Помоги проекту - поделись книгой:
<…> Жизнь скитальца полна треволнений, лишений и суровых переживаний, но прекрасна дикой свободой и вольным взмахом желаний»[170].
«Люди гибнут за металл и от металла.
Цари людей, сильные мира сего, упившись властью, тешатся новой игрой, мировой бойней, идущей уже третий год.
Смейтесь! Но хорошо смеётся тот, кто смеётся последним, а вы смеётесь в последний раз. Уже тянется наводящая на вас смертельный ужас кроваво-красная рука революции…»[171]
Фраза явно из книги, из какого-то гарибальдийско-народовольческого романа. Видно, много чего успел прочитать девятнадцатилетний мещанин Басманной слободы. Но высшая реальность врывалась в замкнутый мир тетрадных мыслей и чувств. Война.
В 1915 году Железняков достиг призывного возраста. Ко времени призыва он уже не носил матроску: вернулся в Москву, устроился работать слесарем на машиностроительный и снарядный завод Листа за Бутырской Заставой. Но пришлось снова надеть флотскую форму. Молодца призвали на флот и отправили в Кронштадт, в Машинную школу, а оттуда на учебный корабль «Океан», кочегаром.
Оттуда летом 1916 года Железняков бежал. Говоря на языке военного времени – стал дезертиром.
До этого жизнь его шла обычным ходом, со всякими шероховатостями, но в рамках дозволенного. Двадцать один год.
С этого момента – короткая и бурная поэма авантюр, удач, опасностей и провалов, невероятный взлёт, слава и стремительная погибель.
Он пробирается в Москву, оттуда в подмосковный Богородск, потом в Саратов. Со всяческими приключениями, раздобыв фальшивые документы, совершает путь до Новороссийска, вновь устраивается на торговый флот, бороздит Чёрное море на грузопассажирском пароходе «Принцесса Христиана». Это судно – австрийское – было задержано в самом начале войны в порту Таганрога и поставлено под русский флаг. Стало быть, дезертир русского флота укрывается от преследования на трофейном пароходе. Осень 1916 года. На фронте продолжается монотонная, беспощадная, нескончаемая бойня. Но в воздухе ощущается нечто странное, какое-то неизвестной природы тяжкое электричество.
«Всюду растёт произвол, всюду кучки людишек, прикрываясь личиной, именуемой “законом”, грабят, давят, прессуют, осыпают градом глубочайших обид и оскорблений. <…>
…Я верю, – а иначе и жить нет смысла, – что наступит пора, когда человечество, шагая через трупы товарищей и врагов, пройдёт тяжкие испытания и среди смрада, зарева пожаров и разрушений увидит её, всю облитую кроваво-красным светом, великую, единственную и могучую мать – свободу»[172].
Это, конечно, тоже слова из книг. Слишком уж выспренне сказано. Но примечательная гамма: трупы, смрад, зарево пожаров… И вера, именно вера в эту самую, залитую кровавой краской женскую фигуру. Прекрасная дама? Жена, облечённая в Солнце? Великая блудница, сидящая на звере багряном?
Видение – как перед концом света.
«Проходим Сочи, Адлер, Гагры. Чудные, великолепные виды. Вот стоит в зелени белый и чистый на вид Афонский монастырь. Но сколько там грязи и разврата!»[173]
Интересно, откуда он взял, что в стенах Ново-Афонского монастыря царят грязь и разврат? За всю свою к тому времени двадцатиоднолетнюю жизнь он, кажись, не прожил ни одного дня ни в одном монастыре и никогда не бывал в Ново-Афонском. Но вот – впитал кем-то пущенную, почему-то разгулявшуюся по умам лживую выдумку, принял как абсолютную истину, не нуждающуюся даже в проверке. Значит, хотел, страстно, всем сердцем хотел, чтобы именно так оно и было, чтобы в монастырских стенах разгуливал разврат, под церковными сводами звенела ложь и сеялась всяческая мерзость.
