Помоги проекту - поделись книгой:
— Кто я, тебе знать не обязательно. — Человек усмехнулся: — Ишь ты, какой племянник нашелся! А вот тебя задержать и отвести куда следует придется.
— За что? — обиженным голосом спросил Андрейка.
— А там узнаешь.
— Где это «там»? — Мальчик смотрел на незнакомца, а сам думал: «Может, он свой, партизан?»
— Там... Где все люди...—уклонился незнакомец от ответа.
— Какие люди? — с детской наивностью спросил мальчик.
Но странный человек ничего не ответил ему.
Где это «там», для Андрейки было загадкой. И такая тоска вдруг взяла его, что хоть плачь. Только увидав, что незнакомец направляется в нужную самому Андрейке сторону, мальчик немного успокоился и послушно пошел за ним.
Не прошли они и трехсот шагов, как незнакомец круто повернул от реки к полю, видневшемуся сквозь негустой кустарник. Река же была в это время для Андрейки путеводной звездой, указывавшей дорогу к дядьке Мартыну. Отойти от нее, потерять из глаз нельзя. И мальчик, поняв это, начал обдумывать, как поступить дальше. Он опять завел разговор с человеком с черной бородой.
— Как вас зовут, дяденька? — будто из простого любопытства, спросил он.
— А тебе зачем?
— Хочу поговорить с вами,— начал хитрить Андрейка,— а даже имени вашего не знаю...
— Ишь ты! Поговорить захотел... О чем же нам с тобой говорить? — не глядя на Андрейку, произнес тот, дотрагиваясь всей пятерней до своей черной бороды.
— Вы же охотник... Много знаете про зверей...
— Смотря про каких,— посмотрел тот с высоты своего роста на мальчика.
Андрейка уже понял, что угодил в руки нехорошего человека, который просто так ни за что его не отпустит. И тогда, если незнакомец надолго задержит его или поведет назад в деревню, может случиться непоправимое. Что будет с мамой? Что будет с дядькой Мартыном? Отгоняя от себя мрачные мысли и опасения, Андрейка опять спросил:
— Я говорю о тех зверях, что в лесах водятся...
Незнакомец еще раз окинул парнишку взглядом и лениво процедил сквозь зубы:
— Не из той ли ты породы?..
Андрейка опешил, но виду не подал, притворившись, что слова охотника принимает за шутку. С самым невинным видом он опять спросил, чтобы оттянуть время и успеть дойти до кустарника.
— Птиц вы, наверно, хорошо знаете, дяденька...— Андрейка запнулся. Ему хотелось назвать «охотника» по имени, но он же не знал, как его зовут.
— Да, полагается дядьке Роману знать птиц по их полету,— загадочно проворчал бородач.
— А влет, дядька Роман, вы их часто бьете? — снова спросил Андрейка и смело посмотрел в глаза «охотнику».
Тот отвернулся, не выдержав наивного, казалось, взгляда Андрейки.
В это время они подходили к густым кустам, за которыми начиналось поле. Андрейка видел, что идут они как раз в противоположную сторону.
Улучив минуту, когда бородач посмотрел в сторону, мальчик метнулся в кусты и, пригибаясь к земле, изо всех сил бросился наутек. Роман обернулся — а мальчика уж и след простыл. Роман постоял, ворча ругательства, да и поплелся своей дорогой.
«Что с Андрейкой? Успеет ли он добежать?»
Эти мысли все время волновали Зинаиду Антоновну. Шагая по дороге, она, как это часто бывает в минуты опасности, успела до мельчайших подробностей продумать всю свою жизнь, все свои поступки. И все же ее не так волновала своя собственная судьба в этой операции, как ближайшее будущее шагающих за нею одиннадцати гитлеровцев. Зинаиде Антоновне казалось, что, уничтожив этих одиннадцать фрицев, она тем самым как бы уничтожит и всю коричневую саранчу, которая топчет родную советскую землю и глумится над всем живым.
Действовала она теперь обдуманно и расчетливо. Прошло время страшных душевных мук, безмерной боли о родных, о сотнях невинных женщин и детей, разбросанных по тяжким дорогам войны. Сердце, успевшее закалиться в борьбе, билось спокойно, и Зинаида Антоновна твердым шагом шла навстречу своему будущему, ведя сквозь кусты и через болото группу гитлеровцев к месту расположения партизанского отряда.
Сделав полукруг по опушке леса и жестами показывая высокому фашисту, что иначе пройти нельзя, Зинаида Антоновна всячески оттягивала минуту приближения к гати. Она глубоко прятала свою тревогу за исход предстоящей встречи с партизанами, и ей удавалось внешне сохранять спокойствие на глазах у фашистов. Высокий гитлеровец начал все чаще переговариваться со своими, время от времени как-то загадочно кивая головой в сторону Зинаиды Антоновны.
Наконец остановились, и гитлеровец приказал женщине присесть, нужно, мол, отдохнуть. Зинаида Антоновна подчинилась, и фашист заговорил:
— Мы расстреляйт вас, если не будет скоро на место...
— Зачем пугать? Надо двигаться, тогда успеем,— Зинаида Антоновна поднялась, всем своим видом показывая, как ей хочется помочь немцам добраться до Кургана.— Мне ведь самой надо к ночи в деревню вернуться.
Высокий гитлеровец, немного понимавший русский язык и потому ставший как бы переводчиком, кивнул головой в знак согласия, однако полный ненависти и подозрения взгляд, который он бросил на проводницу, не сулил ей ничего доброго.
Тронулись дальше. След в след за Зинаидой Антоновной шагали двое приземистых гитлеровцев. Они явно нервничали, как видно предчувствуя опасность, особенно после того, как их старший — этот длинный аист — стал держаться немного в стороне от проводницы, поручив им двоим неусыпное наблюдение за нею.
Изменилось настроение и у Зинаиды Антоновны, и не только потому, что в спину ей все время глядели черные, холодные зрачки автоматов, — приближалось место, где протекала река.
Зинаида Антоновна взяла немного левее, чтобы потом, добравшись до берега реки, пройти по нему еще несколько десятков метров и этим создать впечатление, будто сама она не очень хорошо знает дорогу, а потому и не смогла сразу выйти к реке. Была для этого и еще одна, не менее важная причина: надо было показаться партизанам дядьки Мартына именно с этой стороны. Ведь если с Андрейкой что-нибудь случилось и он не смог доставить письмо, партизаны с того берега все равно заметят и ее, и фашистов, а значит, успеют принять решение — подготовиться к встрече.
Метров за триста от реки под ногами стала хлюпать вода: начиналось болото. Пришлось Зинаиде Антоновне сворачивать с прямого пути, вести гитлеровцев в обход. А тем временем уже начинало смеркаться. До реки оставалось совсем немного. И как ни замедляла проводница шаги, она поняла, что все равно они слишком скоро подойдут к тому месту, где должно свершиться задуманное ею.
«А что, если Андрейка не успел предупредить наших или с ним что-либо случилось? Или вдруг партизан не окажется возле кладок, что тогда делать?»
Ответить себе на эти вопросы Зинаида Антоновна не могла. Да и времени на раздумье не оставалось. Одно было ясно: если план не удастся, придется вести гитлеровцев дальше, на ближайшие хутора. А что тогда будет с нею самой, об этом и подумать страшно...
Когда подошли к месту, где раньше был мост, а теперь остались лишь нетолстые жердины кладок для переправы да бугорок земли перед ними, длинный гитлеровец выскочил вперед и ткнул дулом пистолета в грудь проводницы:
— Стой, рус! Хочешь нас утопить? Болото, река... Никто здесь не ходит!
Зинаида Антоновна спокойно отвела пистолет рукой в сторону и без тени страха или сомнения ответила:
— Остался один километр, не больше. Отсюда рукой подать до местечка Курган.— Она махнула рукой на ту сторону реки: — Там нет никакого болота. А люди по этим кладкам все время ходят. Вы же сами велели вести кратчайшей дорогой.
— А кто мост взорвал? Партизаны? — не унимался долговязый.
— О партизанах я не слыхала, а мост взорвали красноармейцы при отступлении.
Верзила понял смысл ее слов и, о чем-то переговорив со своими солдатами, опять обратился к Зинаиде Антоновне:
— Если там нет Курган,— он махнул пистолетом в сторону густого кустарника, покрывавшего противоположный берег реки,— через полчаса тебе капут... Понимай?
Зинаида Антоновна спокойно кивнула головой:
— Есть там местечко, есть. Надо идти...
Долговязый гитлеровец первым вступил на кладки, приказав проводнице следовать за ним. Остальные фашисты тоже начали двигаться по переправе, и Зинаида Антоновна успела заметить, какими встревоженными и напряженными стали их лица. Все немцы держали оружие наготове.
Трудно найти слова, чтобы передать то, что происходило в эти минуты в душе у Зинаиды Антоновны. Ей представлялась страшная, в мучениях и издевательствах смерть по ту сторону реки. Узнав, что она привела их не в Курган, а совсем в противоположную сторону, к глухим хуторам, что водила несколько часов не случайно, а умышленно, гитлеровцы постараются как следует «отблагодарить» свою проводницу. О, на это они мастера! И одна только мысль немного успокаивала Зинаиду Антоновну: пока доберутся до первого хутора, станет совсем темно и можно будет попытаться убежать. Ведь недаром говорят — в темноте каждый кустик ночевать партизанку пустит.
Но тут же приходили новые, более радостные мысли — об успехе дела, о счастливом окончании задуманного. Не хотелось, совсем не хотелось Зинаиде Антоновне верить в то, что Мартын сейчас спит, не зная о приближении немцев. Нет, не такой он, дядька Мартын...
На этом и оборвались ее мысли: под ногами Зинаида Антоновна увидела знакомый пролом на узких кладках. Ага, значит, как раз середина. Ну, сейчас...
А вокруг стояла удивительная тишина. Послышалось, как под чьим-то сапогом оторвался и булькнул в воду комок засохшей грязи. Тихий этот всплеск нарушил таинственную тишь реки.
Зинаида Антоновна ловко переступила через пролом и приблизилась почти к самой спине верзилы, шагавшего впереди. Тот почему-то замедлил шаги. И в это мгновение грохнуло несколько выстрелов. Сердце Зинаиды Антоновны, истерзанное тяжелым ожиданием и тревогами, едва не разорвалось. Будто сквозь туман, увидала она, как долговязый гитлеровец начал поворачиваться к ней, одновременно поднимая руку с пистолетом. Но ударили новые выстрелы, и фашист полетел в реку. Что происходило позади, Зинаида Антоновна уже не видела...
Роман Томашук ходил все последние дни в хорошем настроении. Очень не терпелось ему поскорее выслужиться перед оккупантами, сообщить им точный адрес партизанского отряда. Вот и повадился Роман к бабушке Василисе: будто о здоровье ее проведать, поговорить о деревенских новостях, а на самом деле — выяснить, не пришел ли домой Андрейка, вырвавшийся из его рук, не вернулась ли его мать, Зинаида Антоновна.
До войны Роман был очень нелюдимым человеком. Работал бондарем, жил на хуторе возле самого леса, в деревню наведывался редко и еще реже вступал в разговоры с односельчанами. Зато после прихода гитлеровцев Томашук неузнаваемо изменился. Всем помнилось недалекое детство этого здоровяка. Отца его во время коллективизации раскулачили и выслали, он так и не вернулся, а Роман, в то время где-то или работавший, или учившийся, через год после раскулачивания приехал в родные места и — теперь это вспомнилось всем, кто знал его,— долго носился с какими-то бумагами, доказывая свои права на отцовское имущество.
Вскоре он женился на девушке из своей же деревни и постепенно начал обзаводиться хозяйством. В тридцать третьем году даже в колхоз вступил, но избу отца, стоявшую на отшибе, возле леса, так и не перевез на колхозную усадьбу. Освоившись, Роман начал заниматься бондарным делом да так и жил, как говорится, полуединоличником: формально — в колхозе, а на деле — у себя дома в лесу...
Направляясь в этот раз к Василисе, Томашук, чтобы не вызывать излишних подозрений у односельчан, оставил ружье, патронташ и охотничью сумку в полицейском участке. В ушах его все еще звучали слова гитлеровского майора, сказанные с глазу на глаз:
«Дело ваше опасное. Но об этом никто не должен знать. Держитесь просто, но как можно хитрее. Вы должны быть и осторожнее и умнее их».
«Их» — значит всех, кто живет в деревне.
