История Франции в раннее Средневековье

Страна была занята большим числом кельтских народцев. Назовем главных, подчинивших себе остальных.

Юго-восточная область, открывшаяся римлянам в конце III века до P. X. и обращенная в провинцию, в 121 году заселена была следующими племенами. На правом берегу Роны сидели Helvii (гельвии) и южнее — Volcae (вольки), делившиеся на Volcae Tectosages (вольки тектосаги) с главным центром Tolosa (Тулуза) и Volcae Arecomici (вольки арекомики), вокруг города Nemausus (Ним). На левом берегу, к югу от Дюрансы — Salluvii (салувии), к северу — Cavari (кавары), далее Vocontii (воконтии), Allobroges (аллоброги). Из менее значительных народов, вдоль Роны и притоков вверх располагались Memini (мемины), Tricastini (трикастины), Segovellauni (сеговеллауны), Oxybii (оксибии), Caturiges (кадуриги), Centrones (сентроны), Sedusii (седузии), Varagri (варагры), Nantuates (нантуаты), Uberi (уберы).

Остальная Галлия, завоеванная Цезарем в 53–52 г. и мало известная ранее, делится автором на три большие полосы: Аквитания на юге от Гаронны, собственная Кельтика, на юг от Сены и Марны, а к северу от них Белгика. Аквитания, помимо аквитанов, принадлежавших к иберскому народу, включала следующие кельтские племена: Consoranni (консоранны), Bigerriones (бигеррионы), Iluronenses (илуроны), Benarnenses (бенарны), Tarbelli (тарбеллы), Tarusates (тарузаты), Aturenses (атурены), Sotiates (сотиаты), Elusates (элузаты), Ausci (авски), Vasates (вазаты), Convenae (конвены).

Кельтику населяли многочисленные племена: Nitiobriges (нитиобриги) и Volcae-Tectosages (вольки-тектосаги) подходили к Гаронне; Biturigi-Vivsci (битуриги-вивиски) и их подданные Boii (бои) (иначе, Boiates — бойаты) и Medulli (медулии) перекидывались на левый берег. Далее шли Gabali (габалы), Vellavi (веллавы), Rutaeni (рутаэны), Cadurci (кадурки), Petrucorii (петрукории), Arverni (арверны), Lemovices (лемовики), Pictones (пиктоны), Pictavi (пиктавы), Santones (сантоны), Namnetes (намнеты), Veneti (венеты), Osismi (озизмы), Coriosolites (кориозолиты), Redones (редоны), Abrincatui (абринкатуи), Unelli (унеллы), Baiocasses (байокассы), Viducasses (видукассы), Parisii (паризии), Meldi (мельды), Senones (сеноны), Aulerci-Eburovices (авлерки-абуровики), Aulerci-Cenomanni (авлерки-сеноманы), Aulerci-Diablintes (авлерки-диаблинты), Andecavi (андекавы), Turoni (туроны), Carnutes (карнуты), Bituriges-Cubi (битуриги-кубы), Tricasses (трикассы), Catellauni (кателлауны), Lingones (лингоны), Sequani (секваны), Headui, Segusiavi (сегузиавы), Ambarri (амбарры), Helvetii (гельветы).

Имя белгов покрывало следующие народцы: Remi (ремы), Silvanectes (сильванекты), Suessiones (суэссионы), Bellovaci (белловаки), Viromandui (виромандуи), Atrebates (атребаты), Ambiani (амбианы), Morini (морины), Caleti (калеты), Veliocasses (велиокассы), Menapii (менапии), Nervii (нервии), Eburones (эбуроны), Aduatici (адуатики), Treveri (тревиры), Mediomatrici (медиоматрики)[24].

Все эти народы, кроме аквитанов, носили кельтские или галльские имена[25]. Но эти имена даны были победителями — кельтами подчиненным более древним племенам, которые этнографически представляют сложную смесь. Здесь иберские и лигурские слои ложились на безвестные расы палео- и неолитической эпохи. Галлы являются сравнительно новым элементом, и вопрос, — в какой мере он повлиял на предшествовавшую ему этническую основу, оказывается трудно разрешимым. Думали[26], что подчиненные племена были обращены в рабство, и что победители одни образовали ту политическую и военную аристократию, о которой говорит Цезарь; в таком случае этнографический вклад, внесенный завоеванием, был невелик. В самом деле, по Цезарю мы видим, что эта аристократия могла выставить всего 15 000 вооруженных всадников, — а она служила только в коннице. Но история учит нас, что никогда завоевание не приводит к столь резкому противоположению между завоевателями и побежденными; напротив, всегда происходит взаимодействие между столкнувшимися элементами.

Верно то, что завоевателей было гораздо меньше, чем туземцев. Это явствует из сравнения их первоначальных обиталищ с громадными территориями, завоеванными их оружием, а также из следующего факта: кельты представляются нам вообще с характерными чертами северных рас: высокий рост, белая кожа, русые волосы; не таков тип южных и центральных французов. Ясно, что под влиянием повторяющихся скрещений произошло слияние, в котором победили туземцы. Светлый тип более распространен на севере, что может зависеть от двух причин: 1) от силы кельтского элемента, влившегося сюда двойным рядом нашествий — в III в. и ранее, и 2) от германской струи, которая начинает проникать ранее падения Римской империи. Адуатики, отмеченные Цезарем среди народов Галлии, происходили, по его словам, от отряда кимвров и тевтонов, оставленного здесь для охраны обоза, тогда как главная масса пошла на Италию[27]. Цезарь же приписывает германское происхождение эбуронам и нескольким народцам в долине Мааса[28].

Такая страна, как Галлия, должна была представлять немало противоречий. Старые языки долго жили наряду с новыми. Между Гаронной и Пиренеями говорили по-иберски; на юге Франции найдены, очевидно, лигурские надписи[29]. Сами кельты, разбросанные по обширной площади, отличались одни от других нравами, учреждениями, диалектическими особенностями[30]. К сожалению, историки, наблюдавшие эти особенности, не подчеркивают их достаточно, и они от нас ускользают. Поэтому в очерке до-римской Галлии нам придется руководствоваться лишь общими чертами.

Книга вторая

Независимая Галлия и Римское завоевание

Глава I.

Независимая Галлия

I. Цивилизация. — II. Религия. — III. Друидическое жречество. — IV. Социальный и политический строй. — V. Борьба внутри государств (civitates) и между ними.

I. Цивилизация[31]

В Галлии особенно поражала громадность ее лесов. Они тянулись по всем направлениям, но к северу представляли особенно глубокую, почти сплошную массу. В центре простирался лес карнутов; лес белловаков тянулся по болотистым равнинам нынешней Фландрии, за Маас и Рейн. На востоке по горам и долинам развертывался Арденнский лес; через леса сенонов и мельдов он связывался с лесами карнутов. По Вогезам он достигал границ Германии; по Морвану и Юре захватывал территорию эдуев и секванов.

В этой зеленой чаще блуждали, вместе с сохранившимися доныне породами, лоси и зубры. Стада лошадей, мелкий и крупный скот паслись на лесных полянах. Огромные дикие страшные кабаны тысячами бродили под дубами. Их мясо, свежее или соленое, вместе с молочными продуктами составляло и главную пищу жителей. Разводился и хлеб. Гельветы здесь запасались им, готовясь к переселению. Цезарь и Ганнибал доставали его без труда. Распаханные земли попадались лишь островами среди моря лесов. Тем более они ценились. Поля Секвании показались раем германцам Ариовиста.

Трудно представить, чтобы на этой слабо возделанной почве Галлии население могло быть густым. Страбон, правда, говорит иное, ко у древних был особый масштаб. Цифры Цезаря сомнительны. Верный традициям римской историографии, он, несомненно, преувеличивает число противников. Из его сообщений более всего внушает доверие список воинских сил, призванных в 52 году до Р. X. во время осады Алезии. По комментариям, их было около 268 000. Отношение этой цифры к общему числу населения можно вывести из того факта, что гельветы, возвратившиеся в свою страну после попытки эмигрировать в числе 110 000 человек, должны были вооружить 8 000 воинов, т. е. около _1/13 или _1/14 всего состава. По этому расчету, принимая во внимание 268 000 общегалльского ополчения, получаем цифру общего населения страны в 3,5 миллиона. Сюда не входит ряд племен, не участвовавших в войне, и других, живших за Вогезами, за Гаронной, в римской провинции, которые были очень многочисленны. Мы не ошибемся, вероятно, исчислив все население Галлии в 5 миллионов. По количеству воинов, вербовавшихся от отдельных местностей, можно заключить, что гуще всего населены были долины Сены, Луары, Соны, Уазы, Соммы. Вдоль океана и на северо-востоке плотность была наименьшая.

Часто попадались на поверхности Галлии отдельные усадьбы, по-римски — aedificia. Они постоянно упоминаются у Цезаря. Он всегда разрушал их, когда в его планы входило опустошение вражеской страны, но щадил их, когда боялся недостатка припасов. Они располагались на опушке лесов, возле рек. Знатные галлы селились там с воинами и слугами, предаваясь охоте, наблюдая за обработкой земли или разведением скота.

Из поселений более сложного типа прежде всего надобно отметить vici — селения. У гельветов их было 400. Vici не везде устроены одинаково. Озерные села не исчезли еще в Швейцарии и Дофинэ. Пещерные нравы прочно укоренились в области Центрального Плато, на берегах Сены и Луары. Но наиболее обычным типом галльского жилища был дом из сухого камня, или круглая хижина, более или менее просторная, смотря по положению хозяев, построенная довольно грубо, с деревянными или глиняными стенами, соломенной крышей и дымовым отверстием. Галлы возводили и боевые сооружения, описанные Цезарем. Интересные образцы их сохранились в развалинах стен Алезии, Бибракте и др. Вся Галлия покрыта была укреплениями — oppida. Они отвечали тем же потребностям и обнаруживали те же социальные отношения, что и греческие акрополи и феодальные замки. Выбор места зависел от характера почвы. Чаще всего oppida воздвигались на горах. В плоских местностях для этого выбирались острова (Лютеция) или болота (Аварик-Бурж). Стена развертывалась без башен, без зубцов, без выступов и углублений: узкий проход вел к воротам; ров укреплял защиту, если естественная крутизна была недостаточна. Глыбы камня, слабо обтесанные, клались плашмя, прилаживались друг к другу без цемента, в два ряда, промежуток между которыми наполнялся землей и щебнем. Применялся (впрочем, не везде) остроумный прием комбинации дерева и камня. Бревна связывались железными гвоздями наподобие рам, которые, сдерживая кладку, увеличивали ее прочность. Толщина стены зависела от того, опиралась ли она на склон или нет; высота ее находилась в обратном отношении с высотой скалистого холма. В Аварике она достигала 25 метров. Если склон был достаточно крут, то ограничивались тем, что заполняли расщелины, которые могли облегчить подъем. Стена велась непрерывно кругом всего укрепления только тогда, когда оно поднималось среди равнин или когда приходилось обводить (как в Бибракте) гору, доступную со всех сторон.

Oppida были убежищами с постоянным населением. Цезарь, говоря о них, употребляет безразлично слова oppidum и urbs, что значит — город. Могли ли, в самом деле, городские центры обойтись без стен? Можно подвергать риску отдельные постройки, даже деревни, но нельзя было предоставлять разрушению города со всем, что в них находилось. Можно сказать, всякое укрепление было городом, и наоборот: город — крепостью.

В 25 километрах от Отена, на южном выступе Морвана, выделяется род мыса, господствующий над долинами Луары, Соны и Сены. Это нынешняя гора Beuvray (Бевре), — средневековый Biffractum (Биффракт), древний Bibracte (Бибракте). На венчающем гору плато, на высоте 800 метров высилась столица эдуев, открытая и раскопанная в 1867 году. Это огороженное место, в 5 километров в окружности, было заселено не на всем пространстве. Температура этих высот не привлекает многочисленных обитателей. Зато это место прекрасно приспособлено к тому, чтобы дать приют промышленному труду и оградить от случайностей грабежа и войны имущество постоянного трудящегося населения. Бибракте в самом деле был крепостью и промышленным центром. Печальный город жалкого вида, затерянный среди широкого, безлюдного простора. Группы хижин шли вдоль дороги, соединявшей двое входных ворот. Они наполовину зарыты были в почву, укрываясь от порывов северного ветра. В этих лачугах жили ремесленники, занятые разными видами металлургии. Тишина места оживлялась при приближении врага. Ограда становилась тесной для тех, кого гнали сюда страх и нужда в защите. Ежегодная ярмарка в определенные сроки привлекала сюда более мирное стечение народа. Военный центр превращался тогда в пункт торговли, склад товара. Для этой цели устроены были обширные склады, с галереями на деревянных столбах, обуглившиеся основания которых найдены при раскопках. Позже возведен был каменный «гостиный двор» вокруг храма, который был воздвигнут по римскому образцу в честь местной богини Бибракте. Только в этом углу, после того, как oppidum был оставлен, в начале христианской эры сохранилась перемежающаяся жизнь. До конца Империи его посещали купцы и паломники. Капелла св. Мартина, воздвигнутая на развалинах галльского святилища, не переставала привлекать такое же стечение народа в средние века, и только в наше дни ярмарка Бевре потеряла свою популярность.

Не все города Галлии находились в таких неблагоприятных условиях. Некоторые были расположены среди плодородных равнин, у широких рек. Жителей тут было больше, жилища строились удобнее. Аварик, считавшийся у галлов красивейшим городом, был гораздо привлекательнее Бибракте. Впрочем, и последний еще не весь раскопан, II, может быть, готовит еще сюрпризы. Там открыли два больших, украшенных мозаикой дома до-римской поры, ибо в них найдены только галльские монеты. Впрочем, настоящее развитие городской жизни было мало вероятно у народа, который не оставил ни одного здания из тесаного камня. Битуриги, несмотря на приказ Верцингеторикса, отказались сжечь свой город, утверждая, что он по своей красоте заслуживает исключения из общего распоряжения; и мы готовы понять их сожаление; но ничто не показывает, чтобы их наивный восторг разделялся римлянами. Что думали последние, — видно из слов Цицерона: «Есть ли что-нибудь безобразнее галльских oppida?».

Могильная архитектура галлов представляет несколько разновидностей. На западе продолжается традиция мегалитических памятников, свидетельствуя своим постоянством о слиянии различных этнических элементов и поглощении победителей-кельтов туземной массой. На востоке же возникает специально галльский тип погребения в двух формах. В 1) бургундской: могилы отмечены курганами из камней или сухой земли; в 2) шампанской они не возвышаются над землей. Но особенно существенны отличия в содержимом могил. В первых находим мы длинный железный гальштатский меч. Шампанские некрополи характерны присутствием Латенского меча. Итак, поколения, погребенные в долинах Соны и Марны, не современны друг другу. Первые — это поколения народов, которые в V и IV вв. до P. X. вторглись в Италию и прошли Галлию до Роны; вторые представляют более поздний период, отмеченный на севере Франции вторжением белгов[32].

Выше указаны были характерные черты галльского искусства — предпочтение геометрического стиля, устранение или искажение мотивов живой природы (животной или человеческой). Такому определению не отвечает только один барельеф, открытый в Эвремоне[33], в ограде старого oppidum, в нескольких километрах (к северу от Экса, в Провансе) почти на границе классического мира. Грубость исполнения его чрезвычайна. Главные рельефы — отрубленные головы, всадники в шлемах, с копьем. Первый мотив — галльский; он повторяется на браслетах шампанских некрополей; второй — римский; его нашли в нарбоннских монетах чеканки 125–113 гг. до P. X. Эвремонский рельеф представляет одинокую и оставшуюся бесплодной попытку туземной скульптуры комбинировать латинское и кельтское влияния.

Неискусные в пластике, галлы выдвинулись в художественной промышленности. Недурна их керамика, но особенно замечательна металлургия. Нигде, быть может, кроме Испании, не находили рудных богатств в такой массе и не эксплуатировали их с таким умением. Изыскания минералогов подтверждают показания древних текстов. Галлия давала олово, но особенно — медь, железо, золото и серебро. Золото находилось и в рудниках, и в россыпях — в наносах Рейна, Роны, Тарна, Арьежа. Серебро извлекалось из свинцового блеска, и многочисленные имена мест, где встречается корень argent (серебро), одинаковые в латинском, кельтском и французском языках, показывают распространенность добывания серебра. Все эти металлы обрабатывались с удивительным искусством. Плиний сообщает, что битуриги изобрели лужение и умели придавать медным сосудам вид серебряных. Другим изобретением, сделанным, вероятно, эдуями и специально ими присвоенным, была эмалировка. Древние авторы приписывают ее «варварам у океана». Это смутное указание получает новую силу и точный характер после раскопок в Бибракте. Здесь искусство эмалировки, связанное с ювелирным делом, занимало важное место.

Галлы любили роскошь, если не в жилище, то на себе. Они отличались живым вкусом к украшениям. Они кокетливо причесывались, вымыв волосы в известковой воде, усиливавшей их белокурый цвет; носили их длинными, поднимая пучком на темя или распуская по ветру, как гриву. Висячие усы придавали им воинственный вид. Главные части их одежды были панталоны (braccae), не широкие, как у скифов, но плотно охватывавшие тело; sagum (сагум), род плаща, приколотый на плече или складывавшийся, как плед; caracalla (каракалла), род блузы, башмаки на толстой подошве с невысоким верхом, так называемые gallicae (галлики) (отсюда «галоши»?). Ткани носились яркие, пестрые, блестящие. Разные краски на них тянулись полосами и скрещивались в квадраты. Шитое или накладное золото давало те металлические искры, о которых говорит Вергилий, описывая, как соратники Бренна взбираются ночью на Капитолий — Virgatis lucent sagulis (Блещут полоски плащей). Блеск одежды увеличивался драгоценностями: браслетами, ожерельями, фибулами.

Некоторые историки рассказывают, что цизальпинские галлы снимали одежды и кидались голые в сражение, как бы дразня тяжелую римскую пехоту. Ничего подобного мы не находим в рассказах Цезаря. Но и в его эпоху слабо развито было у галлов пользование оборонительным оружием. Общеупотребительным был только большой деревянный щит, покрытый железными пластинами. Его поверхность, раскрашенная яркими красками, украшалась насечками из бронзы, золота или серебра, смотря по рангу воина. Латы, описанные Диодором, встречаются редко: в наших музеях не находится ни одного экземпляра их, так же как и шлемов с изображениями птиц и животных, о которых говорит тот же Диодор. Редкие образцы, найденные в раскопках, совершенно не похожи на это описание. Они очень разукрашены и могли принадлежать только вождям. Что касается более скромных шлемов, украшенных только рогом, которые представлены на монетах Цезаря, рельефах арки в Оранже и мавзолея св. Ремигия, они встречаются только в этих изображениях. Оружием наступательным по преимуществу был железный меч, разукрашенный так же, как и щит, коралловыми гвоздями, эмалевыми жилками, разнообразными ножнами и рукоятями. Затем идут стрелы, различные дротики: кельтский gaesum и римский pilum, matara — обыкновекное копье, saunium, с двумя лезвиями — прямым и волнистым, которое раздирало тело и оставляло ужасные раны. Знаменами служили водруженные на длинные жерди изображения кабана. Эту эмблему видим мы на монетах многих народов. Знак к бою давался саrnух'ом — громадным горном, представлявшим голову дракона с прямыми ушами и широко разинутой пастью.

В кладбищах Шампани и Бургундии найдены остатки боевых колесниц. Их отмечают в Цизальпинской Галлии Тит Ливий и Полибий. Посидоний видел их в Трансальпийской Галлии в I веке до P. X. Цезарь, который полвека спустя не имел случая видеть их на континенте, нашел их в Британии. Агрикола встречал их в глубине Шотландии (84 г. по P. X.), и на них еще сражались герои старейшего ирландского эпического цикла.

Колесницы служили не для того, чтобы расстраивать ряды неприятеля. Они давали возможность быстро бросать в определенный пункт большую массу сражающихся. Они съезжались с быстротою молнии и ужасным шумом. Воин, стоявший подле возницы, начинал сражение, бросая несколько стрел, затем спрыгивал на землю, а его товарищ старался держаться вблизи от него на случай бегства.

Такой маневр требовал чрезвычайной легкости колесницы. Железные сегменты, найденные в могилах, наводят мысль на деревянные колеса, которые они прикрывали. Они так же, как и ящик колесницы, делались возможно меньшего веса. Есть несколько римских монет, представляющих галльскую колесницу. Это — простая доска с боковыми стенками, открытая спереди и сзади, чтобы можно было легко спрыгивать и подниматься. Она убиралась так же пышно, как и все остальное. Колесница царя арвернов Битуита, фигурировавшая в Риме в триумфе 121 года до P. X., была покрыта серебряной обшивкой.

Нравы галлов оставались суровы. Долго держался обычай отрубать головы побежденным. Их вешали на шею лошади, а потом прибивали к дверям дома. Но галлы любили также щеголять любезностью и великодушием. Щедрость короля арвернов Луерна перешла в легенду. Он любил объезжать поселения, разбрасывал золото и серебро толпе. Раз он окружил забором пространство в 12 стадий (2500 метров), расставил бочки питья и блюда, полные яств для всех желающих. Парадные пиры являлись чем-то вроде общественного учреждения. Поражает в них резкий контраст между грубостью поведения, дикостью необузданных инстинктов и утонченностью этикета. Вожди садились, сообразно достоинству, вокруг круглого стола — это знаменитый круглый стол, который появился два века спустя в поэмах бретонского цикла о короле Артуре. Сзади становились двумя концентрическими кругами вооруженные глашатаи, первые — с копьями, вторые — со щитами. Девушки и мальчики обносили медные, бронзовые и серебряные блюда, сберегая лучшие куски для самых важных гостей. Одна чаша обходила пирующих, обнося марсельское или итальянское вино, либо национальные напитки — пиво и мед. Великолепные и благородные гости алчно кидались на блюда. Военные игры служили приправой этих трапез. Они резко обходились без кровопролития.

Своей торговой деятельностью той поры Галлия уже как бы готовилась к роли, какую должна была играть под властью Римской Империи. Металлы, которыми она торговала, создали ей несколько преувеличенную репутацию богатства. Ее соленья и шерсть ценились в Риме. Наконец, она участвовала в снабжении цивилизованных народов рабами. Вечно воюя между собою и с соседями, галлы массами добывали этот товар и даже пользовались им как орудием обмена. Ходячей ценой раба была амфора вина.

В центральной Галлии — Кельтике радушно встречали иностранца. Знатные сажали его за стол, толпа теснилась вокруг, преследуя расспросами, на которые он должен был отвечать бесконечными рассказами. Так рисует себя грек Посидоний среди галльских хозяев во время путешествия. Во время походов Цезаря римские купцы селились в городах Genabum (Генаб) (Орлеан), Noviodunum (Новиодун) (Невер) и Cabillonum (Кабиллон) (Шалон на Соне). Их положение не всегда было безопасно: в моменты восстаний они делались первыми жертвами. Белгика была менее доступна. Варварство, все усиливавшееся по направлению к северу, проявлялось там отвращением к чужому. Нервии особенно отличались суровою обособленностью. Немногие купцы пробирались сквозь все препятствия до Рейна. Когда белги массой восстали против Цезаря, он имел о них очень смутные данные. Еще меньше знал он бриттов, когда два года спустя ему пришлось с ними воевать. Галлы сами хорошо знали великий кельтский остров. Особенно близко знали его белги, одно время (во II веке до P. X.) даже бывшие его господами.

Это владычество пало, но Британия оставалась связанной с Галлией. Она была очагом друидизма и считалась его родиной. С началом завоевания Галлии римлянами она не осталась чуждой событиям, разыгравшимся на континенте. Она дала приют вождям белловаков и послала помощь венетам, чем навлекла гнев Цезаря. И недаром отмалчивались галльские купцы, когда Цезарь добивался у них указаний ввиду готовящегося похода против Британии: они не хотели выдать друзей — почти соотечественников, а также выдать тайну своей торговли.

Мореходство было широко развито у галлов. Арморика являлась школой смелых и ловких моряков. Первенство принадлежало в середине I века по P. X. венетам (Морбиган). Их суда, прочно построенные для плаванья и войны, не боялись соперников в Ла-Манше и Атлантике. Их плоское дно держалось выше подводных скал; сильно поднятые нос и корма защищали от напора валов и вражеских судов. Дубовый остов их выдерживал напор волн и удар острой шпоры римского корабля. Флот у венетов был очень силен, а в войнах с Цезарем они выставили еще корабли своих союзников от Финистера до Шельды. Цезарь, со своей стороны, созывал военные суда дружественных ему пиктонов и сантонов, от устья Луары до Жиронды.

Внутри страны не было недостатка в средствах сообщения: сеть речцых путей вызывала восхищение Страбона. По суше передвижения совершались в разного вида повозках, которые позаимствовали даже римляне. То были: essedum, carpentum, более роскошные колесницы, делавшиеся по образцу боевых, benna — ивовая корзина на колесах, carruca, reda, petorritum — широкие четырехколесные телеги. Все это предполагает развитую систему дорог, хотя, конечно, тут не могло быть ничего, подобного той мощной сети, которой римляне одарили впоследствии замиренную и объединенную Галлию. Дороги галлов были собственно тропинками, и мосты, очевидно, строились у них из дерева.

Достаточное развитие обмена явствует из существования денег, заимствованных из Греции. Греческие образцы сперва воспроизводились точно, а затем совершенно отошли от них. На монетах сказывается опять характерная тенденция галлов — предпочтение неорганических форм, где живая природа, разлагаясь, превращается в орнаментальные мотивы. Так возникают странные формы, в которых проглядывают уже не чужие, а домашние мотивы — порою религиозные символы, национальные и местные эмблемы, порою плод фантазии граверов. Художественное достоинство этих монет, впрочем, ничтожно. Они грубеют по мере приближения к северу, по общему закону убывания, который управляет галльской культурой.

Галльская монета идет из нескольких очагов. Древнейшим из них был Марсель. Город в V веке до P. X. входил в монетный союз, который обнимал города Малой Азии, Греции и Италии и распространял свои деньги, чеканенные по одному образцу, на всем средиземноморском побережье. Марсельские монеты прежде всего и заимствовали галлы, по обоим склонам Альп, в долинах По и Роны.

На юго-западе утвердилось влияние Роды. Она была в постоянных сношениях с Сицилией, и ее монетные образцы, принятые сиракузянами в 317–218 гг., потом карфагенянами, наполнили через их посредство Испанию и проникли в Аквитанию. В 220 году Ганнибал, готовясь к походу в Италию, покупал сочувствие запиренейских народов родскими драхмами. Этим моментом можно датировать начало распространения, если не зарождения монетного дела в галльских странах. От вольков-тектосагов и арекомиков оно переходит к рутенам и кадуркам. Вся эта часть Галлии употребляла эту монету, где постепенно простой крест заменил венчик розы — эмблему Роды. Позже, там, где скрещивались соперничавшие влияния Роды и Марселя, образовался смешанный тип монеты с атрибутами обоего происхождения.

Марсельские и родские греки держались системы серебряной монеты. Потому-то на юге, юго-востоке и юго-западе Галлии монету чеканили также из серебра. Золото ходило только в слитках. Бронзовая монета, появившаяся во II веке до P. X. около Пиренеев, не оставалась особенностью только этой местности. Она доказывает лишний раз связь здешнего населения с Сицилией, ибо их бронзовая монета копирует агригентскую (287–279 гг.) и сиракузскую (275–216 гг.).

К середине IV века эксплуатация фракийских рудников Филиппом II Македонским выбросила на рынок множество золотых статеров или Филиппов, которые проникли в Галлию, вероятно, Дунаем и дали там новый толчок монетному делу. Монета этого образца не встречается на юге. Ее область — исключительно центр и север, а исходный пункт — страна арвернов. Позже мы увидим политическое значение этого народа; здесь следует отметить его торговое положение. Сам по себе и через подчиненные племена он держал в руках два великих транзитных пути, пересекавших Галлию и описанных Страбоном. Один, почти целиком речной, шел по Роне и Соне, подходил через Морван к Ионне и Сене. Другой через Центральное Плато вел в Генаб (Орлеан), и затем по Луаре к гавани Намнету (Нант). Через гельвиенов, веллавов, сегусиавов и аллоброгов, арверны господствовали над течением Роны, а сухопутная дорога шла вся по их стране. По этим путям и распространялась их монета, давая постепенно рождение нескольким производным группам. Новая фаза в развитии монетного дела в Галлии наступает вместе с римским влиянием, которое, утвердившись на юго-востоке около 120 года до P. X., начинает вытеснять греческое. Это сказывается в подражании серебряному римскому динарию, в соединении латинской и греческой легенды, наконец, в исчезновении последней. Распространившись сперва в долине Роны, копии динария обошли всю Галлию. Под их влиянием изменилась и золотая, и бронзовая монета, сильно распространившаяся под конец эпохи галльской независимости. Римская система уже преобладала во время Цезаря, а после него вскоре исчезла автономия галльской чеканки: страна подчинилась имперской системе.

Нумизматы отмечают постепенный упадок монетного дела в Галлии по мере приближения христианской эры, как в смысле порчи типа, так и порчи состава: в золотые монеты все больше входит медь. Серебряные монеты превращаются в различные знаки. Подобные факты имеют не только экономическое значение: они говорят о глубокой смуте в национальном бытии. Монетный упадок в Галлии имеет значение важного симптома. В нем вскрывается политический упадок, приготовлявший пути чужеземному завоеванию.

II. Религия[34]

Характеризуя галльскую религию поры независимости, мы вынуждены предвосхищать явления и дополнять показания современных историков показаниями надписей и вещественных памятников более поздней эпохи римского завоевания. Подобно пеласгам и другим древним народам Европы, галлы долго не чувствовали потребности воплощать своих богов в человеческом образе[35] и искать для них пластических форм. Но и в позднейших изображениях будет чувствоваться не столько вдохновение национальными верованиями, сколько воспроизведение типов греко-римской иконографии. Впрочем, под классическим обликом можно открыть некоторые оригинальные мотивы. Еще легче отделить в надписях имена галльских богов от чужих. Труднее угадать, что значат эти имена и связанные с ними эмблемы.

Существует и другой источник познания религии галлов: народные предания, доныне живущие в глухих деревнях, мифологический материал, воплотившийся в средние века в поэмах ирландских кельтов. Но им следует пользоваться с крайней осторожностью. Кто скажет, что нанесла на первичную основу работа веков, влияние христианских идей? В общем, мало вопросов, где документы были бы так бедны, и обращение с ними требовало такой осторожности.

Цезарь изображает галлов чрезвычайно суеверными, но это не значит, что они были суевернее греков и римлян. Их политеизм, очень богатый и разросшийся, в основе похож на политеизм других народов. Они обожали силы природы, видя в них сознательные, одушевленные существа, милость которых можно склонить обрядами и формулами. Эти боги были либо чисто местными, либо общими всей Галлии. Многие являлись тем и другим одновременно, ибо местный бог мог расширить круг своих верных благодаря славе своего святилища, и по той же причине великий бог мог приобрести и местное значение.

Отчетливее всего натуралистическая концепция проявляется в культе вод. Многие собственные имена божеств взяты от названий потоков. Иногда последние сами выражают божественные черты. Таковы: Deva (Дева), Diva (Дива), Devona (Девона). Почести воздавались не только рекам, но и озерам, источникам, ручьям. Многие имена богов являются олицетворением источников. Nemausus (Немаус) — бог — покровитель Нима, есть гений фонтана, являющегося ныне украшением города. Над местными богами возвышаются боги и богини, представляющие вообще действие воды. Знаменитейший из них — Borvo (Борво), Bormo (Бормо), Bormanus (Борманус), чье имя запечатлено в топонимии всех галльских стран (он дал имя многим нынешним минеральным водам: Bourbonneles Bains (Бурбонель Бэн), Bourbon-l'Archambault и т. д.). Галлы бросали драгоценности на клад. Консул Цепион (106 г. до P. X.) нашел в ныне высохших озерах около Тулузы множество золота, которое, предполагали, награблено было в Дельфах. Болота доставили нашим археологам богатейшую добычу. Григорий Турский, живший в конце VI века по P. X., упоминает о Жеводанском озере, куда жители сходились толпами и с разнообразными приношениями. После торжества христианства источники все же остались целью благочестивых странствий, только христианские часовни сменили галльские святилища.

Вера римлян в гидротерапию содействовала тому, что культ воды жил и после римского завоевания. Труднее найти в надписях следы культа деревьев. Из лесных божеств нам известны только бог Vosegus (Возегус), богини Abnoba (Абноба), Arduinna (Ардуинна). Это — гении Вогез, Шварцвальда и Арденн. И этот культ оставил пережитки, устоявшие против запретов церкви и заставившие ее же освятить его обряды: изображения Св. Девы, помещенные в дуплах деревьев, должны были очистить языческие церемонии. Именно в глубине Шенских лесов (les Chenes), в тени буков, под венками, которыми украшали их ветви набожные руки детей, Жанна д''Арк лелеяла свои грезы и угадала свое призвание. В том же кругу представлений сложился оригинальный, потом изменивший свой смысл, обычай сбора омелы на дубе — пример культа целебных растений. Из них особенно чтились наиболее редкие, и чем чудеснее были условия их произрастания, тем большую им приписывали силу. Странный характер произрастания омелы на дубе объясняет торжественность церемоний ее культа: заклание жертв, белые одеяния и золотые серпы друидов. Для этого торжества ждали первого дня лунного месяца; известна связь, которую все вообще народы находили между фазами луны и другими земными явлениями.

В ряду семейных богов на первом месте стояли те, кого галло-римляне называли матерями — matronae, matres, matrae. Этот общегалльский культ особенно распространен был на юго-востоке и в центре. Отсюда он в римскую эпоху перешел и в рейнскую долину. То было верование простых людей, глубоко укоренившееся в народной душе. Оно наполнило французские музеи надписями, барельефами, терракотами. Богини-матери, обыкновенно в длинных одеяниях, сидят в больших креслах. Лицо их благожелательно, поза полна спокойствия и важности. На коленях или в руках у них корзина цветов, рог изобилия, новорожденные дети. Эти попечительные богини дают и оберегают дар жизни. Они охраняют семьи, поместья, иногда целые города, области, народы. Мы их находим еще в средние века с обликом слегка побледневшим и затуманенным влиянием христианства.

Они появляются всегда потрое, как греческие Парки, как скандинавские Норны, как феи французских легенд. Имя fade — фея, взято из. лат. Fatae, и смешение их с богинями-матерями галлов есть результат слияния двух мифологий.

Мы не собираемся дать полный очерк галльской мифологии. Это свелось бы при современном состоянии знаний к простой номенклатуре. Из списка малых божеств, который увеличивается с каждым днем, мы выделяем, ввиду ее популярности, богиню Эпону. Она окружена атрибутами верховой езды и изображается сидящей на кобыле, иногда в сопровождении жеребенка.

Цезарь так перечисляет главных богов Галлии. «Выше всего галлы почитают Меркурия, видя в нем изобретателя искусств, покровителя дорог и путешествий. Они приписывают ему большое могущество в торговых делах. После него они чтят Аполлона, Юпитера, Марса, Минерву. Их они представляют себе почти так же, как и другие народы: Аполлон удаляет болезни, Минерва учит началам ремесел и искусств, Юпитер господствует на небе, Марс руководит войной… Все галлы считают себя потомками Dispâter (Диспатер) (Плутона)».

Каких туземных богов представляет Цезарь под этими латинскими именами? Он этого не говорит, и имеет, вероятно, на то свои основания. Как политик более, чем историк, он желает показать галльских богов заранее готовыми служить лишь Отражением римских, и как бы подготавливает таким слиянием обоих национальных пантеонов — сближение самих народов.

Чего не сказал Цезарь, скажут надписи, которые часто соединяют римское имя с кельтским эквивалентом. К сожалению, этот эквивалент не всегда тождествен, что, впрочем, неудивительно, так как имя бога не везде было одинаково, и соответствие двух мифологий точно не установлено.

Пластические памятники иногда поучительнее текстов. Изредка лишь снабженные надписями, они не говорят нам имени бога, но своими атрибутами открывают его природу и функции.

Очень распространена фигура «бога с молотом». Очевидно, это — воплощение Taranis (Тараниса), упоминаемого в известном отрывке Лукана[36]. Taran в кельтских языках означает гром. А гром в представлении многих народов производится молотом. Им вооружен германский бог грома Тор или Доннар, который, впрочем, не только бог гремящий, он вместе с тем благой бог света, раздаятель тепла, создатель жатвы, победитель чудовищ и стихийных бедствий. Те же верования встречаем и в Галлии. Молот, прежде чем стал атрибутом бога, сам чтился, как фетиш. Он представлен на стенах армориканских дольменов и шампанских гротов, на галльских монетах, на галло-римских алтарях, вместо надписи. Он появляется под именем ascia[37] в могильных посвящениях и сохраняет поклонников также после торжества христианства. Григорий Турский рассказывает, что Галл, епископ Клермонский (526–553 гг.), предписав процессию во время чумы, нашел дома помеченными буквой tau (Τ). Это и есть наш молот. Римляне называли его «галльское tau».

Галльский Таранис более всего сближается с римским Юпитером и в надписях, и в изображениях. Тараниса узнаем мы в божественной фигуре, одетой по-галльски, но напоминающей своими атрибутами «отца богов», причем его скипетр ни больше, ни меньше, как молот, несколько измененный удлинением рукояти.

Юпитер «с колесом» составляет дополнение к Юпитеру «с молотом». Римский Юпитер не только мечет гром, он же зажигает и выводит на небо светило дня. Естественно, что он дал свои черты галльскому богу солнца. Его эмблема — пламенеющий диск, изображен в виде колеса. Оно стало лишь поэтическим символом, но для первобытного воображения оно являлось точным воспроизведением небесного явления. Культ солнца связывался с днями солнцестояния. Из них особенно праздновалось летнее, как можно судить по устойчивости «Ивановых огней». В этих народных празднествах особая роль приписывается колесу-кругу: машут, совершая круговое движение, ветвями и факелами, с громкими криками скатывают с горы горящий соломенный цилиндр и топят его в реке, как бы в знак того, что солнце, достигнув высшей точки, должно отныне спускаться вниз.

Диспатер Цезаря был переведен на Плутона в той его разновидности египетского Плутона-Сераписа, которую популяризировало александрийское искусство, столь глубоко повлиявшее на искусство галло-римское. Он один среди туземных богов получил оригинальный образ, независимый от классических образцов и специально утвердившийся в том северо-западном углу, который и под римским владычеством остался наиболее кельтским. Его имя дано на одном из его изображений. Он называется Cernunnos (Цернунн) — рогатый, с Намеком на его ветвистые оленьи рога. Он сидит, скрестив ноги, в позе, напоминающей буддийские божества. Его окружают животные: бык, олень, змея, иногда с бараньей головой, и крыса. Руками он сжимает мех, откуда сыплется в изобилии масса мелких предметов, природа и значение которых остаются неясными. На шее у него ожерелье или повязка. В этих символах нет ничего загадочного. Язык их общеупотребителен: рога — изображение луны, эмблема ночи. Таков же смысл и окружающих его рогатых животных. Что касается пресмыкающихся и подземных — это изображения сил преисподней. Но бог ночи и смерти есть вместе бог скрытых в земле богатств. Отсюда ожерелье (torques) — эмблема роскоши, мех, рассыпающий сокровища. Цернунн — один из самых характерных образов галльского Диспатера. Мы знаем в римскую эпоху Юпитера-Цернунна, покровителя одной похоронной коллегии.

Самым великим богом галлов, по словам Цезаря, был Меркурий. Таким был он до завоевания и таким остался впоследствии, не менее дорогой народу в римской оболочке, как был тогда, когда сохранял еще нетронутым свой кельтский облик. Вотивные надписи, приношения и статуи разной величины и цены, из простой глины и из массивного серебра в изобилии приносились ему населением. Ему воздвигались храмы повсюду, чаще всего на высотах, которые он особенно любил: на вершинах Вогез, Морвана, Оверни. Память о нем вписана в карту  Франции от севера и до юга, от востока до запада в именах Mercurey (Меркурей), Mercueil (Меркуэй), Merecourt (Мерекур). Парижский Монмартр есть «гора Меркурия». В центре Франции культ его расцвел всего пышнее и оставил более всего следов. Здесь на вершине Пюи-де-Дом при Августе выросло знаменитейшее из святилищ бога — храм Меркурия-Арверна, прославившийся по всей Галлии своей величиной, богатством и стечением богомольцев.

Цезарев Меркурий является лишь богом торговли и ремесла. Но любимый бог галлов соответствовал более широкой концепции. Галло-римский Меркурий есть простое подражание классическому типу. Истинная физиономия первобытного бога вскрывается в вещественных памятниках, на которых мы видим его борющимся с Цернунном. То он поражает самого бога, то его эмблему — змею с бараньей головой. Победив его, он отнимает его атрибуты. Вся свита рогатых, ползучих, ночных и подземных вредных животных следует за ним, как бы украшая его триумф. Под его магической рукой само оружие злого духа становится источником благодеяний. Рог, вырванный в сражении, становится рогом изобилия, как рог Ахелоя в руке Геракла. Кроме этих атрибутов, взятых в бою, он имеет свои собственные: плащ, орудие его подвигов, петуха, чей голос возвещает возврат зари, разных птиц, парящих в небе. Здесь обнаруживается не только меркантильный бог римлян. Это — брат греческого Гермеса, вестник утра, рассеивающий стаи звезд. Это один из тех бесчисленных образов, дорогих всякой мифологии, в котором воплощается великая драма физического и морального мира, — вечно оспариваемая и вечно одерживаемая победа света над тьмой и блага над злом.

Кельтского имени цезарева бога Меркурия искали в имени ирландского бога Луга. К сожалению, это имя, довольно обычное в кельтской топонимии, ни в одной надписи не соединяется с именем Меркурия. Но сама гипотеза представляется приемлемой, настолько поразительно сходство двух мифов. Для христианской Ирландии Луг является только героем, одновременно воинственным и мирным, который, воюя, обеспечивает мир. Но человеческая легенда — лишь отражение божественной. Дуализм, проглядывающий в галльской иконографии, ясно обнаруживается в мифологии ирландской, в борьбе Луга и Балара — бога смерти, сына Буар-Айнеха, бога с коровьим лицом, которого сопровождают спутники с козьими головами. У Буара-Айнеха еще два сына, действующих всегда в согласии со старшим и представляющих вместе как бы три новых воплощения отца. Это объясняет трехглавую форму галльского Буара-Айнеха — Церцунна. Впрочем, она свойственна не ему одному. Галлы любили число три, которому, подобно большинству народов, приписывали мистический смысл.

Подобно другим галльским богам (напр., Бормо), Меркурий имел подругу, «паредру» Росмерту. Корень Smer встречается в обозначениях самого Меркурия — Adusmerius (Адусмериус), Atesmerius (Атесмериус). Другое имя его было Ogmios (Огмий). Греческий писатель Лукиан в небольшом трактате, посвященном этому богу, отождествляет его с Гераклом, тогда как все, что он о нем говорит, соответствует Меркурию. В ирландском культе мы находим Ogme (Огма), совершающего те же подвиги, победы и благодеяния, что и Луг. В Ирландии он является изобретателем огамического письма. Таковы главные фигуры галльского Олимпа. Сведения о них лишь отрывочны. Полной картины представить нельзя.

III. Друидическое жречество[38]

Наиболее оригинальным явлением в религии галлов представляется друидизм. Все народы имели жрецов. Немногие, подобно галлам, выработали духовенство.

Цезарь дает очень высокое понятие о друидах, их организации и власти. Он отводит им много места в знаменитых главах, посвященных учреждениям и нравам Галлии. Но по странному противоречию, он не приписывает им никакой роли в войне за независимость. Само их имя не попадается в рассказе его о ее событиях. Может быть, это сделано им преднамеренно. Подобно тому, как он предвосхищает обращение богов, не желал ли он умолчать о вражде их жрецов к Риму? Невольно склоняешься к такому предположению, когда сто лет спустя видишь их проповедниками восстания против Рима. Если это объяснение неверно, остается только предположить, что картина, нарисованная в VI-й книге комментариев, имела лишь ретроспективное значение, и что друиды уже до завоевания утратили свое влияние и силу.

По галльской версии, друидизм пришел из Британии. Впоследствии именно туда ездили изучать друидическую мудрость у ее источника. Нет основания отвергать это предание. Когда друиды исчезли с континента, Британия осталась их убежищем, и до начала средних веков они жили в Ирландии и Шотландии.

Пределы распространения друидизма не совпадают с границами кельтского племени. Оно охватило Британию, северную и центральную Галлию. Значит, галлы и бриты не унаследовали его из общей колыбели племени, а создали сами или заимствовали у народов, которых они сменили.

Друиды не составляли касты и не передавали по наследству своего достоинства. Они были плотно организованной корпорацией, с избранным главой, который властно управлял всем братством[39]. У них происходили правильные собрания в Карнутских лесах, в центре Галлии, как говорит Цезарь, точнее, в центре друидической Галлии. Их окружали новиции (послушники), долгой выучкой подготовлявшиеся к проникновению духом корпорации и подчинению воле друидов. Они пользовались привилегиями свободы от военной службы и податей.

Цезарь ставит на одном уровне друидов и «благородных», или «всадников». Тем и другим он приписывает исключительные права на почести и власть. Мы знаем по имени только одного друида — эдуя Дивитиака, о нем говорится в комментариях без упоминания этого звания, но друидом именует его в одном месте Цицерон. По Цезарю, Дивитиак — только благородный, подобно большинству знатных (особенно из эдуев), всецело преданный римскому делу.

Друиды не создали религии кельтов, но дали ей ритуал и теологию. Они не строили храмов, не делали идолов в человеческом образе. Их сборные места находились под открытым небом, на вершинах гор, на лесных полянах. Когда римский полководец Светоний Павлин напал на бретонских друидов в 61 году по P. X., он предал пламени лес, где они совершали свои церемонии. Невольно напрашивается сравнение с древнейшими религиями Европы, не знавшими ни человекоподобных изображений, ни храмов. Пеласгический Зевс царил на высотах; как и кельтский Меркурий.

Без участия друидов не совершалось ни одного священнодействия ни в семье; ни в общине. В их руках было страшное оружие отлучения (которым в Греции и в Риме распоряжалось государство), притом по отношению не только к отдельным лицам, но и целым народам. Это ставило их в положение судей, и юрисдикция их распространилась на область и публичного, и частного права. Здесь галлы исходили из принципа, общего всем первобытным народам. Государство карало покушения на свою неприкосновенность, но только в тех случаях, когда оно оказывалось непосредственно задетым. Воровство, убийство не преследовались. Сторонам предоставлялось регулировать самим отношения, кроме случаев убийства, налагавших обязательство мести на родственников жертвы. Смуты порожденные таким положением вещей, наконец начинают тревожить государственную власть, но она выходит из своей пассивности только наполовину предлагая свое посредничество. Она не будет сама преследовать убийцу, но будет судить его по просьбе преследующих, притом — только тех, которые имеют это право преследования. Такой процесс обыкновенно кончался денежным вознаграждением. Кто не мог платить, подвергался смерти или изгнанию.

Роль, принятая в других местах государством, в Галлии присвоена была духовенством. Галлы помнили время, когда вмешательство жрецов положило конец ужасам частных войн. Они изображали Посидонию в ярких красках драматическую картину того, как друиды бросались в ряды сражающихся, и под влиянием их увещаний оружие выпадало из рук бойцов. Судилище друидов, заседавшее раз в году в стране карнутов, привлекало огромное стечение народа. Они судили дела о наследствах, о собственности, об убийствах, определяли размеры денежных пеней. Племена в случаях споров о границах передавали дела их суду.

Впрочем, вообще в области междуплеменных сношений юрисдикция друидов сделала очень мало, что доказывает вся история Галлии, полная междоусобных войн. Так как она была необязательна, то, вероятно, отдельные государства обращались к ней не всегда, в случаях менее важных, где не были серьезно затронуты их страсти и интересы. Больше значения она имела для частных лиц, хотя и тут не была обязательной. Кроме того, она не имела других принудительных средств кроме отлучения, чтобы добиться исполнения приговора. Правда, это средстве было могущественным; большей силы не имел и средневековый интердикт. Наде заметить еще, что друидический трибунал доступен был только благородным Клиенты и плебеи судились своими патронами.

Друиды представляли всю науку своего времени, им вверялось воспитание юношества. Их знание, столь преувеличенное древними и новыми историками, на деле было очень скромно и не шло далее искусства воздействовать на невидимые силы, склонять их на свою сторону магическими словами, песнями. С этим друиды соединяли некоторые точные знания, полученные со стороны или открытые путем наблюдения, несколько более систематического, сравнительно с обыденным. У них были астрономические знания, служившие для установления календаря и предсказания будущего. Их астрономия, однако, была только сильно развившейся и весьма сложной ветвью авгурального искусства. Хвалились они и врачебным искусством, — чисто знахарского характера, судя по рецептам, сообщаемым Плинием и аквитанцем Марцеллом (IV в. по P. X.).

У галлов сохранялись еще человеческие жертвоприношения — остаток первобытного варварства. Прогрессом здесь было уже то, что боги довольствовались преступниками или военнопленными. Самой обычной была казнь огнем, посвященная богу солнца и совершавшаяся в летнее солнцестояние. Этот жертвенный обряд сохранился, можно сказать, до последних веков; только что людей заменили животные. В Ивановские костры во многих местностях бросали в корзинках кошек, собак, лисиц, волков; присутствие должностных лиц придавало этой церемонии полуофициальный характер. В Париже этот грубый обычай уничтожили при Людовике XIV. Ивовое чучело, которое сжигали в Париже 3-го июля, напоминает колоссальный манекен, в котором когда-то горели человеческие жертвы, посвященные галльскому Молоху.

Выработалось ли у друидов, как уверяли, особое тайное учение? По словам Цезаря, они заставляли учить в своих школах наизусть множество стихов и запрещали записывать их, боясь профанировать излагавшиеся в них истины. Но автор не говорит, чтобы стихи эти заключали что-нибудь другое, кроме сакраментальных неподвижных формул, которые жрецы обыкновенно хранят для себя. Как видно, друиды не делали тайны из своего учения, наоборот, стремились его пропагандировать.

Античные историки особенно подчеркивают у галлов глубокую веру в загробную жизнь. Ею объясняют они их удивительное мужество на войне. Правда, идея бессмертия присуща всей античности, но здесь, в Галлии, проповедь друидов ее привила с особенной силой. Из всех представлений о загробной жизни простейшим и древнейшим является то, согласно которому она продолжается в могиле. Эта мысль — наследие доисторических времен, — ясно выражена в погребальных обрядах галлов. Они погребают с покойником все предметы, которые были дороги ему при жизни. Так их находят в бургундских могилах. На это представление со временем наслоилось другое, не уничтожая его. Друиды, по словам Цезаря, учили, что душа не погибает, а переходит после смерти из одного тела в другое. Вопреки Диодору, эта метампсихоза резко отличается от метампсихозы пифагорейцев, по которой душа переходит только в тела низшей природы, и ей подвергаются только злые, во искупление своих грехов, тогда как добрые парят, как чистые духи, свободные от телесных уз. Учение друидов не содержит ни этой моральной идеи, ни этих спиритуалистических тонкостей. Телесное воскресение есть участь всех, в нем нет ни возвышения, ни падения, ни кары, ни награды. Оно не уничтожает, а продолжает жизнь человеческой личности, — не здесь, а далеко, в таинственных местах, смутно виднеющихся за западным морем. Так искал Одиссей на краю земли луга, усеянные золотоцветом, где блуждают герои. Так Пиндар относил в даль океана счастливые земли — жилище блаженных.

Видение этого заатлантического Элизия постоянно посещало новокельтические расы и дало их литературе одну из ее любимых тем. В самой Галлии оно породило одну из тех легенд, где странно комбинируется реальное и фантастическое. Для жителей Арморики страна мертвых приблизилась и слилась с западным краем Британии. Переезд туда совершался ночью. Перевозчиками были моряки, посвятившие себя этой погребальной миссии. Они вставали при самом легком шорохе и находили на берегу барки, по виду пустые, но погружавшиеся под тяжестью невидимых путников. Сверхъестественная сила помогает усилиям их весел. Расстояние проходится меньше, чем в час. Слышится голос, возглашающий имена вновь прибывающих, и гребцы чувствуют по уменьшившейся тяжести лодок, что их миссия выполнена.

Друиды объясняли происхождение человека так же, как и его конец, исходя из одного принципа: они считали бога смерти (Dispàter) отцом всех кельтов. Это — идея, общая всем мифологиям. В ней выражено впечатление, производимое вечной сменой, чередованием явлений, которое характеризует жизнь природы. Разве день не выходит из ночи и не погружается в нее? Кормилица — земля не является ли могилой всего? Работа, ведущая к разрушению существ, не подготавливает ли их обновление? Не является ли, стало быть, смерть источником жизни, будучи в то же время ее концом?

Миф принял новую форму, вступил в новую фазу, когда галльский Плутон перестал царить над могилами и перебрался вместе с их обитателями за океан. Друиды различали в галльском населении следующие слои: один туземный, другой — пришедший «с отдаленных островов», третий — с берегов Рейна. В этом заключается своеобразное смешение истины и вымысла. В «третьей группе» отразился исторический факт вторжения кельтов в Галлию. Две первые соответствуют двум представлениям о загробной жизни: земля, первое обиталище мертвых, породила из своего лона первых обитателей страны — автохтонов. Элизий океанских островов послал своих обитателей в мир живых. Те же легенды находим мы у ирландцев. И у них мертвые идут за моря, к старой колыбели нации, а, с другой стороны, оттуда вышел Партолон, чья власть сменила власть туземных вождей.

Цезарь упоминает только о друидах. Другие историки — Аммиан Марцеллин, Страбон, Диодор говорят еще об эвбагах, или гадателях, и о поэтах, или бардах. Разница между эвбагами и друидами неясна. Те и другие руководят жертвоприношениями, вопрошают о будущем, исследуют тайны природы. Вероятно, это те же друиды, но высшего ранга. Наоборот, функции бардов ясно определены, но неясно их место в жреческой иерархии. Их имя сохранилось в имени бретонских barz (Бардов). Они были аэдами, труверами этого общества, присяжными истолкователями национальной и религиозной традиции. Они рассказывали о приключениях богов и людей, о славе прошлого и настоящего, о подвигах героев и позоре трусов, аккомпанируя себе на арфе или лире (неокельтич. crotta). Их песни были всегдашним дополнением, украшением и радостью пиров, устраиваемых вождями. Они садились подле них, составляли их свиту, пользовались их милостями. Посидоний изображает униженное положение придворного поэта короля арвернов Луэрна. Навряд ли по этому анекдоту можно судить о положении бардов. Страбон говорит нам, что они были на одном уровне с эвбагами и друидами II, если верить Диодору, помогали им в деле умиротворения враждующих.

К бардам относились с уважением всюду, где только они не исчезли перед римской культурой. Они пользовались важными привилегиями в стране галлов. В Ирландии их искусство перешло к так называемым file (филидам). Наследники друидов в их роли судей, а в роли поэтов — наследники бардов, филиды сберегли и передали нам сокровище кельтской языческой литературы. Они делились на несколько классов, по богатству их знаний и искусства. Члены первого стояли наряду с вождями знати. Они имели право на блестящую свиту и занимали почетное место на пирах — в ограде королевских замков (dunns).

IV. Социальный и политический строй[40]

Римляне начертали неприкрашенный, близкий к истине портрет галлов: храбрость, доходящая до дерзости, открытый ум, общительность, словоохотливость и дар слова, — вот их качества. Наряду с этим — слепая запальчивость, непоследовательность в решениях, недостаток твердости в поступках, крайняя изменчивость, полное отсутствие чувства порядка и дисциплины. Известно, что Галлия в момент столкновения с Римом разъедалась внутренними язвами, которые делали из нее добычу врагов. Большинство перечисленных народцев сперва составляли отдельные государства, которые римляне называли civitates. Какие сложились у них формы частного и публичного права?[41]

Хотя значительная часть земель составляла собственность племени-государства, галлы знали и частную собственность, — семейную или личную, нельзя сказать. Принцип семейной собственности исключает завещания. Цезарь упоминает о спорах из-за наследств, которые разрешались друидами, но ничего не говорит о завещаниях.

Организация семьи была очень крепкой. Отеческая власть покоилась, как заметили сами завоеватели, на тех же принципах, что и в Риме. Отец обладал над детьми правом жизни и смерти. Он держал сыновей вдали от себя, пока они были малы, и позволял им общаться с ним публично только тогда, когда они получали книга вторая, независимая Галлия и римское завоевание

право носить оружие. В Британии Цезарь подметил такой обычай: жители соединялись в группы по 10–12 членов, — часто братья, иногда отцы с сыновьями, и брали жен сообща. Таких браков не знала Галлия, но полигамия допускалась, вероятно, она была роскошью вождей.

Подчинение женщины было полное. Отец семьи имел над ней те же права, что над детьми. Когда умирал важный человек, семейный трибунал, при малейшем подозрении в виновности, подвергал пытке жен покойного. Навряд ли женщины могли входить в друидическое жречество. «Девы острова Сены», «вакханки намнетов», по-видимому, представляют чистую выдумку греков. Гадалки, о которых упоминают в III веке по P. X. под именем друидесс, действовали в области Рейна и связаны с германскими пророчицами. Велледа Тацита жила в Германии, а не в Галлии[42].

В некоторых отношениях, однако, положение женщин представляется довольно благоприятным. По Цезарю, муж не покупал жены, она приносила ему приданое. К нему он прибавлял равную часть из своих средств; это имущество вместе с нараставшим доходом оставалось неприкосновенным и доставалось тому из супругов, кто переживал другого. На каких, однако, условиях могла быть собственницей супруга и вдова? Кельтское право, вытесненное в Галлии римским, продолжает развиваться у островных кельтов, и там, может быть, развивались дальше указанные только что зародыши женского права. Из юридических и литературных документов Ирландии видно, что дочь может наследовать вместо сына, что женщина может быть равна мужчине и возвыситься до положения вождя племенной группы, если ее состояние равно или больше состояния мужа. Как собственница земли, она должна ее защищать, — вот почему в некоторых случаях верховная власть в войне и мире вручается женщинам. Королева Боадиция, которая руководила борьбой с римлянами в 61 году по P. X., не была исключением. Галльская женщина не возвышалась до подобного почета. Однако и она могла быть косвенно влиятельной, о чем свидетельствуют факты заключения браков для укрепления политических союзов.

Галльское общество представляется резко аристократическим. В Галлии, по словам Цезаря, только два класса являлись обладателями власти и почета: друиды и всадники (equites). Друиды не занимают много места в рассказах Цезаря. Всадники фигурируют в них на первом плане. Выразительно само их имя: в Риме, как и в Греции, в феодальном мире, как и в античной общине, конная служба была привилегией богатых и знатных. Первенствующая роль в войске, состояние, рождение обусловливали престиж всадников. Эта немногочисленная знать держала в суровой зависимости низшие классы.

Начало частного покровительства встречается в истории под различными формами и именами, существует в разных обществах, правильно развивающихся или разлагающихся; оно проявляется всегда, когда государственная власть не стоит на высоте задачи, неспособна гарантировать безопасность личности, — потому ли, что она еще непрочна, или потому, что начинает слабеть. Маломощные и бедные теснятся вокруг могущественного и богатого. Они ждут от него защиты и взамен предлагают свою помощь в войне и мире. Нигде, однако, покровительство не играло такой роли, как в Галлии. Оно было самым сильным и самым жизненным из всех учреждений, в некоторых отношениях более жизненным и сильным, нежели само государство. Благородного галла всегда следует представлять себе окруженным множеством людей, подчиненных его патронату в той или иной степени. В самом низу социальной лестницы подчинения стояли рабы. Гельвет Оргеторикс, крупнейший собственник в стране, имел их до десяти тысяч. По этому примеру можно судить о средних и меньших владельцах. Положение рабов слагалось, по-видимому, так же, как и везде в древности: они не служили в армии, кроме исключительных случаев, — и тогда они получали свободу. К такой чрезвычайной мере прибег сенон Драп во время восстания 52 г. Впрочем, рабов освобождали и индивидуально.

Выше рабов стояли амбакты, которых римляне называли клиентами. Лишь немногие из простого народа избежали клиентелы и сохранили независимость. Нужно ли представлять себе таких «свободных» в виде тех авантюристов, которые первыми сбежались на призыв Верцингеторикса? Или, может быть, это были первые элементы начинавшего создаваться среднего класса, обогащавшегося промышленностью и торговлей с началом обмена и прилива чужеземной предприимчивости? Во всяком случае, громадное большинство плебса состояло из клиентов. Три причины, по словам Цезаря, толкали их в клиентелу: притеснения сильных людей, долги и податной гнет. Слово tributa позволяет думать, что речь идет о земельном налоге. В таком случае тут разумеются мелкие собственники, отказавшиеся от права собственности, чтобы не нести связанных с нею тягот. Должники — obaerati, составлявшие довольно. многочисленную категорию среди клиентов, были людьми, закабаленными за неоплаченные ссуды. По-видимому, они попадали в положение, аналогичное положению римских nexi, обязанных работой в пользу заимодавцев. Может быть, они получали взаймы деньги, а скорее всего, — скот и землю. Среди них могли быть такие, которые не имели ничего, кроме того, что получили взаймы. Это были не разоренные собственники, а держатели земли от других, высших. Слово obaerati иногда имеет именно такой смысл у латинских писателей той эпохи. Цезарь говорит, будто патрон пользовался над клиентами теми же правами, что и господин над рабами, однако же он сам различает клиентов и рабов. Очевидно, сходство было не абсолютное.

Клиентела приобретала несколько особый, более высокий характер, когда она заключалась в виду военных обязательств. Это не значит, чтобы клиенты вообще были свободны от воинской службы, но среди них были такие, для которых она являлась специальным ремеслом.

В 56 году до P. X. Красе в походе против аквитанов встретил у сотиатов отряд в шестьсот воинов, которые на языке этого народа назывались soldurii. Эти люди были привязаны к своему вождю обетом, за верность которого ручались боги. Они были беззаветно преданы ему в счастьи и несчастьи, жили от его даров и стояли на положении друзей. Если он умирал, они должны были умертвить себя над его телом. Такая клиентела в форме военного товарищества существовала и у всех иберских народов. Она встречается у германцев, где цезаревых солдуриев напоминают тацитовы comites; она знакома была и галлам. Полибий, описывая нравы цизальпинских кельтов в III веке до P. X., употребляет слова «гетерия» или «товарищество», характеризуя отношения вождя к его свите. То же выражение встречаем в комментариях Цезаря. Тревир Амбиорикс, захваченный в своих владениях римской конницей, спасается благодаря верности своих «товарищей», своих «близких» — comites familiaresque eius. Арверн Литавик после поражения его войска бежит в Герговию, и его сопровождают клиенты, «так как преступно и нечестиво (nefas) покидать патрона в опасности». Все эти клиенты, товарищи, familiares, преданные до смерти, образующие дружину вождя — не держатели его земель, не сельские работники: это воины, которых патрон оплачивает и содержит на свой счет.

Система покровительства является и следствием, и причиной бессилия государства. Неизбежный антагонизм между государством и независимыми патронатными организмами обрекал галльскую civitas на постоянную анархию, на непоправимую слабость.

Civitas — государство, народец, обладала центральным правительством, но не составляла вполне однородного и сплоченного целого. Она включала известное число подразделений, округов, волостей, которые назывались по-латыни pagi (паги) и могли быть довольно обширны: civitas гельветов, равнявшаяся, по крайней мере, двум третям теперешней Швейцарии, насчитывала только 4 пага. Под ними следует разуметь мелкие племена, которые своим соединением создали civitas, но не отказались от всякой самостоятельности, не отрешились вполне от своей племенной индивидуальности. Паги арвернов образовали отдельные отряды в армии Верцингеторикса. Паги моренов разделились по вопросу об отношении к Цезарю: одни отправили послов, чтобы выразить покорность; другие воздержались от этого. Два гельветских пага отделились от тела нации и присоединились к походу кимвров и тевтонов против римлян. Инсубры и вертамакоры считались отделившимися от пагов эдуев и воконсов[43].