Так оно и будет – по его желанию. Осквернённые церкви станут складами и клубами; в монастырях угнездятся профилактории для проституток и сумасшедшие дома. Грязь – а кровь, вытекая из тела, тоже становится грязью – покроет сброшенные с куполов кресты. И человечество, его русская часть, попрёт через трупы товарищей и врагов в бессмысленную и лживую даль – к свободе самоуничтожения.
Анатолий Железняков созрел для действия. Тысячи, сотни тысяч таких, красивых, двадцатидвухлетних, созрели для действия.
Сейчас оно начнётся.
Новый, 1917 год матрос-апокалиптик встретил в Батуме, где, уйдя с «Христианы», устроился мотористом на буксир. Известие об отречении Николая докатилось до Батума 9 марта. Вскоре прилетели и иные ошеломляющие новости. Среди них – благая весть об амнистии. И слухи о массовых убийствах офицеров в Кронштадте и Гельсингфорсе. Свобода показала свой лик.
Когда Железняков появился в Петрограде, в Кронштадте, когда влился в неуёмное красноматросское море, когда примкнул к анархистам – в точности неизвестно. Не раньше апреля, не позднее мая.
А в июне он со своими гранатами – уже вождь анархистов.
VI
Матросские пляски
17 января 1918 года в газете социал-демократов-интернационалистов «Новая жизнь» напечатан очередной публицистический монолог редактора Максима Горького из серии «Несвоевременные мысли». Покупаем свежий экземпляр у мальчишки-газетчика на заснеженном тротуаре Невского проспекта, раскрываем и с дрожью читаем: «Недавно матрос Железняков, переводя свирепые речи своих вождей на простецкий язык человека массы, сказал, что для благополучия русского народа можно убить и миллион людей. Я не считаю это заявление хвастовством. <…> Миллион “свободных граждан” у нас могут убить. И больше могут»[174].
Прошло едва полгода с того дня, когда бывший дезертир Железняков выскочил из безвестности в свет великих событий, – и вот он уже рупор эпохи, толмач-посредник меж трибунно-высокомерной кликой вождей и страшной массой разноликих людей в чёрных бушлатах и серых шинелях.
Один из клики вождей сейчас поведает нам про него интересную историю.
Но прежде попытаемся проследить недолгий путь нашего героя после его исчезновения из камеры Крестов.
О том, как он бежал, была сложена романтическая легенда. В ней фигурирует анархистка Люба Альтшуль, юная еврейка, прекрасная и самоотверженная, как Юдифь. Она проникает в тюрьму, под видом невесты добивается свидания с Железняковым (они познакомились на каком-то митинге; состояли ли в любовной связи – доподлинно неизвестно), передаёт ему подготовленный группой товарищей подарок: пилку в хлебе и револьвер в корзине с фруктами. Ночью он подпиливает решётку, выбирается наружу, перепрыгивает с окна на крышу, с крыши на мостовую, вывихивает ногу, но из последних сил бежит… За ним гонятся… Стрельба… Он перелезает какой-то забор, едва не теряет сознание… Но погоня отстала… К утру его, обессилевшего, находят матросы… Он снова среди своих.
Чушь. Вымысел.
Из Крестов невозможно убежать таким киношным способом. За всю стотридцатилетнюю историю этой знаменитой тюрьмы удались два побега: в 1922 году бандит Лёнька Пантелеев и его «братки» бежали при содействии охраны; в 1969 году заключённый смог улизнуть во время прогулки. Железняков, судя по всему, никакого побега не совершал, а просто был выпущен из тюрьмы товарищами-матросами, или солдатами, или кем-нибудь ещё с мандатом от любого из бесчисленных советов и комитетов. После катастрофы Корнилова в государственных структурах наступил всеобщий развал; из любой тюрьмы можно было вызволить кого угодно, если только написать на бумажке, что он – борец с контрреволюцией. В сентябре – октябре наш герой снова в Кронштадте, в Гельсингфорсе, правда, под выдуманной фамилией Викторовский. Он вместе с Дыбенко участвует в заседаниях Центробалта. Его вроде бы видели среди делегатов II съезда Советов, провозгласившего в ночь с 25 на 26 октября советскую власть.
Дальше – много неясного. Наступило сумбурное время, следы людей, даже ярких, как метеоры, теряются в революционных вихрях. Вроде бы Железняков (после Октября снова под своей фамилией) участвует в бросках матросских отрядов в Москву, в Харьков – устанавливает новую власть. Хотя в это же время он устанавливает новую власть и в Петрограде.
Впрочем, то, что он устанавливает, назвать властью трудно.
Про это, собственно, обещанная история. Рассказчик – Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич, управляющий делами Совета Народных Комиссаров; в сумбурные месяцы между большевистским переворотом и бегством правительства в Москву – председатель Комитета по борьбе с погромами, революционер с двадцатипятилетним стажем, правая рука Ленина.
В своих воспоминаниях, опубликованных в 1930 году и с тех пор в СССР не переиздававшихся, он пишет, что однажды поздно вечером, в двенадцатом часу, в 75-ю комнату Смольного, где пребывал Комитет по борьбе с погромами, явился некий матрос бывшего Гвардейского флотского экипажа. Бонч-Бруевич не называет дату, но из контекста видно, что дело было не ранее декабря 1917 года и не позднее февраля 1918 года, скорее всего, в декабре. Матрос сообщил весьма интересный факт: его товарищи-матросы под влиянием «братков»-анархистов самостийным порядком пошли по улицам расправляться с врагами революции. Несколько часов назад они схватили троих офицеров, привезли в казармы Флотского экипажа и хотят расстрелять. О боевой самодеятельности матросов Бонч-Бруевич тут же доложил Ленину и получил от него указание немедленно ехать в казармы – разобраться, в чём дело. Какой бы призрачной ни была власть народных комиссаров, как бы ни потакали они революционному энтузиазму масс, но пустить на самотёк дело расправы с классовыми врагами, да ещё под носом у правительства, – недопустимо, это равнозначно отказу от власти вообще. Бонч-Бруевич сунул в карман написанное Лениным предписание и в сопровождении трёх надёжных товарищей помчался на автомобиле по тёмным улицам по направлению к Благовещенской площади.
Вскоре комиссары во главе с членом Советского правительства поднимались по ступеням крыльца здания Флотского экипажа. Стоявший у входа как бы на карауле матрос равнодушно пропустил их внутрь, не поинтересовавшись содержанием предъявленного мандата.
Далее надо предоставить слово Бонч-Бруевичу.
«Мы вошли в довольно свободную комнату, всю сплошь беспорядочно заваленную ящиками с ручными гранатами, бомбами, бикфордовым шнуром, ружьями, лентами от пулемётов, ящиками с оружейными патронами. Тут же вперемешку стояло более десятка пулемётов, валялись беспорядочно сложенные ружья, у стены – куча револьверов и около них – груда револьверных патронов. В углу стояли знамёна и длинное чёрное полотно, укреплённое на двух шестах, на котором белыми буквами тянулась бледная надпись: “Да здравствует анархия!”»[175].
Вокруг делегатов Смольного стали собираться люди в бушлатах, как потревоженные осы; разговор сразу пошёл на повышенных тонах. Кто, да зачем, да откуда. Обстановка быстро накалялась.
«В это время, лёгкой походкой, высокий и стройный, подходил ко мне хорошо мне знакомый матрос Железняков, который оказался здесь председателем комитета части. <…>
Я отвёл его в сторону и показал ему предписание Владимира Ильича. Он смутился.
– Вам это известно?
– Да, но откуда вы могли это узнать? Это наша братва балует, говорил им – до добра не доведёт… <…>
Железняков тотчас же послал матросов найти комитетчиков и представителя судебно-следственной части, и мы все вошли в большую залу, где почти посередине тянулись в один ряд длинные столы.
Весть о нашем прибытии разнеслась по экипажу, и со всех сторон стали поодиночке и группами выкатываться матросы, большинство вооружённые револьверами. Громко разговаривая, выкрикивая и насвистывая, двигались они группами по залу. Многие из них были, очевидно, сильно под хмельком. <…>
Я сказал, что надо начинать. Железняков ударил в ладоши и звонко, и отчётливо, и повелительно – он был прирождённым вождём – сказал:
– Товарищи, займите места! (Разговоры прекратились.) Начинается заседание».
Далее разворачивается престранное действо: член правительства пытается судить матросов за самоуправство; матросы ухмыляются и ёрничают; собрание вот-вот превратится то ли в балаган, то ли в митинг, а может, и во что похуже. Наконец приводят арестованных офицеров, дрожащих от страха и холода (их держали, как видно, где-то в подвале или в сарае: «Весь день сидел в холоде, не ел ничего», – стуча зубами, говорит один из них, молодой поручик). Выясняется, понятное дело, что никто ни в чём не виноват, просто попались на глаза матросам, не понравились им – и всё тут. Бонч-Бруевичу удалось-таки уговорить «братков» передать арестованных в Смольный, на чём «заседание» завершилось, и гости в сопровождении хозяев отправились в соседнюю комнату – дискутировать о социализме и анархизме. Дискуссия проходила, однако, в обстановке весьма своеобразной.
«…Тут же сидел полупьяный старший брат Железнякова, гражданский матрос Волжского пароходства, самовольно заделавшийся в матросы корабля “Республика”, носивший какой-то фантастический полуматросский, полуштатский костюм с брюками в высокие сапоги бутылками, – сидел здесь и чертил в воздухе пальцем большие кресты, повторяя одно слово: “Сме-е-е-рть!” и опять крест в воздухе: “Сме-е-е-рть!” и опять крест в воздухе – “Сме-е-е-рть!” и так без конца. <…>
– Смее-е-рть!.. – вопил этот человек с иконописным, худым, тусклым, измождённым лицом.
– Сме-е-е-рть!.. – говорил он, чертя кресты, устремляя в одну точку свои стеклянные, помутнелые глаза, время от времени выпивая из стакана крупными глотками чистый спирт, болезненно каждый раз искажавший его лицо, сжимавшееся судорогой. И он в это время делался ужасен и противен, – столь отвратительна была его больная, полусумасшедшая улыбка искривлённого рта. Он хватался за грудь, как будто бы там что-то жгло, что-то душило его… Глаза его вдруг вспыхивали фосфорическим цветом гнилушки в тёмную ночь в лесу, и он опять чертил кресты в воздухе и повторял заунывным, глухим голосом всё то же одно, излюбленное им, слово:
– Сма-е-е-рть!.. – Сма-е-е-рть!.. – Сма-е-е-рть!»
Жуткое моление накачанного спиртом и наркотиками человека было вскоре дополнено общим действом – плясками, как и положено перед принесением жертв при отправлении кровавого культа.
«Был четвёртый час ночи. Вдруг в комнату полувбежал коренастый, приземистый матрос в круглой матросской шапке с лентами, с широко открытой грудью. Его короткая шея почти сливала кудлатую голову с широкой спиной. Он то и дело хватался за револьвер и словно искал глазами, в кого бы разрядить его. И вдруг остановился посреди комнаты, изогнулся, сразу выпрямился и заплясал матросский танец, широко размахивая ногами, отчего его широкие матросские штаны колебались в такт, как занавески. Другие матросы повскакали с мест и присоединились к нему, выделывая этот вольный танец, сатанинский танец смерти. <…> И каждый из них, а коренастый больше всех и лучше всех, в такт плясу, с чувством злобы и свирепой отчаянности… делали быстрое движение правой рукой, как будто бы кого-то хватая за глотку и душа, и давя, шевелили огромными пальцами сильных рук, душа изо всех сил, с наслаждением, садизмом и издевательством. И когда невидимые жертвы все падали задушенными, – так был типичен и выразителен танец, – они опять неслись в вихре танца, танца смерти, размашисто и вольно выделывая па там, вокруг тех, кто должен был валяться задушенными около их ног. И опять песня смерти, и опять скользящие, за горло хватающие, извивающиеся пальцы, пальцы, душащие живых людей.
– Сма-е-е-рть!.. – Сма-е-е-рть!.. – Сма-е-е-рть!.. – громко и заунывно, чертя кресты в воздухе, вопил тот иконописный, с ликом святого с православной иконы… И он поднялся, и он, шатаясь, подошёл к этим беснующимся и млеющим в танце смерти, и судорожно брался он за свой наган, то оружие, чем приводил он в исполнение свою заветную мечту.
– Сма-е-е-рть!.. – Сма-е-е-рть!.. – Сма-е-е-рть!.. – И он троекратно осенял большим крестом тех, кто замирал в исступлённом кружении.
– Не могу! Не могу! Не могу! Тяжко мне!.. – кричал тот приземистый, и он хватался за грудь, точно стремясь её разодрать, и извивался и изгибался весь, откидывая голову. Короткая шея его и обнажённая волосатая грудь то смертельно бледнели, то вдруг вспыхивали ярко-красным огнём, заливаемые кровью, и кожа его пупырилась и обсыпалась бисером и делалась той, что называют “гусиной кожей”.
– Убить! Надо убить! Кого-нибудь убить!.. – и он искал револьвер, судорожно неверной рукой шаря вокруг пояса.
– Жорж, что ты, с ума сошел?.. – крикнул на него Железняков. – Накачайте его!
И ему дали большой стакан чистого спирта. Он, выпив его одним духом, бросил стакан. Разбилось и зазвенело… Схватился за голову, смертельно бледнея, выпрямился, замолк с открытым ртом и остановившимися глазами; шатнулся, шарахнулся и рухнул на диван, недвижимо, мертвецки пьяный».
Просим прощения за столь обширную цитату. Но сократить её или пересказать своими словами – невозможно.
VII
Под колёсами истории
Что ж, смерть так смерть.
Путь революции – это поиск смерти, чужой и своей собственной, а кто ищет, тот всегда найдёт.
Когда Бонч-Бруевич созерцал матросские пляски в казармах Гвардейского флотского экипажа, Железнякову оставалось жить года примерно полтора, Дальскому – полгода.
Обоих ещё ждали славные дела. О Дальском и его лихих экспроприациях мы уже знаем (не знаем пока, чем они закончились; минуточку терпения). Железнякову выпало совершить историческое деяние: возглавить разгон Учредилки в ночь с 5 на 6 января 1918 года и тем самым поставить точку в краткой повести о русском парламентаризме. Своей фразой про уставший караул он вошёл в сонм творцов гениальнейших афоризмов из истории человечества. Как Юлий Цезарь со своим «пришёл, увидел, победил». Или как Сталин, изрекший: «Лес рубят – щепки летят».
Весну 1918 года, самую, наверно, страшную весну в истории России, оба наших героя встречали окрылённо, ощущая себя на вершине жизненного пути.
С вершин открываются дух захватывающие панорамы прекрасных далей, но зачастую плохо бывает видно то, что находится в десяти шагах.
Весной 1918 года деятельность анархистов вызывала нарастающее раздражение большевистских вождей. Тому было много причин: и неприятие анархистами Брестского мира, и неостановимые экспроприации со стрельбой, вызывающие панику среди обывателей, и тесное единение идейных анархистов с очевидными уголовниками… Но главное: анархисты слишком упоённо дышали воздухом беззаконной воли, в то время как большевики уже собирали камни для строительства нового здания государственного насилия.
«Мы, Русь, – анархисты по натуре, мы жестокое зверьё, в наших жилах всё ещё течёт тёмная и злая рабья кровь»[176], – писал Максим Горький 1 мая 1918 года, в тот день, когда свой классовый праздник впервые государственно отгуливал победивший пролетариат.
За две-три недели до этого в Москве и Петрограде чекистами при содействии красногвардейцев были осуществлены операции по разоружению анархистских групп. В Питере дело обошлось малой кровью. В Москве в ночь с 11 на 12 апреля вокруг некоторых захваченных анархистами особняков развернулись настоящие бои. Мизансцена тут была выстроена куда жёстче, чем десять месяцев назад возле дачи Дурново. Сопротивляющихся не жалели.
«На Поварской улице пришлось взорвать ворота, и только тогда осаждённые сдались и выдали оружие. На Малой Дмитровке анархисты, видимо, знали о предстоящем разоружении и подготовились к обороне: были выставлены пулемёты в окнах и на крышах соседних домов, расставлены часовые и даже поставлено горное орудие. На предложение сдаться раздались ружейные выстрелы, было брошено несколько бомб. После оживлённой перестрелки со стороны анархистов раздался рёв пушки, тогда решено было обстрелять дома, где они засели, артиллерией. Первым же выстрелом было сбито установленное анархистами горное орудие, вторым разбит подъезд дома “Анархия”, – ещё несколько снарядов, и осажденные сдались. В доме “Анархия” найден огромный склад всевозможного оружия от револьверов до горных орудий включительно. В подвале дома обнаружены значительные запасы продовольствия»[177].
«Пол был завален разбитыми бутылками, роскошные потолки изрешечены пулями. Следы крови и человеческих испражнений на обюссонских коврах. Бесценные картины изрезаны саблями. Трупы валялись где кто упал. Среди них были офицеры в гвардейской форме, студенты – двадцатилетние мальчики, и люди, которые, по всей видимости, принадлежали к преступному элементу, выпущенному революцией из тюрем. В роскошной гостиной в доме Грачёва анархистов застигли во время оргии. Длинный стол, за которым происходил пир, был перевёрнут, и разбитые блюда, бокалы, бутылки шампанского представляли собой омерзительные острова в лужах крови и вина. На полу лицом вниз лежала молодая женщина. Петерс перевернул её. Волосы у неё были распущены. Пуля пробила ей затылок, и кровь застыла зловещими пурпурными сгустками. Ей было не больше двадцати лет. Петерс пожал плечами.
– Проститутка, – сказал он, – может быть, для неё это лучше»[178].
Заканчивалась пора матросских плясок. Приближалось время идейного единения, принудительных мобилизаций, правильно организованного государственного террора.
Приближалось, но ещё не наступило.
Дальскому и его приятелю Горбову, задержанным по «опиумному делу», можно сказать, повезло. Их продержали несколько дней под арестом, потом выпустили по требованию анархистской фракции Московского совета. В событиях, связанных с апрельским разоружением анархистов, их участие не отмечено. После 12 апреля большевики постарались помириться с обезвреженными чернознамёнцами. Разрасталась великая смута, судьба Советов висела на волоске. Революционный азарт анархистов был нужен большевикам. Целыми отрядами во главе с вождями они вливались в бурливое войско Советской республики; их чёрные знамёна в пекле Гражданской войны либо сгорали, либо выцветали, превращаясь в красные. Горбов вскоре отправился на фронт и сгинул в одном из бесчисленных водоворотов русской смуты. Дальский остался в Москве.
26 июня того же года в хронике происшествий вечерних московских газет появилось сообщение: известный артист Мамонт Дальский, сорвавшись с подножки трамвая, попал под колёса и был задавлен насмерть. Одни говорили, что он был пьян, другие – что пытался учтиво пропустить даму… Не обошлось и без слухов об убийстве (кто убил? агенты ЧК? свои? – одни вопросы). А. Н. Толстой в «Хождении по мукам» придал ситуации романный оттенок: якобы вёз ворованные брильянты, увидел Дашу, спрыгнул с подножки и погиб…
Тело авантюриста и трагика было доставлено в Петроград и предано земле на Никольском кладбище Александро-Невской лавры, в нескольких десятках шагов от могил Шингарёва и Кокошкина.
Что бы ни произошло, несчастный случай или коварный заговор, гибель Мамонта была неизбежна. Через неделю после его похорон в Москве вспыхнет мятеж левых эсеров, за ним последуют расстрелы, начнётся красный террор… Драматическим любовникам вроде Дальского не останется места на исторической сцене русской революции.
Когда в Питере хоронили Дальского, Железняков во главе отряда балтийских матросов спешил в направлении Дона. В составе дивизии красного командира Киквидзе отряд Железнякова действовал против Донской казачьей армии генерала Краснова. Долго ли и успешно ли – вопрос смутный. Матросы и на фронте хотели оставаться вольными птицами; их блестящеглазому вождю претила мысль о тактике, стратегии и дисциплине. Первый раз он поссорился с красным начальством уже в июле, после того как в Москве был подавлено левоэсеровское выступление. Железняков откровенно симпатизировал левым эсерам, готов был идти свергать большевистский совнарком. Месяцем позже он вступил в отчаянный конфликт с Николаем Подвойским, членом Высшего военного совета, представителем советского главнокомандования на Южном фронте. Суть конфликта описывают по-разному, так что не поймёшь, где правда; но факт, что Подвойский обвинил Железнякова в диверсии, в попытке подрыва его, Подвойского, бронепоезда. Дело дошло до приказа об аресте буйного матроса, и неизвестно, чем бы всё кончилось, если бы Киквидзе не саботировал распоряжения высшего начальства. Железняков бежал, скрывался, был заочно осуждён трибуналом, тут же амнистирован…
В конце 1918 года он уже в Одессе, только что занятой французскими войсками. О том, чем занимался наш неуёмный герой в оккупированном городе, надёжных сведений нет, а есть разные легенды. Вроде бы он с документами на имя Анатолия Эдуардовича Викторса действует в составе красного подполья, ведёт пропаганду среди одесских портовых рабочих и моряков; вроде он с Котовским осуществляет партизанские налёты на штабы и склады интервентов. Что тут правда, что нет – опять же сказать трудно. Во всяком случае, после ухода французов и вступления в Одессу красных весной 1919 года он (вновь под своим именем) оказывается в неожиданной роли председателя профсоюза моряков торгового флота. Но мирная деятельность не по нём. Да и власть в Одессе вот-вот поменяется снова. В мае Железняков во главе бронепоезда «Имени Худякова» отправляется на деникинский фронт.
Летом развернулось генеральное наступление белых от Царицына до Одессы.
2 августа 1919 года в большевистской «Правде» было напечатано краткое сообщение о том, что «в бою с белогвардейскими бандами Деникина на Украинском фронте погиб смертью славных командир бронепоезда имени тов. Худякова известный революционер Железняков Анатолий Григорьевич».
При отступлении красных от Екатеринослава бронепоезд Железнякова оказался отрезан от своих. Командир принял решение пробиваться с боем через станцию Верховцево, занятую белыми войсками Шкуро. На всех парах, ведя огонь из пушек, пулемётов, винтовок, стальной состав промчался мимо станционных построек. Прорыв удался, но в разгар боя казачья пуля ударила в грудь Железнякова, который в это время стрелял по врагу, высунувшись из командирской башенки. Смерть наступила через несколько минут. Это случилось 26 июля 1919 года.
Такова общепринятая версия его гибели. Выдвигались, конечно же, и иные версии. Суть их сводится к тому, что роковая пуля прилетела не снаружи, а изнутри вагона, что легендарный матрос, вольный сокол революционной свободы, был убит по приказу кого-то из большевистских вождей. Доказать или опровергнуть сие невозможно. Однако ж, действительно, с какой стати командир бронепоезда будет в разгар боя, под градом пуль, высовываться чуть ли не по пояс из бронированного вагона? Зачем ему стрелять из нагана, если в это же время ведут огонь пушки и пулемёты? А с другой стороны, чёрт его знает, этого Железнякова. Может быть, охватил его азарт битвы, закипело неугомонное сердце, не выдержал он – и сунулся смерти навстречу…
Тело его было доставлено в Москву. 3 августа 1919 года буревестник анархии был похоронен на Ваганьковском кладбище рядом с могилой комдива Киквидзе, погибшего на полгода раньше.
Круг седьмой
Александра Коллонтай, Павел Дыбенко
Беглецы
I
Видение Серафима
В январе 1918 года в облике Петрограда уже явственно проступали могильные черты. Погода стояла снежная и вьюжная, не особенно морозная. Люди ещё сновали по улицам, перестукивались извозчичьи экипажи, порыкивали автомобили, позванивали трамваи. Местами и временами бывало людно и оживлённо, случались демонстрации с транспарантами и пением песен, случались уличные митинги, даже и со стрельбой. Но на всём лежали сероватые предсмертные тени. Отовсюду наступал хаос. Неубираемый два месяца снег разрастался грязными сугробами вдоль и поперёк улиц. Угасали витрины магазинов. Не горела половина уличных фонарей, и их длинные крючкообразные силуэты темнели по краям тротуаров, как виселицы. Всё меньше оставалось по вечерам освещённых окон, всё больше домов щербато скалилось проёмами без стёкол. Ощущался голод. Движение людей в этом тёмном заснеженном пространстве постепенно утрачивало жизненную упругость и всё больше напоминало копошение личинок в туше павшей лошади.
Утром 13 января послушнику Александро-Невской лавры, имя коего утрачено (назовём его Серафимом), было видение. Он шёл по Старо-Невскому в направлении лавры, крепко прижимая к животу свёрток с десятью картофелинами и парой свёкол – с теми дарами, что ему удалось добыть себе и духовному отцу на пропитание. Он шёл, не особенно оглядываясь по сторонам, – и вдруг услышал трубные звуки, увидел неизречённый свет фар и огненную колесницу, которая неслась прямо на него сквозь снежную крупу. На колеснице восседала жена, одетая в пурпурную одежду с серебристым боа на плечах; в руке её – что-то похожее на чашу. Лик её был красив: мягкие линии подбородка спорили с энергичным разлётом бровей; в глазах – очарование и ярость. За правым её плечом стоял ангел, облачённый в белые одежды, с образом богоматери на персях; за левым плечом – чёрный демон в матросском бушлате, с огненными угольями вместо глаз. Послышалось пение, как хор множества прекрасных детей, – и тут же заглушено было злобной многоголосой матросской матерщиной.
Видение исчезло в зимней пелене, и Серафим не понял его значения.
В тот же день попозже в лаврские ворота въехал, медленно колыхаясь, легковой автомобиль. За ним на нескольких грузовиках следовал отряд вооружённых матросов. Через несколько минут наместник лавры епископ Елисаветградский Прокопий держал в руках бумагу и от волнения с трудом разбирал отпечатанный на машинке текст: «Вследствие постановления народного комиссара о реквизиции всех помещений со всем инвентарём и ценностями, принадлежащих Александро-Невской лавре, настоящим предписывается Вам сдать все имеющиеся у Вас дела по Управлению домами, имуществом и капиталами лавры уполномоченному лицу…» Подпись: «Народный комиссар Коллонтай».
Поделиться книгой: