История Франции в раннее Средневековье

Непосредственно перед римским завоеванием монархическая форма управления сохранялась у галлов только в виде исключения. Из 50 вождей, упоминаемых в комментариях Цезаря, восемь носят титул королей, и из этих восьми три были узурпаторами. Только у арвернов сохранилась древняя королевская власть. Она была окружена большим блеском и опиралась на народное сочувствие. Король Луерн называется у Посидония «демагогом». Не демократия низвергла старую монархию, и не она воспользовалась ее падением. Эта революция была в Галлии, как и в других странах, делом аристократии.

Civitas управлялась «магистратами». Цезарь употребляет именно это слово, которое заключает идею временной власти, вытекающей из избрания. Были магистраты низшие и один высший над ними. Высший назывался вергобретом у эдуев, лексовиев, сантонов II, вероятно, у других народцев. У эдуев он избирался на год, формальности избрания установлены были с большой мелочностью. Оно происходило в определенный день, в определенном месте, под председательством выходящего вергобрета. Если в государстве почему-нибудь не было в данный момент магистратов, избрание организовалось жрецами. Это единственный известный нам случай прямого вмешательства друидов в политическую жизнь.

Страбон сообщает, что каждая civitas в случае войны, независимо от обыкновенного магистрата, избирала полководца на вече. Ниже мы увидим, что следует думать об этом «народном избрании». Но сам по себе факт разграничения военной и гражданской власти подтверждается относительно вергобрета эдуев сообщением Цезаря, что он не смел покидать территорию своей civitas, значит, не мог совершать походов. Цезарь приписывает вергобрету право высшей уголовной юрисдикции. Само слово «вергобрет», кажется, значило «судья».

Упоминается иногда о лицах, которые занимают «принципат» или спорят из-за него. Речь идет в этом случае не о высшей магистратуре: Эпоредорикс и Виридомар спорят из-за принципата у эдуев, выдвигая каждый своего кандидата на пост вергобрета. Речь идет иногда об одном «принцепсе», иногда о нескольких. Эти последние, число которых не устанавливается точно, очевидно, только важнейшие граждане: они представляют Цезарю заложников, сообщают ему о настроении народа. Под именем принцепса, очевидно, подразумевается виднейший из знати, но это фактическое первенство санкционировалось и официально, и служило предметом соперничества. Принцепс мог быть главным полководцем, как, например, Сингеторикс у тревиров и Седулий у лемовиев, но Вертикс, принцепс ремов, командовал только конницей.

Главный источник власти покоился в так называемом сенате: он назначал магистратов, решал вопрос о войне и мире, давал направление всем делам. Число сенаторов могло быть довольно велико. У нервиев оно доходило до 600. Мы не знаем, как их избирали. У эдуев запрещалось членам одной семьи заседать в нем одновременно, точно так же, как занимать одновременно две магистратуры. Отсюда можно судить, что сенат являлся органом всей знати. Вероятно, каждая знатная семья имела в нем определенное место.

Порядок в собраниях этих сенатов поддерживался мерами, которые обличают грубость нравов. Особому должностному лицу, вооруженному мечом, поручалось обуздывать нарушителей тишины. Заседания происходили на открытом воздухе (галлы не умели строить обширных помещений) или под легким кровом в специально назначенных для этой цели местах. Место собраний сената эдуев, по-видимому, недавно открыто в Бибракте. Это широкая эспланада, окруженная глубокими долинами. Почва искусственно сравнена на пространстве в 90 метров ширины и 150 метров длины. В центре поднимается как бы платформа из естественной скалы в 4 метра высоты и 9 метров ширины. По преданию, здесь проповедовал св. Мартин. Историк имеет право предположить, что тут находилась трибуна Верцингеторикса. Навесы, сооруженные на некотором расстоянии, могли прикрывать колесницы вождей, созывавшихся ко дню собрания в oppidum.

У галлов практиковался прямой налог (tributum), главная тяжесть которого падала на простонародную массу. Взимались и косвенные, которые Цезарь называет portoria и vectigalia. Portoria — дорожная, таможенная пошлина. Венеты собирали ее с судов, вступавших в их гавани, альпийские племена — с купцов проходивших через их горы. Vectigal означало вообще косвенный налог, а частные — налог за эксплуатацию общественных земель. Все эти налоги, как и в Риме отдавались на откуп, и сильные люди, откупая их по дешевой цене, строили ш этом свое обогащение. Эдуй Думнорикс рассчитывал таким путем собрать нужные средства для осуществления своих честолюбивых планов.

Галльская civitas не имела постоянной армии. В случае войны созывали то что Цезарь называет concilium armatum — вооруженное собрание, куда входили все, способные носить оружие. Но контингент действующей армии был точно определен, остальные шли в резерв. Особенно хороша была конница. Пехота, набранная из плебса и легко вооруженная, представлялась менее надежной. Чувствовался недостаток дисциплины и военных знаний. Войско делилось по областям или по вождям патронатных союзов (т. е. уже по феодальному принципу) Единство достигалось общим полководцем и начальником конницы.

В области юстиции, как мы уже говорили, слабость государства вела к усилению авторитета трибунала друидов и развила режим покровительства. Так как друиды судили только знатных, то для плебеев клиентела была единственны»/ средством ограждения личности и имущества.

V. Борьба внутри государств (civitates) и между ними[44]

В распространении союзов частного покровительства с его крайностями и злоупотреблениями крылось достаточно условий для возникновения смуты внутри государств. Для знатных слишком силен был соблазн становиться выше законов. Сенат и магистратура, действовавшие под давлением одного человека какого-нибудь Оргеторикса или Думнорикса, — вот картина, сразу поразившая Цезаря. Порою за власть спорили двое, вызывая междоусобную войну[45]. Нет государства, которое, по словам Цезаря, не раскалывалось бы надвое. Нет волости деревни, дома, где не кипел бы дух вражды и разделения. Зло обострялось общим состоянием брожения Галлии накануне завоевания. В таком возбуждение открывалась благоприятная почва для замыслов честолюбцев.

Мы описывали управление галльской civitas, не упоминая о массе простого народа: она не принимала в нем никакого участия, занимая, по словам Цезаря положение вполне зависимое. У галлов не было ничего похожего на народное собрание. Время от времени народ созывается знатью, и ему делаются сообщения но он не смеет ни рассуждать, ни голосовать. Чаще всего его совсем устраняют от общественных дел. Важные новости сообщались прямо магистратам. Всякое обсуждение их вне сената запрещалось. Может быть, такое положение было не правом, а фактом. Но олигархическое правление и бессилие народа являлись общераспространенным порядком.

Впрочем, в других местах у того же Цезаря «плебс» рисуется не презренным косным стадом, а силой, с которой приходилось считаться, которая могла составить противовес установившейся власти, сбросив ее и стать на ее место. Это — противоречие фактов, а не мысли историка. Юридически плебс ничего не смеет, но иногда он стремится выйти из своего приниженного положения, и порою настолько успешно, что овладевает государственной властью.

Движение это проходило по Галлии из конца в конец. Мы не знаем, искала ли масса политической власти или материального улучшения, но видим, что, добиваясь победы, она рассчитывает не на свои силы. Она ждет толчка извне, ищет освободителей в рядах своих владык и тиранов. Так образуется между низшими классами и перебежчиками из аристократии союз, целью которого было восстановление монархической власти. Память о ней была так же дорога плебсу, как ненавистна знати. Там, где она удержалась, она служила страстям толпы, — в чем признавался Цезарю Амбиорикс, законный король эбуронов. Если в таком положении оказалась наследственная монархия, — каково же было бессилие тех случайных властей, которые могли поднять и низвергнуть одни и те же руки!..

Среди подобных претендентов на корону нам особенно хорошо известен эдуй Думнорикс. Он был «принцепсом», но метил выше. Чтобы добыть необходимые средства, он в течение нескольких лет откупал сбор налогов по низкой цене, причем никто не осмеливался ее повышать. Разбогатев, он мог щедростью привязать к себе простонародье и содержать большой отряд конницы. Его происки пошли вширь и захватили большую часть Галлии. Между честолюбцами разных civitates создавалась солидарность, проявлявшаяся во взаимной поддержке. Думнорикс склонил на свою сторону битуригов-кубов, выдав свою мать за одного из их вождей. С вождями других народов он породнился через сестру и других родственниц. Сам он стал зятем Оргеторикса, который замышлял то же у гельветов, и толкал на ту же дорогу Кастика, сына последнего короля секванов. План его уже созрел, но ему помешало противодействие римлян.

Верцингеторикс был также, подобно Думнориксу, искателем королевской власти. Уже отец его Целтил пытался восстановить у арвернов в свою пользу трон Луерна и Битуита. Он не достиг этого и погиб на костре, оставив в наследство сыну завет мщения и преданность своих сторонников. После долгих лет уединения и безмолвия юноша собрал своих клиентов и зажег их своим словом. Изгнанный из города сенатом, он прошел деревни; во главе вновь образованного отряда он вернулся, изгнал своих противников и провозгласил себя королем. До сих пор его история представляет довольно обычное приключение. Но местное движение, с которого она начинается, станет для Галлии сигналом борьбы против чужеземцев.

Спор между аристократией и демократией занял все галльские civitates, поглотил их внимание и силы, когда появление на сцене Цезаря поставило перед каждой из них вопрос об их независимости. О ней мало думали, и когда, наконец, опасность стала ясна для самых близоруких, этот высший интерес все же плохо соединял сердца. Партия продолжала свои распри на глазах римлян. Они звали или отталкивали Цезаря, смотря по тому, могли ли рассчитывать на его поддержку для себя. Симпатии аристократии были на стороне Рима. В нем блестяще воплощался дорогой для нее строй. Брешь, пробитая в прежней римской конституции новыми событиями, была не видна издали и не разрушала общего впечатления постройки: богатым классам принадлежала власть, через сенат они повелевали народом. По тем же основаниям демократы ничего не ждали от Рима. Они не были разборчивее своих противников и не задумались бы, признав со своей стороны германцев, но германцы были тогда менее грозными врагами. Силой вещей красивая роль досталась им. Их интерес оказался в согласии с долгом, и их дело слилось с делом отечества.

Цезарь верно схватил положение вещей. Перечисляя причины восстания 57 года, он указывает на вражду претендентов, дело которых было проиграно в случае торжества римлян. Действительно, среди них он встретил самых страшных врагов: эдуя Думнорикса, тревира Индутиомара, арверна Верцингеторикса. Он не отказывался в принципе от их союза: политика его была слишком гибкой, обстоятельства слишком изменчивыми, чтобы он стал руководиться абсолютными правилами. Он искал дружбы Верцингеторикса, не пренебрегал ничем, чтобы привязать Амбиорикса, вождя эбуронов; он заставил сенонов и карнутов принять потомков их старых династий Каварина и Тасгета. Но из всех, кто занял трон или рассчитывал на него, только эти два остались ему верны до конца.

Монархия казалась галлам непременной формой демократии, а вражда между демократией и Римом была неизбежна. Победа над ним всегда совпадала с подъемом народа, поражение — с аристократической реакцией. В 56 году лексовии, аулерки, эбуровики начали во всех трех государствах избивать членов своих сенатов, так как они отказались воевать с Римом. Когда римляне одолели восставших, знать явилась к победителю и свалила ответственность за происшедшее на народ: крушение нации не казалось ей дорогой ценой за восстановление ее собственной власти.

Цезарь завоевал Галлию при помощи галлов. Его легионы набирались большею частью в Цизальпинской и Трансальпийской Галлии, которой он управлял и жители которой, привыкнув служить в римских армиях, не чувствовали солидарности с людьми той же расы на берегах Сены и Луары. Но и эти последние доставляли ему поддержку. В каждой общине он мог найти союзников и агентов среди самых знатных. Они удерживали или приводили в повиновение свои народы. Пиктон Дураций, нервий Вертиск, тревир Сингеторикс были римскими шпионами. Арверн Эпаснакт предал завоевателю и палачу геройского города Укселлодуна его защитника кадурка Луктерия. Борцы за независимость встречали врагов и предателей среди своих близких: Сингеторикс был зятем Индутиомара, Дивитиак — брат Думнорикса, был путеводителем и поверенным Цезаря. Дядя Верцингеторикса изгнал его из Герговии.

Армии, боровшиеся с Цезарем, были сплошь демократические. Цезарь говорит о них с презрением, как о скопище разбойников и бродяг, брошенных в лагерь отвращением к труду и страстью к грабежу. Конечно, надо учесть патрицианскую и римскую спесь Цезаря, надо подумать о гневе великого полководца, у которого не раз эти банды отнимали победу. Но была и доля истины в обидных его описаниях. Беспорядочные массы, набранные из подонков общества, должны были являть странный вид рядом с легионами Цезаря. Решившись воевать, они избирали вождя. Этим объясняется ошибка Страбона, который, приняв революционный акт за норму, приписал плебсу право избирать полководца. Но этот вождь, избранник своих солдат, обладал слабой властью. Подозрения и обвинения, объектом которых он себя постоянно чувствовал, были одной из больших трудностей, опутавших предприятие Верцингеторикса.

У Цезаря есть строчка, кидающая грустный свет на общее состояние Галлии. Редко минет год, говорит он, без того, чтобы какое-либо государство не вооружалось для нападения или отражения своих соседей. Итак, в семьях, общинах и между общинами свирепствовала непрерывная война.

Свойственно ли было галльским племенам что-нибудь вроде общегалльского патриотизма? — И да, и нет. Для галла, как и для грека, отечеством была его civitas. Вместе с тем общность расы, нравов, языка и религии, не препятствуя галлам враждовать между собой, все же заставляла их чувствовать друг друга не совсем чужими. Отсюда пробудится, наконец, нечто вроде более широкого патриотизма под повторяющимися ударами завоевателей.

Интересно проследить за развитием и ростом этого чувства. Сперва начинаются местные или областные движения без предварительного сговора, без общего плана, но постепенно создается соглашение, усилия координируются и растут. В 54 году половина Галлии поднялась: эбуры, тревиры, нервии, адуатики, сеноны, карнуты, дальняя Арморика берутся за оружие; другие заявляют готовность примкнуть. Амбиорикс — душа заговора. Совершенно новым языком заговорит он с послами Цезаря. Речь идет о предприятии, в которое вошла вся Галлия. Пришла пора отвоевать свободу! «Какой галл откажет в помощи галлам?». Памятные слова, которые зазвучат с еще большей силой в устах Верцингеторикса! Они взволнуют нацию, но… они увлекут ее не всю и ненадолго. Помощь, оказанная вождю арвернов, будет не единодушной, не без отступлений и не без задних мыслей. Народы, увлеченные этим порывом, скоро о нем пожалеют, вернутся к близорукой политике, и когда эгоизм маленьких государств присоединится к партийному, — «галльское отечество» после короткого дня блестящей жизни умрет навсегда.

Галлы выработали некоторые федеративные учреждения, но их соединения были обыкновенно частичны, всегда непрочны и часто навязывались насильно.

Они основывались не на равенстве сторон, а на принципе клиентелы, перенесенном на международные отношения. Степень зависимости клиентов — государств была различна. В одних она доходила до полного подчинения. В таком подчинении находился, например, ряд племен по отношению к арвернам. Другие сохраняли военную и политическую независимость и составляли часть лиги, главой которой было господствующее государство. Эдуи стояли в таком отношении к битуригам-кубам, сенонам, паризиям.

Когда несколько государств подготавливали совместное предприятие, они избирали послов, которые собирались на общие совещания. Так поступили белгские civitates в 57 году, когда нужно было отразить римлян. Почти все государства были представлены в 52 году в Бибракте на конгрессе, созванном Верцингеториксом. Это случайные соединения, которые не следует смешивать с собственными конфедерациями.

Народ, сгруппировавший вокруг себя большое число клиентов, получал гегемонию. Из-за этого также происходило немало смут в Галлии. Таких народов, которые могли бы стремиться к гегемонии, было немного: в Белгике — нервии, еще больше — тревиры и в особенности суэссионы. Казалось, будущее принадлежало им. Политика Цезаря и влияние Рима откололи от этого объединения племя ремов, бывших до той поры клиентами суэссионов. Их измена переменила роли, и суэссионы перешли на положение клиентов.

Белгика представляла самостоятельное тело, однако и она в течение некоторого времени была подчинена арвернам — первому государству Кельтики во II веке до P. X. Им некогда подчинялась большая часть народов от Пиренеев до Океана и Рейна. Господство арвернов пало в 121 году после победы римлян, но о нем сохранилась память, которую Верцингеторикс хотел сделать действительностью.

Эдуи были соперниками и наследниками арвернов. Опираясь на массив Морвана (как арверны — на Центральное Плато), на скрещение долин Сены и Луары, они господствовали над ними через сенонов и битуригов-кубов. Через сегузиавов они прикасались к Роне и Севеннам. Они распространили свое влияние на Белгику через союз с белловаками, но их теснили с боков секваны, верные арвернам, а на юге им грозили гельветы.

По пути клиентелы Галлия шла к объединению. Арверны на время его осуществили. Возможно, что наступил бы момент, когда какое-нибудь племя, более ловкое и счастливое, утвердило бы его прочно. Но для этого нужно было время и спокойствие, а непрерывное соперничество между двойной грозой Германии и Рима было вечной причиной слабости, дверью, открытой чужеземному вторжению: к нему прибегали государства и партии. Арверны бросили на эдуев банды Ариовиста, эдуи призвали легионы и ввели Цезаря в Центральную Галлию. Годом позже ремы, из ненависти к суэссионам, открыли ему доступ на север. Единство, которого Галлия не достигла в пору независимости, установлено было силой завоевания.

Глава II.

Римское завоевание

I. Завоевание и организация Трансальпийской Провинции (154–58 до R X.). — II. Походы Цезаря (58–50 до P. X.). — III. Характер и следствия завоевания. —  IV. Восстания в I веке по P. X.

I. Завоевание и организация Трансальпийской Провинции (154–58 до P. X.)[46]

Добрые отношения кельтов и греков были особенно выгодны Марселю. Кельты, став господами Испании, избавили город от соперников карфагенян и очистили для него поле деятельности между Пиренеями и Гибралтаром. Они воздержались от захвата побережья, как ранее, — Ронского бассейна. Их помощь сделала возможными путешествия Питея. К тем же результатам привело вторжение кельтов в Италию. Когда они закрыли для этрусков торговые пути между Рейном и Адриатикой, ими овладели марсельские купцы и распространили свои монеты в долине По, итальянском Тироле, южной Швейцарии.

Мы видели, как в III веке нарушилось это согласие и на востоке, и на западе. Ронский бассейн был захвачен кельтами, как и Эллинский полуостров. Новая опасность вставала для массалиотов. На севере их теснили кельты, на юге им угрожал могущественный рост карфагенской державы. Их колонии в Испании падали одна за другой под ударами Гамилькара и Гасдрубала (236–220). Чтобы справиться с этими затруднениями, нужна была поддержка Рима. Так создался союз, который должен был кончиться подчинением более слабой Массалии и завоеванием Галлии римлянами.

Вторая пуническая война подвергла испытанию преданность Марселя и впервые обратила внимание Рима на трансальпийских галлов. Ганнибал выбрал путь в Италию через Альпы отчасти именно потому, что на море грозил ему сильный флот массалиотов, тогда как на побережье население было подкуплено пуническим золотом. Но в устье Роны преобладало влияние массалиотов. Они предупредили сенат, приняли армию Сципиона и расположили отряд вольков-арекомиков на левом берегу реки. Приморский путь был заперт, и только после многих круговых маршей, преодолев невероятные трудности, Ганнибал спустился в долину По. Когда Испания станет театром войны, Марсель снова примет в ней участие, обеспечивая доставку легионов[47].

Поражение и нападение Карфагена открыло для Марселя все торговые пути Запада. Защита Рима дала ему возможность вполне отдаться своему торговому призванию; она же, однако, отучила его от войны. Постепенно равновесие сил двух могущественных союзников нарушалось. На этом пути Марселю грозило падение.

В 154 году он просит помощи сената против оксибов и дециатов, напавших на Антиб и Никею. Посланный сенатом консул Опимий отвоевывает захваченную территорию и возвращает ее Марселю с одним условием, чтобы массалиоты охраняли путь в Испанию. В 126 году новые жалобы вызваны вторжением саллувиев. Но в этот момент настроение Рима было иное. Стоявшая у власти партия Гракхов выдвигала программу расширения территории, широкой колонизации, распространения латинской цивилизации. Защищать массалиотов послан был горячий приверженец этой программы, консул Фульвий Флакк. Долина Роны, где он открыл военные действия, казалась ему прекрасным полем для ее применения.

В войну вовлечен был ряд племен: лигуры, саллувии, воконтии, соседи их аллоброги и покровители последних, могущественные арверны. Против всех этих врагов сенат искал союзников и нашел их в эдуях, дружба которых с Римом оказалась столь гибельной для кельтской независимости[48]. В сражениях при Виндалии и Изаре (121 г.) консул Фабий Максим и консуляр Домиций Агенобарб разбили кельтов, и король арвернов Битуит, захваченный предательством, украсил собою и своей серебряной колесницей триумфальную процессию римских полководцев.

По-видимому, именно в это время была образована провинция, названная Трансальпийской Галлией, которая включила все вышеупомянутые народы, кроме арвернов.

Главный смысл этих завоеваний Рим видел в обеспечении сношений с Испанией. Домиций, оставшийся проконсулом в Испании, прежде всего укрепил дорогу, по которой некогда шел Ганнибал. Так создалась via Domitiana (дорога Домиция), для прикрытия которой еще присоединены были вольки-тектосаги и часть рутенов. Граница, отодвинутая, таким образом к западу, шла затем на Севенны, подходила к Роне, у впадения Соны, и шла вверх по ней до выхода ее из Леманского озера. Далее она следовала по линии Альп до Вара и моря. В последней части ее, конечно, трудно было урегулировать. Глубокие альпийские долины, почти неизведанные, нескоро дождались римских воинов.

Обширная область устроена была неодинаково. Тут установилась целая иерархия отношений, которая позволяла, во-первых, соразмерять требования и милости по отношению к подчиненным с благонамеренностью каждого из них II, во-вторых, разбить их интересы, чтобы тем укрепить свою власть.

В самом лучшем положении находились союзники (civitates federatae). Они сохраняли свое управление, земельную собственность, свободу от земельного налога, зато они обязаны были доставлять помощь людьми, кораблями, деньгами, отказывались от всякой инициативы во внешних сношениях, склоняясь всегда перед maiestas populi romani (величием римского народа), т. е. его верховной властью.

Особое положение в данном ряду занимают массалиоты. Они рукоплескали и содействовали римским победам, за что и заслужили милости. Дважды уже их владения округлялись за счет соседей. Великодушие победителей шло дальше. Помпей (77–72 гг.) дал им земли саллувиев, Цезарь в 58 г. — земли вольков-арекомиков и гельвиев. Эти подарки сделали их господами всей нижней долины Роны до того места, где ее сжимают горы Дромы и Ардеши.

Не столь благосклонно отнеслись к другим, недобровольно отдавшимся Риму. С ними не договаривались, как с равными (aequo hire), как с Марселем. То были союзники, подчиненность которых выделялась гораздо сильнее. В таком положении находились вольки-тектосаги, быть может, и арекомики, не упоминаемые среди племен, покоренных Домицием и Фабием. Права союзников были отняты у тектосагов в наказание за их измену в кимврской войне 106 г. Они были дарованы воконтиям, вероятно, Помпеем в 77–72 годах.

Все эти государства не входили в собственно Провинцию и не подчинялись власти проконсула. Она обнимала лишь стипендиариев, уплачивавших, помимо всех тех обязательств, которые несли союзники, еще stipendium, понимаемый как земельный налог, который собирается с держателя земли в пользу ее законного владельца. Stipendium всегда являлся характерным признаком состояния подчинения. Таким образом, стипендиарные племена подчинялись всей суровости законов завоевания и сохраняли частные и публичные земли только на прекарном праве: что оставляла им милость победителя. В таком положении, за немногими исключениями, были все народцы — civitates в границах Трансальпийской Галлии. У них терпелось племенное управление: оставались свои князья, имена которых фигурируют на монетах.

Римские поселения были довольно редки в Галлии. Политика Гракхов потерпела крушение: система колонизации осталась в проекте, впрочем, на почве Галлии она получила некоторое осуществление. Лициний Красе (118 г.) добился от сената выполнения последнего желания Гая и основал Нарбоннскую колонию — Narbo Martius, по имени бога, которому она была посвящена. Несколько сот римских граждан, поселенных здесь, стали проводниками латинской культуры. Город, стоявший на пути в Испанию, достаточно далеко от соперничества Марселя, быстро развился. К сожалению, он был одинок, и влияние его слабо. Крепостей также было немного. Мы знаем только две: одна у Тулузы, прикрывавшая Нарбонну, другая — там, где в 124 году консул Секстий Кальвин после победы над саллувиями оставил небольшой гарнизон. Место оказалось выбранным удачно: оно господствует над долиной, соединяющей Нижнюю Рону с лигурийским приморьем и переходит в плодородную долину с теплыми источниками, откуда сама крепость получила имя Aquae Sextiae (Воды Секстия). В описываемый момент она была только лагерем, а не городом, не колонией и не являлась очагом света для окружающих варваров.

Победоносная олигархия наложила руку на управление Трансальпийской Галлией. Сенат, руководимый узкой эгоистической политикой, видел в этой прекрасной стране, которую партия реформаторов лелеяла для будущего, только место для фуражировки и пополнения армий, материал для удовлетворения жадности римских полководцев, администраторов, купцов. Некоторые галлы получили право гражданства, но в этих мерах не видно никакого общего плана, никакой тенденции к ассимиляции. Эллинизм господствовал по-прежнему на побережье, и только в одном уголке западного берега, в Нарбонне, приютилась латинская культура. Налагая свою власть, Рим не проявил себя никаким благодеянием: ни Преимуществами высшей культуры, ни благами мира, он давал себя знать только режимом гнета и террора, который не оставлял подчиненным иных средств освобождения, кроме оружия. По этому вопросу есть интересный памятник — речь Цицерона в защиту Фонтея, правившего Трансальпийской Галлией от 79–76 гг. и обвиненного населением в хищениях. Адвокат не пытался оправдывать своего клиента: он просто отрицал факты, но отрицая, не мог не цитировать их. Он отрицал их потому, что отвергал единственное показание, могущее пролить свет на них — свидетельство пострадавших, мотивируя свое мнение риторическими ссылками на «наследственную вражду».

Галлы страдали не только от движения армий, от реквизиции, сборов, требований солдат и вождей, взысканий наместников, — все это было бы еще сравнительно немного. Едва присоединялась новая провинция, весь мир капиталистов в Риме приходил в движение, на страну спускалась целая туча спекулянтов: одни откупали общественные работы, поставки, налоги, другие — эксплуатацию конфискованных земель, полей и пастбищ; все, наконец, пускались в ростовщичество, которое запрещалось в Италии, но разрешалось в провинции, где именно поэтому можно было особенно выгодно отдавать в ссуду даже крупные суммы, взятые в Риме взаймы. Провинциалы, разоренные войной, экспроприацией, вынужденные, кроме обычных, уплачивать чрезвычайные и притом все растущие поборы, неминуемо попадали в эту сеть. Стремясь добыть денег какою угодно ценой, они запутывались в долгах, на которые еще нарастали проценты, и доходили до полного обнищания.

Правителю провинции трудно было с этим бороться. Спекулянты оказывались всемогущими. Они были крепко организованы в пределах самой провинции, находили поддержку и прикрытие один в другом. Кроме того, они принадлежали к тем громадным компаниям, которые эксплуатировали мир, главные руководители их, сидя в столице, направляли по своей воле сенат, комиции, трибуналы. Борьба с ними была невозможна. Проще всего было — вступить в соглашение и разделить добычу.

Едва только римляне утвердились в южной Галлии, им стало угрожать нашествие кимвров и тевтонов. Это движение, как бы продолжение кельтских миграций, вводит, однако, на сцену новые народы, впервые обнаружившие перед Римом «германскую опасность». Они просят пристанища и земель. Проблуждав несколько лет в дунайских странах, они прошли через землю гельветов, часть которых увлекли за собой, и в 109 году появились в пределах аллоброгов, где нанесли поражение консулу Марку Юнию Силану. Гельветы, пользуясь этим, двинулись дальше, в давно желанный юго-западный край. В 107 году кельты и тевтоны наносят в стране нитиобригов новый удар римской армии. При этом известии поднимаются толосаты и избивают римский гарнизон. К счастью, тут не было новых варваров: они в это время грабили среднюю и северную Галлию. Галлы заперлись в своих oppida и скоро дошли до крайности питаться человеческим мясом. Только белги держались успешно. Удаление кимвров дало возможность Квинту Сервилию Цепиону взять назад Тулузу (в 106 г.). В 105 году враги снова появляются в Провинции, оставив сзади отряд, который осядет среди народов Белгики под именем адуатиков. Рим выставил против пришельцев три армии. Первая была разбита наголову, две другие соединились у Ораузия (Оранж), чтобы потерпеть новое поражение, какого Рим не знал со времени Канн. Италия была беззащитна… Но варвары еще раз пропустили случай и повернули на Испанию. Когда они вернулись, было уже поздно. Олигархическая партия— виновница стольких неудач, уступила место победителю Югурты, Марию. Варвары разделились надвое. Кимвры подошли к Центральным Альпам, тевтоны должны были пройти юго-восточной Галлией. Из своего лагеря на нижней Роне Марий видел, как в течение шести дней мимо него катились бесконечной волной мужчины, женщины, повозки. Он кинулся им вдогонку и разгромил их при Аквах Секстийских (102 г.). Победа при Верцеллах над кимврами (101 г.) довершила его славу и обеспечила спасение Италии.

Если бы германская дикость не оттолкнула южных галлов, все описанные события вызвали бы в ней общее восстание против Рима. Для этого восстания они ищут вождя среди самих римлян. На этом зиждется попытка Сертория, подавленная в 77 году Помпеем. В 66–64 гг. произошло новое восстание, усмиренное Кальпурнием Пизоном. К этому же времени относится эпизод, связанный с важными фактами внутренней истории Рима, когда в заговор Катилины втягиваются аллоброги и поднимают восстание, которое терпит неудачу, подобно предшествовавшим.

Таково было положение вещей, когда появился человек, который должен был докончить подчинение Галлии и вместе открыть ей пути цивилизации. 11-го января 58 года Юлий Цезарь вступил в управление областью, которая включала, кроме Иллирии, обе Галлии — Цизальпинскую и Трансальпийскую.

II. Походы Цезаря (58–50 до P. X.)[49]

Завоевания Цезаря были делом личного честолюбия, но вместе с тем актом политической мудрости, средством сохранения римских владений. Германская волна, остановившаяся после поражения кимвров и тевтонов, опять поднялась, и кельты оказались бессильными бороться с ней. Она грозила, поглотив их, бросить их вместе с победителями на границы Провинции. Вмешательство было необходимо. Для римского владычества настал момент, когда оно должно было или продвинуться до Рейна, или отступить за Альпы. Сами галлы навлекли бич варваров на Галлию. С падением арвернской гегемонии секваны подпали под власть эдуев, их тирания заставила секванов искать помощи Ариовиста, одного из вождей, блуждавших по Германии в поисках приключений и грабежа. Он покорил эдуев, но секваны скоро пожалели о прежнем ярме под гнетом нового. Из наемника Ариовист стал господином. Под его начало стали стекаться харуды, маркоманы, трибоки, вангионы, неметы, свевы. Он раздавал земли, собирал дани, требовал заложников. Риму надлежало защитить союзников. Дело шло о собственной безопасности и чести. Но напрасно Дивитиак напоминал об обязательствах: сенат давал неопределенные обещания, асам вел переговоры с Ариовистом и почтил его титулом друга римского народа (59 г.). Этот акт объясняется внутренними затруднениями. Цезарь, в это время уже консул, кажется, ничего не сделал, чтобы этому помешать.

Возбужденная примером, вся Германия зашевелилась. Узипеты и тенктеры, вытесненные свевами, движутся к устью Рейна; свевы собираются вдоль Рейна, между Майном и Зигом. Южнее толчок сообщается кельтам. Первыми воспримут его гельветы, стоящие на передовом посту Галлии. От своих недавних миграций они сохранили бродяжеский дух, некогда одушевлявший всю кельтскую расу. Со своих гор они с завистью глядели на плодородные долины, где их предупредили другие. Уже раз они вместе с кимврами нанесли поражение римскому оружию; память об этом возбуждала их гордость. Присоединились подстрекательства Оргеторикса, побуждавшего к массовому исходу, которого он желал быть вождем. Его план захвата верховной власти не удался; он за него поплатился жизнью. Но мысль о переселении не была оставлена. Гельветы сожгли города и деревни, уничтожили запасы, которых не могли захватить, посадили на телеги женщин, стариков и детей. Они увлекли в движение ряд соседних племен от берегов Рейна до норийских Альп. Повторялось нашествие кимвров.

Гельветы собирались проникнуть в страну сантонов. Прямая дорога шла вдоль Роны, между нею и Юрой. Они решили перейти на левый берег. Бродов было довольно всюду, но по ту сторону начиналась римская Провинция, и Цезарь готовился запереть переправу. Гельветы изменили путь. Поход совершался с неизбежной медленностью; Цезарь успел собрать все силы и быстро загородил им путь в долине Соны. Эдуи просили помощи легионов. Последние впервые появились за пределами древнейшей римской провинции, в Трансальпийской Галлии, и решительная битва произошла в окрестностях Бибракте… Остатки гельветов были довольны, что им дозволили вернуться на родину. Бойи, пришедшие с ними, вступили в клиентелу эдуев.

С приближением римлян Ариовист направился на Везонтию (Безансон), главное место секванов. Цезарь его опередил, хотя ему трудно было вести свои войска, так велик был их страх перед варварами. Медлительность сената привела к тому, что дерзость Ариовиста достигла крайних пределов: он считал эту часть Галлии своей провинцией. Тем не менее, ему пришлось отступить в верхний Эльзас, где он и потерпел решительное поражение в 58 году. Цезарь его преследовал до Рейна.

Цезарь предстал галльским народам, как спаситель. Его осыпали приветствиями. Скоро, однако же, стали понимать его истинные намерения: римская армия расположилась в стране II, по-видимому, не собиралась уходить! Теперь галлам нужно было отделаться от своих избавителей.

Тогда-то и открывается собственно галльская война. Ее можно разделить на два периода. Первый (57–55 гг.) занят частными восстаниями, несогласованными попытками. Второй (54–52 гг.) характеризуется постепенным пробуждением у галлов национального чувства, ширящимися восстаниями, растущей энергией. Движение заканчивается мощным подъемом, который под импульсом, данным Верцингеториксом, увлек большую часть страны.

Война начинается на севере. В то время, как Центральная Галлия, полная радости после освобождения от варваров, без труда приспособляется к новому положению вещей, — народы Белгики с тревогой смотрят на приближение римлян. Они считались самыми воинственными, свободолюбивыми, враждебными всему чужеземному, неподдающимися цивилизации; они не были ничем обязаны победителю гельветов и Ариовиста. Под гегемонией суэссионов образовалась коалиция, объединившая большие силы[50]. Страна была усеяна болотами, лесами и почти неизвестна римлянам. Но ремы предлагали свои услуги и брались проводить завоевателя. Кроме того, армия белгов была страшна только по виду: ее трудно было передвигать, кормить, держать сплоченной. Чтобы отвлечь белловаков, довольно было напасть на их страну; примера белловаков было довольно, чтобы деморализовать весь союз. Отряды отделялись под предлогом защиты своих очагов, и великая коалиция севера, разложившаяся до начала битвы, противопоставила римлянам жалкие обломки, с которыми они легко справились. Только нервии в союзе с вермандуями и атребатами оказали мужественное сопротивление. Из лесной засады они кинулись на легионы и привели их в беспорядок. Побежденные после отчаянной битвы, они все покончили с собой (57 г.).

Цезарь уже не скрывал намерения подчинить Галлию. Север был покорен. Он повернул к западу. Уже в конце 57 года он послал сюда своего легата Красса с легионом. Оккупация совершилась без боя, но в начале 56 года от устья Луары до устья Сены разразилось возмущение.

Центр его был у венетов, в Морбигане. Против них и направлена была главная атака. Укрепленные пункты, расположенные на скалистых островах и получавшие поддержку с моря, были недоступны. Чтобы взять их осадой, их соединяли с сушей плотинами. Но вся работа пропадала понапрасну, так как осажденные спасались на судах в соседнее поселение и продолжали сопротивляться. У Цезаря не было флота. Он его создал с помощью моряков, живших южнее Луары. По числу и по качеству он был хуже флота венетов, но остроумные приспособления дали и тут преимущество римлянам. Чтобы приводить в неподвижность вражеские суда, изобретена была система кос, насаженных на длинные жерди. Маневрируя ими, римляне рубили снасти врагов и лишали их возможности действовать парусами. Суда, таким образом, приводились в беспомощное состояние, и легионеры врывались на них и сражались тогда, как на суше. Побежденные, благодаря этому приему, в большом сражении, венеты подчинились (56 г.).

Цезарь мог быть жесток. С той же расчетливой жестокостью, какой была и его милость, он отослал гельветов на родину с условием, чтобы они боролись против германцев. По просьбе эдуев и ремов он помиловал белловаков и суэссионов, желая показать, что могут сделать верные ему народы для своих друзей. Он простил нервиев, силы которых считал разбитыми навсегда. Но он продал в рабство адуатиков, предательски напавших на него после притворной сдачи. Он был безжалостен к венетам, которых обвинял в задержании послов Красса. Население подверглось участи адуатиков, а весь сенат предан смерти.

Завоеватель довершил свою победу, пронеся имперские орлы по всем местам, где его еще не знали. Сабину было поручено покорить береговые народцы у Ла-Манша. Сам он вернулся в Белгику, чтобы оттеснить моренов и менапиев в глубь их болот, к Северному морю. Поход Красса в Аквитанию подчинил большую часть народцев между Гаронной и Пиренеями. В то же время он открыл лучшее сообщение с Италией через Симплон и Сан-Бернар. Все это заняло конец 56 года. На следующий год он задумывал новые походы.

Германская опасность не исчезла. Она переместилась к нижнему течению Рейна и была тем более грозной, что здесь оказалось возможно соглашение между народами Белгики и германцами. Цезарь задумал действовать с ними решительно, — не только отодвинуть их за Рейн, а перейти Рейн самому. Он переправился по деревянному мосту, построенному всего в 10 дней там, где позже возник Кельн, и провел 18 дней на правом берегу реки. Свевы и сикамбры бежали при его приближении. Через два года он повторил ту же демонстрацию, рассчитанную, очевидно, как и первая, только на известное моральное впечатление, в этом расчете он не ошибся.

Еще более смелым предприятием был поход в Британию с целью положить конец козням, которые там строились против него: Британия в свое время послала помощь венетам и приютила бельгийских вождей. Цезарь привел к порту Ития (Булонь) флот и высадил у нынешнего Дувра два легиона. Но бури сильно повредили его корабли, а войско скоро стали окружать туземцы. Он счел осторожным уйти (55 г.), чтобы в следующем же году вернуться во главе пяти легионов, с которыми прошел за Темзу. Но враг, разбитый в правильном сражении, стал беспокоить его мелкими стычками, и Цезарь не решился углубляться дальше в неведомую страну. Он хотел только подействовать на воображение бриттов и показать им всю опасность вмешательства в дела Галлии. Достигнув этой цели и удовлетворившись некоторой видимостью подчинения южной Британии, он вернулся на континент, куда его призывали серьезные заботы (57 г.).

Там начинали проявляться симптомы глубокого переворота в умах населения. Равно придавившее всех, римское иго устранило местные соперничества. Галлия готовилась забыть свои распри и слиться в общей ненависти к чужеземцу. В 54 году белги подали сигнал восстания. Пользуясь неосторожностью Цезаря, разделившего свои легионы, они напали превосходящими силами на Сабина, который стоял в стране эбуронов, и взяли его обманом. Король эбуронов, хитрый Амбиорикс, бывший прежде «другом римлян», заявлявший себя им и теперь, уверил Сабина, будто вся Галлия взялась за оружие, германцы перешли Рейн, и Сабин погибнет, если не поспешит соединиться с ближайшими войсками. Сабин согласился на капитуляцию, гарантировавшую ему свободный пропуск, но выйдя, попал в западню, где сам был убит, а его легион почти уничтожен. Армию спас Квинт Цицерон. Он стоял неподалеку от места катастрофы и подвергся нападению эбуронов, нервиев и менапиев. С ним попытались прибегнуть к такой же хитрости, но он отказался от всяких переговоров II, геройски защищаясь, дал время Цезарю его выручить.

Было пора. Вся Галлия затрепетала при вести о поражении Сабина. Карнуты и сеноны были в полном восстании: они изгнали или перебили вождей, поставленных римской партией. Повсюду рассылались послы, завязывавшие нити заговора. Зашевелились все племена, кроме старых союзников Рима, эдуев и ремов.

Цезарь понял опасность. Он увеличил армию до 10 легионов II, несмотря на важные дела, звавшие его в Италию, решил зимовать за Альпами. Где переговорами, где угрозами, он предупредил всеобщее восстание. Одни белги начали войну и были жестоко раздавлены. Индутиомар и Амбриорикс являлись душой восстания: первый пал в бою, второй бежал. Карнуты и сеноны сдались без боя, но вождь последних, Акко, был предан казни (53 г.).

Во всем этом предприятии галлам недоставало человека, способного организовать и осуществить по единому общему плану войну за освобождение. Судьба дала им это последнее средство спасения в лице Верцингеторикса.

Мы указали выше его происхождение. Одно время Цезарь старался сойтись с ним и дал ему титул «друга римлян». Каковы были его собственные чувства в эту пору, — неизвестно. Во всяком случае, он их, очевидно, скрывал: люди, погубившие его отца, были у власти, и он, несмотря на свою юность, был им подозрителен. Несомненно одно, что предприятие, во главе которого он стал, готовилось задолго. Согласованность планов, точность исполнения, — все обличает единство и зрелость руководящей мысли и власти.

Сигнал подан был из страны картунов. Первым актом драмы явилось избиение римских купцов в Генабе (Орлеане). Глашатаи, расставленные заранее на определенных расстояниях, в тот же вечер передали весть об этом в горы Оверни. С арвернами поднялись все народы, жившие вдоль берегов океана. Ослабленная Белгика, к тому же мало затронутая делами центра, отозвалась менее быстро. Иберская Аквитания не вышла из спокойствия.

Верцингеторикс не строил себе иллюзий. Он знал, что под видимым согласием крылось много взаимного озлобления, подозрительности, зависти, но он решился идти против всех препятствий. Он определил состав армии, обеспечил покорность заложниками и утвердил ее казнями. Колеблющиеся и робкие трактовались с той же суровостью, как явные противники. Его план был прост и хорошо задуман. Двинув на юг ополчения и возбуждая к восстанию покоренные Цезарем народы, он старался сомкнуть вокруг врага кольцо, которое отделило бы его от его легионов.

На этот раз Цезарь был взят врасплох. Обманутый спокойствием страны, он уехал было в Италию, оставив армию на севере. Скоро он понял, что надо вернуться к ней во что бы то ни стало. Если он не угадал той силы сопротивления, на какую были способны галлы, зато он понимал причины их слабости. Он знал, как можно было разбить связку их сил. Столь же скорый в действии, как и в уразумении сути дела, он глубокой зимой переходит Альпы, собирает запасы, рекрут, наскоро укрепляет гарнизоны Провинции, переходит Севенны по ужасным дорогам, покрытым снегами, спускается по долине Алье II, как гром, падает посредине Оверни, лишенной защитников. Верцингеторикс должен ответить на призыв соотечественников. Покинув их, он сыграл бы на руку врагам и усилил бы римскую партию. К несчастью, он в течение всей войны должен был считаться в своих стратегических комбинациях с интересами, не имеющими ничего общего с защитой отечества. В то время, как он направляется к югу, Цезарь исчезает. Его поход был лишь уловкой, чтобы открыть себе путь к отрезанной от него северной армии. В сопровождении небольшого отряда конницы он подымается по долине Роны и Соны, проносится через страну лингонов и эдуев и появляется в окрестностях Санса с десятью вновь сосредоточенными в его руках легионами. Партикуляризм арвернов оправдал его расчет и разрушил план, который мог быть спасением галльской независимости.

Верцингеторикс вернулся и осадил Горгобину, город эдуев. Но он не мог ни взять его, ни помешать Цезарю захватить Веллодун, Генаб и Новиодун. У последнего Верцингеторикс был разбит. Тогда он испробовал новую тактику: в один день 20 городов битуригов были преданы огню. Цезарь двигался среди опустошенной страны, тщетно ища провианта, тогда как галлы пользовались всем в изобилии. Если бы этот план был проведен последовательно, римской армии наступил бы конец.

Нетронутым остался Аварик, столица битуригов, прекраснейший город Галлии. Битуриги просили пощадить его, и Верцингеторикс должен был согласиться: такая жертва была слишком велика для недавних союзников. Верцингеторикс боялся перемены настроения, недовольства. Жители Аварика обещали защищаться и сдержали слово. Городу угрожало огромное осадное сооружение. Осажденным удалось поджечь его; чтобы поддерживать огонь, они, образовав цепь, передавали друг другу смоляные шары, которые последний из цепи, взобравшись на вал, бросал в пожарище. Едва поднявшись, смельчак падал под градом стрел, но тотчас место его занимал другой. Все это мужество, однако, пропало напрасно. Цезарь воспользовался грозой, отвлекшей внимание осажденных, проник в город через слабое место в укреплении и завладел им после жестокой резни. Здесь он нашел припасы, которые подкрепили силы его истощенной армии.

Но Цезарь хотел раздавить восстание в самом его очаге. Послав Лабиена на север, он осадил Герговию, главный oppidum арвернов. Это был один из самых замечательных эпизодов войны, где Верцингеторикс обнаружил свои военные таланты, он не дал замкнуть себя в осажденном городе, а расположился на соседних высотах, держась в постоянных сношениях с осажденными и тревожа осаждающую армию ежедневными нападениями. Цезарь, желая поскорее кончить, решился на приступ, который был отбит. Неудача была серьезная. Сам Цезарь находился в опасности и должен был спешно отступить, призываемый тревожными вестями из другой части Галлии.

Эдуи ничего не сделали, чтобы удержать в повиновении битуригов. Во время осады Герговии их собственный отряд чуть не перешел на сторону^ арвернов, а после поражения римлян партия войны одержала верх, и Верцингеторикс созвал представителей галльских народов в город эдуев — Бибракте. Измена была важным симптомом того, что авторитет Рима пошатнулся. Она увлекла другие народцы, прежде всего секванов. Снова римская армия оказалась разрезанной надвое: Цезарь на юге, Лабиен на севере, и каждый — окружен кольцом врагов. Только лингоны, ремы и тревиры оставались в стороне.

Тут Верцингеторикс допустил новую ошибку: он дал Цезарю перейти Луару, а Лабиену — пойти на соединение с ним, к югу от Сены. Лабиен получил вести о поражении Цезаря в Лютеции, здесь он, по повелению своего вождя, стоял лагерем на месте, где ныне в Париже возвышается церковь Сен-Жермен-л'Оксеруа. Узнав об исходе осады Герговии, окруженный белгами, среди которых уже начиналось движение, и сенонами, паризиями и аулерками, которые его подстерегали с другой стороны, — он сумел ловко разделить ночью их силы, занял высоты Пуан дю Жур и утром в Гренельской долине разбил аулеков с Камулогеном во главе. Через несколько дней он соединился с Цезарем в долине Ионны.

Положение Цезаря было, тем не менее, трудное. Он оставался без сообщений с Провинцией, когда в ней становилось неспокойно: арверны и габалы напали на гельветов, рутены и кадурки — на вольков-арекомиков, многочисленные агитаторы действовали среди аллоброгов. Цезарь решил отступить туда. Раз очутившись в пределах римских владений, он смог отразить набеги на западную границу, укомплектовать свои силы и спокойно выжидать благоприятных обстоятельств для нападения.

Верцингеторикс вернулся было к выжидательной тактике и партизанской войне. Он хотел протянуть ее до зимы, которая должна была довершить поражение римлян. Неясно из «Комментариев», почему внезапно он нарушил этот план. Очевидно, он хотел воспользоваться трудным отступлением Цезаря, чтобы покончить войну разом с помощью прекрасной конницы, которую дало ему присоединение знати. Но и Цезарь набрал конницу в Германии. Столкновение кончилось поражением галлов. Быть может, на решение Верцингеторикса повлияло поведение знатных эдуев. Изменяя ранее Риму, они рассчитывали получить гегемонию в освободительной войне. Когда же общий съезд в Бибракте передал власть достойнейшему, — они опять начинают искать милости Цезаря. Им готова была подражать аристократия и других племен. Это, очевидно, и заставило Верцингеторикса ускорить события. Армия галлов укрылась в oppidum Алезии на вершине холма, который теперь называется Монт-Оксуа (Mont-Auxois). Верцингеториксу следовало здесь, как и в Герговии, расположиться вне осажденного города, но он в общем расстройстве, вызванном поражением, считал нужным укрыть за укреплениями главную массу своей армии. Спрашивается, почему засел туда он сам, когда не мог не понимать, что только он один был способен удерживать от разложения элементы восстания в стране? Причиной этого решения, как можно догадываться, был страх, что он потерял бы свою популярность, которая была его единственной силой, если бы показался уклоняющимся от почетного и опасного поста. Он удовлетворился тем, что через послов обратился к Галлии с воззванием, горячее воодушевление которого трогает нас даже в холодной передаче Цезаря, а затем он думал только о том, как защититься против осадных сооружений врагов, в которых развернулось все искусство римских инженеров. Цезарь построил огромные земляные укрепления — не для того, чтобы атаковать, а для того, чтобы самому закрыться от атаки со стороны осажденных и от приступов извне. Он ждал, что голод сделает свое дело. Хотя Верцингеторикс навряд ли имел те 80 000 воинов, которые ему приписывают «Комментарии», но через 30–40 дней припасы были истощены, и уже арверн Критогнат предлагал есть человеческое мясо, когда прибыла вспомогательная армия.

Она была многочисленна, но заранее обречена на поражение. Эдуи не решились захватить командование целиком, но им удалось его разделить между арверном Веркассивелауном, атребатом Коммием, с одной стороны, — людьми, одушевленными горячей ненавистью к чужеземному, а с другой — двумя главными представителями своей знати — Эпоредориксом и Виридомаром, людьми двуличными, предателями галльского дела, как недавно они были предателями римского. Эти четыре полководца вдобавок зависели от совета из представителей civitates. Ясно, что атака, веденная вяло, без надлежащего единства, потерпела наудачу, несмотря на мужество воинов. Вожди эдуев заметно бездействовали, тогда как Веркассивелаун разрывался в отчаянных усилиях. После трех дней несчастных сражений огромное войско растаяло и рассеялось во все концы Галлии (50 г.).

Когда Верцингеторикс увидел исчезновение силы, на которую возлагал последние надежды, он собрал товарищей и предложил им принести его в качестве искупительной жертвы, или убив самим для удовлетворения врага, или выдав живым мщению римлян. Цезарь не говорит, как было принято это предложение. Он сообщает только, что он сам у парламентариев, пришедших говорить о сдаче, потребовал выдачи оружия и вождей. Он не сообщает о том, что произошло между ним и славным побежденным. Другие историки передают сцену встречи с разными вариациями. Плутарх изображает, как Верцингеторикс на боевом коне в парадном одеянии прискакал к Цезарю II, вручив ему оружие, молча сел у его ног. По Диону Кассию, в положении просящего, он напомнил ему о прежней дружбе. По Флору, он ограничился следующими словами: «Пред тобою стоит отважный, пред тобою, Цезарь, который отважнее всех». Он был привезен в Рим и брошен в темницу, где томился шесть лет. Он был выведен оттуда, чтобы украсить в 46 году триумф своего победителя, который стал владыкой мира. После того голова его скатилась под топором палача.

Падение Алезии означало конец галльской независимости. Поход 51 года представляет только ряд местных экспедиций. Главные племена положили оружие. Цезарь со своей обычной энергией являлся повсюду. Ряд мелких племен сдается или покоряется в битве. Остатки разбитой армии эбуронов укрылись в Укселлодуне и здесь показали последний пример геройской защиты. Осаждающие достигли цели, только переняв воду, которая снабжала город. Но пример этой кучки мог быть опасен. Цезарь не мог терять времени. Его управление подходило к концу, а в Италии надвигалась гражданская война. Чтобы отбить охоту к дальнейшему сопротивлению и запугать врагов, он велел отрезать руки пленникам. Эта отталкивающая мера, которую он впоследствии старался оправдать крайностью, произвела желанное действие: через год он мог, полный спокойной уверенности, перейти обратно Альпы (50 г.).

III. Характер и следствия завоевания[51]

Галлию покорила армия, никогда не превышавшая 11 легиондв, т. е. 70 000 человек. Страна была завоевана в течение 8 лет, точнее, 5 кампаний. Краткость этой войны удивляла древних, сравнивавших ее с завоеванием Испании, которое растянулось на 200 лет. Страбон объясняет это особенным характером, какой приняло у галлов сопротивление: оно быстро сконцентрировалось и было разбито одним ударом.

Не менее поражает быстрое подчинение галлов, их покорность после завоевания. Виновником этого был Цезарь. Он обладал всеми теми дарованиями, какие могут увлечь нацию блестящую и легкомысленную: милостью, личным очарованием, ореолом гения и славы он достиг, чего хотел. В несколько месяцев он объехал различные civitates, примиряя интересы, обезоруживая раздражение, не пренебрегая ничем, чтобы привлечь на свою сторону противников и осыпая милостями приверженцев. Эта политика принесла плоды, когда разразилась междоусобная война: Галлия встала на сторону своего победителя. В свое время она доставила ему помощь против себя самой, тем легче добыл он от нее солдат, чтобы идти на завоевание Рима и целого мира. Юго-запад и центр послали своих пехотинцев и стрелков, север — свою конницу. Из них-то он и образовал впоследствии тот легион Жаворонков, само имя которого напоминает любимую кельтскую птицу. Старые римляне негодовали по этому поводу, говоря, что он ведет побежденных при Алезии в новую битву при Аллии.

Движение, созданное Цезарем, не остановилось с его смертью. Сто лет спустя император Клавдий говорил в сенате: «Никогда с тех пор, как Галлия покорена была божественным Юлием, верность ее не поколебалась. Никогда, даже в самых критических обстоятельствах, не изменилась ее преданность». Итак, не все заключалось в личности Цезаря, и обращение Галлии имеет более глубокие причины.

Следует представить себе состояние страны и ее населения после ряда пережитых усилий и неудач. Борцы за национальную идею были мертвы или в плену, в изгнании. Образ общего отечества снова затмился. Римская партия внутри государств торжествовала. Предсказания сбылись, и римское владычество утверждалось с роковой, неодолимой силой.

Если бы римское иго было невыносимо, все эти настроения могли бы еще измениться. Воинственная энергия расы не была исчерпана. Но, очевидно, Галлия все меньше и меньше жаждала былой независимости, все меньше сожалела о ней.

Рим не требовал от Галлии жертв. Он не потревожил ее интересов, привычек, привязанностей. Он не объявил войны ни ее религии, ни ее языку. Он не тронул того отечества, которое одно было поистине дорого галлу — его племенного устройства. И поступил так завоеватель не из какой-нибудь щепетильности, а потому, что не было у него ни цели, ни средств действовать иначе. Он не видел смысла производить потрясение, которое возбудило бы ненависть, но не укрепило бы власти. Он не стремился вмешаться во все детали управления: для этого он не обладал достаточным персоналом, и административное единообразие, которое в конце концов утвердилось в Империи, тогда еще не было ни желательно, ни возможно. Итак, он предоставил сложившимся организмам функционировать по-прежнему. Для спокойствия достаточно было доверить верховное руководство ими преданным людям. С этой целью восстановлена была власть вождей, дружбу которых Рим испытал во время войны. Во главе civitates одна партия стала на место другой. Кроме этого, казалось, ничего не изменилось. Власть Рима не бросалась в глаза. Его наместники, легаты, пребывавшие в главных городах провинции, не имели своих уполномоченных внутри civitates. Страна оставалась свободной от римских чиновников и римских солдат. Она не забывала, что Рим всемогущ, но его требования были ограничены II, в конце концов, он брал гораздо меньше, чем давал.

Он требовал дани и воинской службы. Конечно, это двойное бремя могло быть тяжелым, даже могло стать невыносимым. Таким делали его в прежней Провинции, до проконсулата Цезаря, злоупотребления чиновников, вызывавшие в стране непрерывные восстания. Цезарю то же население было безусловно послушно: с его времени поняли, как много могла сделать для укрепления римского владычества более просвещенная и великодушная политика, которая и станет принципом императорской администрации.

Первой заботой Рима было разбить союзы, долго препятствовавшие завоеванию, и помешать их новому образованию. Сохранена была только внутренняя автономия народцев-государств, но между ними не допускались взаимные сношения. Сама разница степеней подчинения, в какое поставлены были различные civitates, служила средством разделения враждебных элементов. В иных случаях воспрещалось отдельным общинам завязывать друг с другом брачные отношения и приобретать друг у друга собственность. По отношению к галлам мы этого не видим.