Подходя к избе бабушки Василисы, Роман постарался придать своему лицу как можно более спокойное выражение. И шапка, чуть сдвинутая на затылок, и несколько расстегнутых пуговиц на рубашке, и самое лицо его — все как бы говорило: смотрите, какой я простой и хороший человек, душа у меня нараспашку, весь я перед вами, одним словом — свой. И поскольку в чужую душу не залезешь, чужие мысли не подслушаешь, бабушка Василиса не сразу смогла догадаться о настоящей причине появления Романа в ее хате. Только подумала: «Зачастил что-то...»
Переступив порог, Роман отвесил поклон, снял шапку и, скомкав ее в руке, направился к скамье.
— Садись, Матвеич, — пригласила старушка.
— Спасибо, Василиса Васильевна,— поблагодарил гость, незаметно оглядывая все уголки четырехстенной избы.
— Что-то редко вас видно, Матвеич. Или на какую работу нанялись? — первая начала разговор Василиса.
Роман пожаловался, что лесная служба стала сейчас очень опасной. Везде партизаны, а другой, более подходящей работы не найти.
— Почему же вам в город не податься? — спросила старушка.
— Там и без нас народу хватает. Сейчас не в город, а из города в деревню люди норовят уйти.
Сказал это — и всмотрелся в лицо Василисы: вот-вот проговорится старая хоть словом о дочери и внуке, которые тоже пришли из города, а жить с нею не живут.
— Не очень-то уйдешь, когда своих нет никого,— вздохнула хозяйка.
— Это верно, — согласился Томашук, но тут же добавил: — Однако у кого родня есть, так тем лучше в деревне, чем в городе; спокойнее, безопаснее здесь. Все норовят в тихие края, чтобы подальше от дорог.
Василиса хотела было возразить — мол, какой уж тут покой,— но успела заметить, как хитро рыскают по избе глаза Романа, и решила перевести разговор на другое:
— Да, война... Наделала она много беды, как воды в половодье...
И умолкла.
Теряя надежду на то, что старуха проговорится, Роман начал хитрить:
— Беды много, но можно и отогнать ее. Жизнь любит, чтобы ее подслащивали, умело пользовались моментом...
Василиса не возразила, ответила будто невпопад:
— Нам, конечно, теперь не до этого. Лишь бы прожить, проскрипеть. Дров вот не на чем привезти. Хлеба нет. Одна картошка...
Роман молчал. Он понял, что старуха может долго разговаривать с ним, очень долго, но нужного ему так и не скажет. Хитра, ох хитра бабка Василиса, умеет держать язык за зубами!
«Хороша птица, видать по полету»,— со злобой подумал Томашук и встал со скамьи.
— Куда ж ты так быстро, Матвеич? — не глядя на него, спросила хозяйка.
Роман сдержался, хотя его и задело, что старуха даже не смотрит на него.
— Пройдусь к старым знакомым, а к вечеру домой. Худо жить одному,— с ленцой ответил он.
— Нелегко, — согласилась бабка, глянув на него через плечо, и стала складывать посуду в большую миску.
— А где это ваша городская? — неожиданно спросил Роман.
— С этого и разговор бы тебе начинать! — бросив ложки в миску, проворчала старуха.
— А ты не сердись, не о тебе же я знать хочу...
— Известно, что не обо мне. Только зачем у меня тогда спрашивать о том, кого в избе нет?
— А когда Зина дома бывает? — вопросом на вопрос ответил Роман.
— У нее спроси. Откуда мне знать, где вас, молодых, черт носит. И дня в своем доме не посидите...
Сказала и отвернулась от Романа, который так ничего и не понял из разговора с ней. Видно, напрасно ходит он, как тот кот, вокруг да около. И захотелось Томашуку броситься коршуном на Василису, схватить за волосы, повалить на пол и бить, бить чем-нибудь тяжелым. Но стоит ли лезть на рожон?
Роман скомкал шапку и, казалось, готов был швырнуть ею в Василису, но та вдруг повернулась к нему и, словно и не было между ними никакого разговора, торопливо сказала:
— Черт знает, что за напасть эти новые хозяева... Хоть бы ты меня защитил, Роман Матвеевич. Грозились последнюю корову забрать. Что мне тогда делать? Милостыню просить? Или головой в омут...
— Если бы мне с Зиной поговорить, я бы...
Поделиться книгой: