Помоги проекту - поделись книгой:
Вновь возвращаемся к Дальскому, к его актёрской биографии.
В 1885 году он делает первые шаги на театральной сцене в том же Харькове, где учился и где пытался служить. Вскоре, однако, получает ангажемент в Вильне, становится ведущим актёром труппы. Немудрено: высок, красив, статен, обладает прекрасным голосом; в общем – герой, трагик, романтический персонаж. Года через два-три его заметили и в Москве. В 1899 году известный писатель Пётр Боборыкин организовал приглашение Дальского в московский Новый театр Елизаветы Горевой. Это был переезд навстречу славе. Московские театралы восхитились новым Доном Карлосом в Шиллеровой трагедии, новым Бароном в «Скупом рыцаре». Дальский становится знаменит. Через год – ещё один скачок вверх: Дальский принят в труппу Императорского Александринского театра в Петербурге. Тут – несколько лет успех за успехом. Амплуа: драматический любовник. Роли: Гамлет, Незнамов, Отелло, Карл Моор, Рогожин… Образы трагические, с налётом криминального романтизма.
Слава славой, но ровной, гладкой жизни не получается. В 1900 году из-за конфликта с дирекцией Дальский уволен из труппы. Впоследствии лет пятнадцать выступает в разных антрепризах по всей России – то с успехом, то с провалом. Приобретает известность разгульными похождениями, скандалами, дуэлями, участием в рискованных, а порой и противозаконных финансовых махинациях.
Однако же до революции к суду не привлекался.
Знаком и находится в той или иной степени близости со множеством личностей разного типа и калибра: с писателями Горьким, Алексеем Толстым, Тэффи, с семейством Амфитеатровых; с певцом Шаляпиным, с нефтяным магнатом Манташевым, с табачным королём Бостанжогло, с социалисткой Коллонтай, с анархо-коммунистом Александром Ге (Голдбергом)…
А вот кое-какие свидетельские показания из нашего несуществующего досье.
«Странный он был человек. В нём уживалась масса противоречий в высшей степени крайних. В нём были сильны и добрые начала, к которым временами он сильно тяготел и любил отдаваться им, а наряду с ними – преступная порочность.
Мне известно было, что он вёл самую безалаберную и, даже можно сказать, беспутную и непорядочную жизнь. Был человеком до крайности невыдержанным, заносчивым до грубости, до цинизма. Страстный игрок, неудержимый кутила, имел склонность к авантюризму, вёл какие-то тёмные денежные дела (всегда, между прочим, кончавшиеся крахом), обирал женщин, – и всё это проделывалось им с необычайной лёгкостью, не задаваясь вопросом – честно это или нечестно»[161].
«Человек без всякой системы, без компаса и руля, он платонически любил геометрическую законченность схем, считал себя великим дельцом, жизненным практиком, увлекался бухгалтерскими терминами, с гордостью подчёркивал свою мнимую осведомлённость в банковских операциях, в конторских делах, вдруг надевал на себя маску коммерсанта, “играл американца”, без оглядки выстраивая всё в арифметической последовательности, деля по рубрикам факты, страсти, людей, даже свою ни в какие рамки вообще не укладывающуюся жизнь. <…>
Его романтическая голова горела проектами. Он очень мало понимал в так называемых “делах”, но никогда ещё я не видел человека, который умел бы так внушать веру в свой коммерческий гений, как он»[162].
«Это был человек дикого темперамента, красавец, игрок, расчётливый безумец, опасный, величественный и хитрый. <…> Его встречали в игорных домах в столицах, на юге, в Сибири. Рассказывали о его чудовищных проигрышах. <…>
…Мрачное, точно вылитое из бронзы лицо, на котором страсти и шумно прожитая жизнь, как великий скульптор, отчеканили складки, морщины, решительные линии рта, подбородка и шеи, схваченной мягким, грязным воротничком… <…>
На нём был полувоенный костюм – английский френч, клетчатые с кожей на заду галифе и чёрные сапоги».
В общем, перед нами личность аморальная, но яркая. Талант и порок, расчётливость и безумие сплавлены в один красивый и тяжёлый слиток. О его картёжной игре, о баснословных выигрышах и сказочных проигрышах ходили легенды. Выигрывал миллионы. Как-то раз, говорят, проиграл даже свой талисман, золотую лиру с бриллиантами, которую носил в петлице, – подарок самого Александра Манташева, владыки нефтяной империи. Несмотря на такие проигрыши, его подозревали в картёжных махинациях.
«Пильский рассказывает, что Дальский через анархиста Ге, конечно, близкого к Смольному, сумел купить почти все игральные карты (только что национализированные) и сейчас здорово ими расторговался. Компаньонами его по такой афере были Шаляпин и Коллонтай. Тёплая компания!»[163]
Конечно, сообщение Амфитеатрова-Кадашева, да ещё со слов Пильского (ни тот ни другой – вовсе не эталон правдивости), полного доверия не вызывает, особенно в части привлечения к карточной афере Шаляпина и Коллонтай. К тому же это 1917 год, революция, невозможное становится реальностью. Но то, что Дальский – игрок, игрок страстный, и аферист, способный на шулерство и всякий обман, не вызывает сомнений у большинства свидетелей-мемуаристов.
«Около него появились какие-то люди, вовлекавшие его во всевозможные фантастические аферы, к которым у него всегда была склонность. То у него откуда-то золотые прииски, и он быстро богател, то вдруг опять оказывался на мели и нуждался в каждом рубле»[164].
Отмечены также буйные кутежи Дальского, иногда с непристойными выходками. (Смаковали историю, когда Дальский якобы занимался блудом с девицами лёгкого поведения на клумбах в ресторанном саду, прилюдно, как на сцене. Правда это или нет – не знаем. Но какова репутация!) Отмечены попойки, нередко заканчивавшиеся ссорами. Дело доходило и до дуэлей.
«26 августа в 6 ч. утра состоялась дуэль между известным артистом г. Д. и капитаном С., вернувшимся с Дальнего Востока. Причиной дуэли было столкновение, происшедшее накануне за ужином в Литературно-артистическом клубе. <…> Противники обменялись двумя выстрелами, не кончившимися, к счастью, ни смертью, ни увечьем, и затем, по предложению г. Д., пожали друг другу руки, выразив искреннее сожаление о случившемся столкновении, в котором не было никакой преднамеренности»[165].
«Никакой преднамеренности». Случайно поссорились при всём честном народе чуть не до драки; случайно постреляли друг в друга, пожали друг другу руки и разошлись в отличном настроении.
Заметьте: Дальский – не мальчик, ему без четырёх дней сорок один год.
Такой вот персонаж предстаёт перед внимательным взором чекистов – читателей личного дела.
III
Дух разрушающий
Постепенно имя Дальского обросло скандалёзными легендами, затмившими его театральную славу. А что он сам? Старел, наверно. На шестом десятке как не начать стареть. Он всё заметнее выходил из возраста своих театральных героев. Всё труднее становилось с ролями, всё реже он появлялся на сцене, срывая аплодисменты. Одно утешение оставалось: выигрыши (в картёжной игре, в аферах). И одна надежда: что-нибудь стрясётся такое, что даст ему крылья и волю.
И стряслось: война, за которой маячила тень революции.
Для таких романтических негодяев-героев-смельчаков, покорителей судьбы и женщин, война и смута – наилучшее время. Можно развернуться вовсю.
Война даёт им шанс. Смута их окрыляет.
С началом мировой войны Дальский как будто помолодел, как будто расправил крылья для нового полёта. Благоприятное знамение явилось ему на задымлённом военном небе. Если верить показаниям наших свидетелей, даже в картах к нему повадилась удача.
«Больше всего в жизни он боялся несчастливых примет. Верил в знамения и заклинания, это он-то, мнивший себя геометром и точным умом. И мстительной утехой для него являлось то странное совпадение, что несчастья его врага – России, с которой он был в непримиримой ссоре, совпадали с его личными удачами. <…> Японская война, наша неудача, – и Дальский выигрывает несколько сот тысяч. Вторая война, опять неудачная, вторая революция и опять крах – у Дальского деньги и выигрыши»[166].
Но тут была не корысть, во всяком случае, не только корысть. Тут была идея, великая, как океан, и такая же опасная. Тут явила страсть актёра, теряющего славу и вдруг получившего роль, ту самую, свою, главную и последнюю, всей жизнью оплаченную. Роль вольного ветра, торжествующего демона, вождя и сверхчеловека, которому не писаны никакие законы, для которого нет запретов и границ. Образу нужен антураж; солисту – хор. Что более соответствует типажу героя-любовника смертоносной свободы, нежели массовка стихийного русского анархизма? Дальский становится анархистом.
«Когда началась революция, он появился в Москве. Он почувствовал гигантскую трагическую сцену и захотел сыграть на ней главную роль в новых “Братьях-разбойниках”. Со всей убедительностью гениального актера он заговорил о священной анархии и абсолютной свободе, об условности моральных принципов и праве каждого на всё. Он сеял по Москве возбуждение в умах».
Автор «Хождения по мукам» не совсем точен. Прежде чем появиться в Москве, Дальский начал вписывать своё имя в чёрно-красный узор революции под весенне-солнечным небом Петрограда. Февральская революция, внезапно вспыхнувшие массовые беспорядки, постепенно перерастающие в гигантский социально-политический погром. Дальский сразу же и со всего маху бросается в революционный водоворот. Мы уж не знаем, верить или не верить показаниям ещё одного свидетеля, которые приводим ниже. Свидетель, однако, весьма солидный – солиднее некуда. Бывший жандармский генерал, бывший начальник охраны его императорского величества, уже известный нам по истории Савинкова Александр Иванович Спиридович.
«С утра 2 марта в Царскосельском дворце царила большая тревога. <…> Из Петрограда сообщили, что толпа разгромила и подожгла дом Министра Двора графа Фредерикса, считая, что он немец. Толпой громил руководил красавец артист, любимец провинциальных сцен Мамонт Дальский. Он вдруг сделался анархистом и стал во главе одной из банд. Дальский не стеснялся хвастаться позже, какие вещи он отобрал для себя из квартиры Фредерикса и в их числе громадное чучело медведя, стоявшее при входе. Больную графиню едва спасли и увезли в один из госпиталей»[167].
Спиридович не был очевидцем этого погрома, лично не наблюдал бывшего артиста императорской сцены в роли вождя-экспроприатора. Может быть, история с чучелом медведя – одна из легенд, роившихся вокруг беспокойного Мамонта. Однако то, что имя его вскоре замелькает на страницах анархистских газет, – факт непреложный.
Сразу после свержения монархии повсюду в России стали как грибы расти союзы и группы анархистов.
Некоторые лозунги анархистов 1917–1918 годов:
«Пусть сильнее грянет буря!»
«Долой всю власть во всяком виде!»
«Освобождение рабочих – дело самих рабочих».
«Ни начальства, ни хозяев».
«Дух разрушающий есть дух созидающий».
«Творите анархию!»
«Рабочие! <…> Фабрики, заводы, рудники ваши! <…>
Жильцы! Короли углов! Как крысы вы ютитесь в норах. Коснеющие во мраке, выползайте на свет. Вот дворцы, залитые солнцем – они ваши! <…>
Бедные, голодные, оборванные, босые! Кругом вас всё, а у вас ничего!
Всё принадлежит вам, бедным! Берите!
Всё принадлежит вам, голодным! Насыщайтесь!
Всё принадлежит вам, оборванным! Оденьтесь!
Всё принадлежит вам, босым! Обувайтесь! Творите анархию! <…>
Русский народ! Кому как не тебе, вынесшему на плечах всю тяжесть власти, кому как не тебе стремиться к солнцу безвластия… Ко всему миру иди с открытой душою и с благой вестью о всемирной свободе! <…>
Заключённые, кандальщики, преступники, воры, убийцы, поножовщики, кинжалорезы, отщепенцы общества, парии свободы, пасынки морали, отвергнутые всеми! Восстаньте и поднимитесь! На пиру жизни займите первое место. Вы были последними – станьте первыми. Сыны тёмной ночи, станьте рыцарями светлого дня, дня угнетённых!»[168]
В 20-х числах апреля 1917 года, после опубликования ноты Милюкова о войне до победного конца, по всему Петрограду закипело варево политического кризиса, зачадили очаги уличных митингов – против войны, а вернее, против всякой власти; за то, чтобы бедные брали, голодные насыщались, босые обувались и кто был ничем, тот стал бы всем. Анархисты выбрали местом своих шумных манифестаций просторную Театральную площадь между консерваторией и Мариинским театром. Дальский жил тогда совсем неподалёку, в неказистом, но уютном доме Княжевича, Офицерская улица, 46. (Чуть дальше, на углу Пряжки, – дом, в котором вот уже месяц слушает музыку и шум революции вернувшийся с фронта Александр Блок.) Возможно, эта близость к эпицентру митинговой активности – не надо далеко ходить за разрушительным вдохновением – определила политический выбор Дальского.
Он объявляет себя анархо-коммунистом. Участвует в собраниях, митингах, кутежах и попойках в Москве и Петрограде. Расхаживает при этом в специально сшитом театрально-революционном одеянии: застёгнутый до горла долгополый чёрный сюртук-сутана, огромный красный бант на груди. Даёт концерты, а деньги перечисляет на издание газеты «Буревестник», органа Петроградской федерации анархо-коммунистов. Не чуждается запретных удовольствий. Вино, женщины, наркотики… Неукротимый темперамент заводит его ещё дальше: вместе с товарищами-чернознамёнцами он осуществляет «экспроприации». То есть грабежи, совершаемые под высокоидейными лозунгами всеобщего равенства. По Питеру, по Москве летают рассказы (их правдивость – поди проверь!) о происшествиях такого рода: ночью, в разгар большой карточной игры, в залу Купеческого клуба врывается Дальский с «группой товарищей», все вооружённые до зубов. «Руки вверх! Не двигаться!» Мамонт собирает золото и деньги и уходит, успев выкрикнуть своим, всей России известным актёрским голосом несколько ультрареволюционных лозунгов.
Впрочем, это очень уж театрально. Открещиваясь от слишком явных обвинений, а в то же время искусно подогревая летучие слухи, Дальский опубликовал в питерских газетах открытое письмо, в коем уверял, что он не захватчик и не налётчик, никогда не арестовывался, краденых произведений искусства и прочих награбленных анархистами ценностей на квартире не держит. По решению районного рабоче-солдатского Совета на квартире Дальского народные милиционеры произвели обыск – и ничего не нашли. Об этом тоже было объявлено в газетах. Образ Мамонта Дальского дополнился новыми чертами: он смел, удачлив и неуловим, он близок к новой власти, он всегда выйдет сухим из воды.
В январе 1918 года Мамонта всё же арестовали по личному указанию управляющего делами Совета Народных Комиссаров В. Д. Бонч-Бруевича (почему ближайший помощник Ленина возымел решительную неприязнь к анархистствующей публике – об этом узнаем вскоре). Впрочем, скоро отпустили. В первые месяцы своего существования советская власть была снисходительна к шалостям анархистов. В них видели романтиков революции, пусть увлекающихся, но необходимых союзников в борьбе с буржуазией. И вот, уже в феврале неуёмный Мамонт в Москве во главе отряда анархистов участвует в захвате и разграблении особняка Савёлова. При этом был похищен и впоследствии бесследно исчез архив родословий российского дворянства. А в марте – вершина революционной карьеры Дальского: «опиумное дело». А затем – стремительный и неожиданный финал.
Звезда Дальского клонилась к закату, хотя он (да и никто) об этом ещё не ведал. А в это же время восходила молодая и яркая звезда другого знаменосца анархии – Анатолия Железнякова.
Имя сие явилось из исторического небытия в июне 1917 года. Явилось, как бес из пламени, из дыма двух гранат, взорвавшихся у ограды дачи Дурново, что на Выборгской стороне, в Петрограде.
IV
Гранаты Анатолия Железнякова
Лето 1917 года выдалось жарким по всей России, от Западного фронта до Сибири. Москва и Питер уже в июне изнывали от тридцатиградусного зноя; повсеместно участились пожары; от случайно разбившейся керосиновой лампы полностью выгорел город Барнаул. Огонь революционной стихии охватывал сердца не только пролетариев, но и поэтов. Страдая от духоты во время бесконечных заседаний Чрезвычайной следственной комиссии, секретарь-редактор Александр Блок приходил к убеждению: не судить «бывших» должно, а всем сердцем слушать музыку революции. Этот завет выполнял его «заклятый друг» Андрей Белый: на многолюдных митингах с упоением внимал речам Керенского, а потом выражал свой восторг в причудливых образах танцевальных импровизаций. Спасаясь от жары на подмосковной даче, никому ещё не известный Борис Пастернак неостановимо строчил гениальные стихи, которые составят впоследствии революционную в своей поэтической свободе книгу «Сестра моя жизнь».
В это самое время в Петрограде в здании Первого кадетского корпуса в бывшем Меншиковском дворце проходил генеральный смотр социалистических сил: I Всероссийский съезд Советов рабочих, солдатских и матросских депутатов. Съезд показал: революционный лагерь могуч и набирает силу. И ещё: революционный лагерь расколот на два направления и трещина расширяется стремительно. Настрой одних – удовлетворённость от уже совершившейся революции и страх перед её дальнейшим развитием; источник энергии других – неуёмная жажда новых революционных потрясений.
Осторожные и рассудительные эсеры, меньшевики, народные социалисты уже успели ужаснуться той бездне, которая разверзлась пред ними в дни Февральской революции, мартовских расправ над офицерами в Кронштадте и Гельсингфорсе, апрельских вооружённых манифестаций в столицах и на фронте. Введя своих представителей во Временное правительство, они вступили в политический блок с буржуазией. Войну надо довести до справедливого мира; вопросы о политическом строе, о земле и о собственности вообще отложить до мирного времени и передать на рассмотрение всенародно избранного Учредительного собрания. Хорошая, разумная программа. Беда, однако, в том, что миллионы вооружённых людей не хотели ждать, гнить в окопах, погибать в бесплодных атаках ради государственных (то есть неизвестно чьих) интересов. Пассионарная часть общества искала немедленных и радикальных политических решений. Того же жаждали уголовники, дезертиры, обитатели социального дна: крах существующего порядка открывал перед ними соблазнительную перспективу безнаказанного грабежа. Эти настроения лучше всего улавливали безрассудные буревестники революции: большевики, боевая эсеровская молодёжь и, конечно же, фанатики беспредельной свободы – анархисты.
К этому времени Петроградская федерация анархистов-коммунистов пользовалась уже немалым влиянием – и среди рабочих, более всего на заводах Выборгской стороны, и среди матросов Балтфлота, и в некоторых частях Петроградского гарнизона, особенно в 1-м пулемётном полку. Штаб-квартирой анархо-коммунисты сделали дачу Дурново на Полюстровской набережной: собственность бывшего царского министра была явочным порядком экспроприирована ещё в апреле. Вот там 9 июня состоялась общегородская конференция «чернознамёнцев». Делегаты от почти ста предприятий и воинских частей Петрограда, вдохновляемые революционным нетерпением, приняли решение: идти уничтожать власть, свергать Временное правительство.
Почва для восстания благоприятна: только что «временные» приняли непопулярное среди солдат и матросов решение о наступлении на фронте. Настал час превратить войну империалистическую в войну революционную. Вместо Временного правительства пусть будет Временный революционный комитет. Его состав наскоро сформировали на той же даче. В работе конференции (если выкрикивание лозунгов и произнесение ультрарадикальных речей в прокуренных комнатах можно назвать работой) принял участие кое-кто из большевиков: председатель Выборгского районного комитета РСДРП(б) Лацис, лидер большевистской ячейки 1-го пулемётного полка прапорщик Семашко. Партийная дисциплина была тогда понятием абстрактным, а цели анархо-коммунистической революции – немедленная передача частновладельческой земли крестьянам, заводов рабочим, отмена дисциплины в армии и, конечно же, прекращение империалистической войны – практически совпадали с теми, которые ещё в апреле сформулировал Ленин. Между тем, Ильич, а с ним и руководство ЦК РСДРП(б) вовсе не были в восторге от инициативы товарищей анархистов.
Разница между анархистами и большевиками состояла в том, что первые хотели уничтожать власть, вторые – брать власть. А для этого момент ещё не настал. По таковой причине ленинский ЦК присоединился к решению эсеро-меньшевистского большинства съезда Советов – запретить вооружённые манифестации против Временного правительства. Из Революционного комитета большевикам пришлось выйти. По словам Лациса, узнав об этом, многие большевики Выборгской стороны в гневе рвали свои партбилеты.
На даче Дурново не думали повиноваться и начали формировать свои вооружённые дружины. Видя решимость анархо-коммунистов, съезд Советов постановил: 18 июня поднять массы на демонстрацию в поддержку Временного правительства. Анархисты не дрогнули и двинули на улицы города своих сторонников. 18 июня в противостоящих друг другу демонстрациях участвовало от четырехсот до шестисот тысяч человек. Накануне была сильная гроза, дышать стало малость полегче, но грозовая тревожность носилась в воздухе.
Солдаты, матросы, участники всевозможных красных и чёрных гвардий на все манифестации приходили вооружёнными. Любая случайность могла спровоцировать стрельбу. Палить в своих же товарищей по революционному лагерю в тот день не решились. Но без серьёзного инцидента не обошлось. В разгар демонстраций вооружённая толпа анархистов (около двух тысяч человек), двигаясь с Выборгской стороны к центру, внезапно атаковала городскую тюрьму Кресты. Ядро нападавших составляли бойцы черногвардейской дружины, приведённой из Шлиссельбурга вождём тамошних анархистов Иустином Жуком. Разумеется, в Крестах не было никаких политических заключённых, да и уголовников выпустила на волю Февральская революция. В камерах содержалось лишь небольшое количество хулиганов, грабителей, а также неотличимых от них участников анархистских экспроприаций, задержанных слабосильной городской милицией за последние три месяца. Дружинники Жука объявили их всех без разбора узниками Временного правительства, освободили и повели с собой. Охрана не сопротивлялась.
События этого дня выявили новую движущую силу революции: союз идейных вождей крайне коммунистического толка и криминализованных люмпенских масс. Даже Временное правительство забеспокоилось и предприняло попытку наказать зарвавшихся анархистов. На следующее утро дача Дурново была окружена несколькими ротами солдат Преображенского и Семёновского полков, казачьими сотнями и автомобилями бронедивизиона. Степень управляемости этих войск была невелика. Поэтому руководивший операцией министр юстиции Переверзев вступил с анархистами в переговоры. Требовал одного: выдачи лиц, освобождённых накануне из Крестов.
Быть может, буревестники свободы, поразмыслив, приняли бы ультиматум министра. Но на беду среди осаждённых оказался молодой человек, почти юноша, в рубахе с матросским воротником, в бескозырке, красавец со странным взглядом прозрачно-водянистых и в то же время огненных глаз. Кронштадтские матросы обращались к нему, несмотря на его молодость, уважительно: товарищ Анатолий; за глаза называли Железняком.
Анатолий Железняков.
Под его электризующим влиянием члены Революционного комитета отказались слушать Переверзева. Воры, налётчики, громилы и убийцы – наши братья, они – анархисты в душе, и преступления их – стихийно-революционный ответ на несправедливость буржуазного общества. Как же можно выдать их антинародному правительству?
Своё мнение Железняков подкрепил весомыми аргументами: гранатами. Несколько штук кинул в сторону преображенцев и казаков. Гранаты не причинили никому вреда. Но солдаты, до этого настроенные мирно, рассвирепели. Рванулись вперёд и открыли беспорядочную стрельбу. В три минуты дача была взята штурмом. Не обошлось без жертв: шальная пуля стукнула в голову активиста Петроградской федерации анархо-коммунистов Аснина и тот на месте скончался. Остальные пятьдесят девять человек, находившиеся на даче, сдались.
Победа Временного правительства и эсеро-меньшевистского большинства съезда Советов была эфемерной. Весть о событиях на Полюстровской набережной взбудоражила многочисленных сторонников анархии. Несколько тысяч кронштадтских матросов собралось было идти на Петроград, вызволять «братву» и бить министров-«капиталистов». Рабочие заводов Выборгской стороны устроили прямо на даче Дурново над свежим трупом Аснина нечто вроде гражданской панихиды. Оттуда брожение стало распространяться по заводам и частям гарнизона. Особенно взволновался 1-й пулемётный полк, казармы которого располагались на углу Сампсониевского проспекта и Флюгова переулка (ныне Кантемировская улица). Но к вечеру всё как-то само собой успокоилось. Возможно, потому, что после изнуряющей дневной жары всем захотелось отдохнуть в относительной прохладе.
Арестованные анархисты по большей части были вскоре отпущены. Через две недели в Петрограде разыгралась новая драма: июльский кризис, попытка свержения Временного правительства. Роль заводил играли анархистские лидеры, но Железнякова среди них не было: оставленный под арестом за свои гранаты, он ждал суда. Удержавшееся у власти Временное правительство пыталось показать теперь свою суровость. Суд вынес блестящеглазому матросу громоподобный приговор: четырнадцать лет каторжных работ.
6 сентября имя Железнякова вновь замелькало на полосах газет, зазвучало на митингах.
Он бежал из Крестов.
V
Видение кровавой свободы
Анатолий Железняков явился на свет, когда Мамонт Дальский уже был столичной знаменитостью. Правда, мы не знаем, слыхали ли в семье Железняковых имя первого красавца Александринской сцены. Может быть, и слыхали. Семейство это было вполне обыкновенное, приличное и не без образованности. Отец, Григорий Егорович, православного исповедания, служащий, из отставных унтеров, приписан после военной службы к мещанам московской Басманной слободы, но жительство имел в подмосковной деревне Федоскино. Там 20 апреля 1895 года родилось у него и у его любимой жены Марии Павловны третье дитя: сын Анатолий.
Вот фотографии: Григорий Егорович с Марией Павловной. Красивая пара. Он (сидит) – усатый, высоколобый, ясноглазый, с пышной кудреватой шевелюрой; широкая грудь, военная осанка: видно, что служил в гренадерах. Она (стоит, приобняв мужа за плечи) – стройная, чистая, миловидная. А вот и дети: старшая сестра Александра, брат Николай, лет тринадцати (энергичные брови, оттопыренные уши), а между ними – круглолицый малыш в коротких штанишках и матроске, Анатолий. Милый малыш. Пухлые щёки, коротенький аккуратный носик, ушки торчком, как у старшего брата. Ясный, прямой и открытый взгляд.
Фотография сделана в 1900 году.
Малышу отмерено ещё девятнадцать лет жизни.
Дети осиротеют через два года: отец умрёт внезапно, жить станет ох как трудно. Станут ли сыновья опорой матери? Не похоже. Характеры у обоих беспокойные – по фотографии видно (и младший, Виктор, родившийся незадолго до смерти отца, тоже унаследует это свойство). Вот Александра – та другое дело. Собственно, она вместе с матерью будет тянуть всю семью: мать пойдёт в подёнщицы, стирать и убирать; Александра, окончившая к тому времени гимназию, станет учительницей. Николай после многих скандалов и ссор уйдёт из дому и в Одессе наймётся матросом на торговый пароход. Это всё случится скоро, очень скоро.
Что касается Анатолия, то он окончит церковно-приходскую школу, городское четырёхклассное училище и в пятнадцатилетнем возрасте будет принят на казённое содержание в Лефортовское военно-фельдшерское училище.
А вот другая фотография, 1914 год. Молодой человек в матросской белой рубахе, в тельняшке. Бескозырка сдвинута на затылок. Ноги косолапо расставлены. Руки в брюки. Поза матроса-хулигана. Взгляд жёсткий, почти жестокий, и очень-очень беспокойный. С трудом узнаём в этом лице черты, знакомые по детской фотографии, разве что оттопыренные уши помогают. Анатолий Железняков – матрос-кочегар торгового флота.
Что случилось? Скандал в фельдшерской школе, невыход на торжественное построение по случаю «царского дня», карцер, отчисление. И запись в жандармской справке о неблагонадёжности: «Особых примет нет. Рост – выше среднего. Волосы – тёмные. Глаза – голубые. Увлекается чтением. В училище часто вёл со слушателями неблагопристойные разговоры о семье императорского величества»[169]. После отчисления полтора года проработал помощником аптекаря – и бежал вслед за братом, к морю. Стал моряком. Одну навигацию отходил на пароходе кочегаром.
Мальчик вырос. И в нём выросло из тайно брошенного зерна многошумное древо: ненависть к окружающей действительности.
Опасная особенность, привлёкшая внимание жандармов, – «увлекается чтением» – находит подтверждение в записях матроса Железнякова, сохранившихся в его «памятной тетради». Как и прискорбный факт политической неблагонадёжности. Матрос уже явно увлечён революционными теориями. Откуда только успел набраться! Слова «свобода» и «революция» выведены аккуратным почерком на тетрадных линейках.
«Кто посягает на свободу человека, достоин позора и смерти.
Поделиться книгой: