. Оба знали историю Ножа наизусть. Кармина огляделась в надежде найти хоть что-то, что позволило бы не слушать ее вновь. Взгляд упал на раскрытую газету, лежавшую между отрезанной головой свиньи и глиняной миской для гусиного паштета.
– Латронпем, посмотри-ка.
Она взяла газету и показала ему заметку, напечатанную крупными буквами.
– Через месяц, первого августа, будет ярмарка сирот. Почему бы тебе не присмотреть там нового подмастерья?
Нож покачал головой.
– Всё это очень мило, но карапузы из сиротского дома дохлые, словно кукушата, а едят за троих. Еще их надо где-то селить… Влетит в копеечку.
– Да, но тем, кто возьмет на работу сироту, обещают премию. Смотри, тут написано. И название лавки опубликуют в газете. И все будут знать, что ты сделал для города. Это отличная реклама, лучше голосомата.
Мясник пробормотал что-то. Антонен покачал головой и прошептал: «Хорошая мысль!» Кармина раздраженно посмотрела на него.
– Ты не так уж и неправа, малышка, – вдруг сказал Нож, крутя в руках рюмку. – Но, видишь ли, я старею. Я уже обучил с десяток молодых ягнят и что-то подустал. Думал, Жозеф будет последним, думал, он продолжит мое дело.
– Твое дело сумеет продолжить Кармина, латронпем! – сказал Антонен, вешая связку сосисок на крюк.
Нож подпер рукой подбородок и внимательно посмотрел на девушку.
– М-да… – произнес он наконец. – Может быть, Кармина могла бы…
Он с трудом поднялся и вышел из разделочной, унося бутылку ядовитого пойла.
Глава 4
Сироты Лариспема
Знание – это сила. Вот почему мы требуем, чтобы каждый мальчик, каждая девочка могли ходить в школу, будь их родители садовниками, инженерами или, что самое дурное, мертвецами.
«Еще двадцать девять дней, и меня здесь не будет», – думал Натанаэль, рассеянно глядя по сторонам. Двадцать девять дней – почти месяц.
Есть правило: чем сильнее чего-то ждешь, тем медленнее тянется время. Двадцать девять дней казались двадцатью девятью годами. Нужно во что бы то ни стало перестать думать об этом, не зачеркивать больше графы в календаре, не уноситься в будущее всякий вечер, ложась в постель. Сосредоточиться на чём-то еще. Думать об облаках, бегущих в небе, или о том, что сегодня дадут на обед. О чём угодно – лишь бы отвлечься от мыслей о грядущей дате.
Натанаэль посмотрел в окно и встретился взглядом со своим отражением. Меланхоличный пятнадцатилетний подросток. В последнее время он сильно вытянулся, но вот мускулов не прибавилось, да и время бриться всё не наступало.
Линия роста волос на его лбу напоминала латинскую V, определить их цвет не было никакой возможности. Натанаэль, как и все сироты, был пострижен очень коротко – так воспитатели боролись со вшами.
У Натанаэля правильные черты лица. Как и его одноклассники, он очень бледен. Трудно выглядеть свежо, когда живешь в доме 15 на площади Поверженной Колонны. Обитатели приюта редко выходили гулять. Еще у Натанаэля красивые светло-серые глаза, которые наверняка бы нравились девочкам, но, к несчастью, обучение в интернате было раздельным.
Удар линейкой по столу заставил мальчика вернуться к реальности: он был в классной комнате, пропитанной запахом пыли, меха и мастики.
– Январский, не отвлекайся!
Недовольное лицо учителя математики, обычно белое как папье-маше, покрылось красными пятнами. На виске пульсировала вена.
В эту пору нервы учителей частенько сдавали. Чем ближе была ярмарка сирот, тем более неуправляемыми становились дети. Особенно те, кому исполнилось пятнадцать: они собирались покинуть интернат навсегда. Не в силах совладать с подростками, учителя нередко отказывались вести уроки – просто наблюдали за учениками, с жаром обсуждающими свое будущее. К сожалению, учитель Девернуа был не таков.
– Математику, молодые люди, вам придется испить до дна! – восклицал он, как если бы находился на сцене. – И никто не выйдет из класса, пока не осушит кубок познаний. Вот увидите, придет время, скажете мне спасибо!
Натанаэль был в этом не уверен.
Чаще всего выпускники интерната становились рабочими или ремесленниками. Трудно было представить, как могла им пригодиться способность решать уравнение с двумя неизвестными. Вот делить или умножать в уме и вправду дело полезное!
– Январский! К доске!
Натанаэль поднялся и сделал то, о чём попросил учитель. В уравнении на доске он не понимал ровным счетом ничего, но возражать не имело смысла. Девернуа был не из тех, кого можно разжалобить.
– Мы все тебя слушаем.
– Учитель, мне очень жаль. Я не знаю, как это решить.
– Неужели?
Девернуа повернулся к классу. Все тридцать пять учеников сидели не двигаясь.
И только Жером, лучший друг, смотрел на Натанаэля с сочувствием.
– Граждане! Сколько времени мы уже работаем над этой темой?
Стояла мертвая тишина.
Натанаэль посмотрел в окно: на водосточной трубе сидел воробей и что-то клевал.
Внезапно мальчик почувствовал, как у него сдавило виски́. Опять эта головная боль!
Воробей поднял голову, звонко чирикнул и улетел.
– Я нахожу совершенно недопустимым, что за три месяца ты, гражданин Январский, не научился решать такие задачи! Я думал, ты посредственность. Но всё еще хуже. Ты просто ничтожество. Что ты можешь сказать в оправдание?
– Ничего, учитель.
– Тогда протяни руки, гражданин!
Поделиться книгой: