Помоги проекту - поделись книгой:
Разгром Церкви начался. Операцией руководила женщина – изящная, красивая, с нежным подбородком и яростными бровками над холодными глазами, – в общем, та самая. Народный комиссар общественного призрения, член Всероссийского центрального исполнительного комитета Советов, член ЦК партии большевиков.
Её узрел придуманный нами послушник в своём видении, предрекавшем неслыханные социальные перемены и мятежи.
То была Александра Коллонтай. Ей впоследствии сочинят разные броские прозвания и роли, в коих правда перемешана с вымыслом. Красный дипломат, проповедница свободной любви, борец за равноправие женщин. Революционная валькирия, советская королева Марго, марксистская Геката, коммунистическая Мессалина. В Советской России шептались о её бесчисленных романах в высших коммунистических сферах и о загубленных ею комиссарских судьбах. Разносчики вестей в белоэмигрантских кругах, округлив глаза, рассказывали сказки о роскошных приёмах, якобы устраиваемых ею в советском полпредстве в Норвегии или Швеции, о царицыных драгоценностях, надеваемых ею напоказ всему миру… Самая стойкая из легенд – легенда о стакане воды. Будто бы Коллонтай с революционным пафосом проповедовала, что в коммунистическом обществе совершить половое соитие с кем попало будет так же просто и естественно, как выпить стакан воды.
Всё это к реальности имеет малое отношение. Не было уймы безумных романов, не было императорских ожерелий. И ни в одной из многочисленных статей или записанных речей Коллонтай нет ни слова про стакан воды в вышеупомянутом смысле.
Будущее создают люди всем недовольные, которые всему поперёк. Особи «параллельные», готовые принять заданные правила игры, определяют стиль настоящего момента. Но будущее – в руках поперечных людей. Разрушительное и созидательное начала соединяются в них так же противоречиво и причудливо, как в картинах Филонова или в поэзии футуристов.
Александра Коллонтай – самая поперечная женщина русско-советской истории. Направление её жизненного движения – наперерез. Против воли родителей. Наперекор общественному мнению. Вопреки грозным окрикам сильных мира сего. Вне устоявшихся норм общественного бытия и морали.
Попечительница материнства и разрушительница семьи.
С ангелом во взоре и с демонами на устах.
Дочь царского генерала в красном стане. Из высшего света – в партию большевиков.
II
«Зыбучие тени прошлого»
Среди русских революционеров и бунтарей во все времена было много дворян, даже представителей самой родовитой аристократии. Дворянство являлось самым «бунташным» сословием Российского государства. Дворцовые перевороты осуществлялись под звон дворянских шпаг. Формулы вольнодумства выковывались в кругу Радищева и Новикова, превращались в боевое оружие в руках аристократов-декабристов. Основы теории и практики революционного анархизма и терроризма закладывали столбовые дворяне и дворянки: Михаил Бакунин, Пётр Лавров, князь Пётр Кропоткин, Софья Перовская, Вера Фигнер.
Но золотой век аристократического бунтарства уже уходил в прошлое, когда 19 марта 1872 года в семье родовитого дворянина и примерного служаки Михаила Домонтовича, в Петербурге, в доме 5 по Средней Подьяческой улице, явилась на свет девочка, наречённая Александрой. По-домашнему – Шура, Шурочка. При крещении случилось забавное происшествие. В метрическую книгу её по ошибке записали мальчиком, Александром. Ошибка вскрылась через двадцать один год, когда потребовались документы для венчания. Как будто провидение давало знать: этой девочке предстоит уравнять в правах мужчин и женщин.
Семья Домонтович принадлежала к высшей имперской знати. И всё же это была семья нового типа, как тогда говорили, передовая. Брак родителей будущей поборницы равноправия основывался на двойном мезальянсе. Отец нашей героини, аристократ, гвардеец, был женат на разведённой плебейке.
Домонтовичи с гордостью выращивали своё родословное древо от древнего корня: от святого князя Довмонта, в крещении Тимофея, водившего в XIII столетии псковские рати на ливонских рыцарей. Происхождение от Довмонта – скорее всего, легенда. Домонтовичи – представители той русско-литовской шляхты, которая в конце XV – начале XVI века перешла на службу московскому государю и тем самым обеспечила ему преобладание в борьбе за объединение Руси. За это предки нашей героини получили поместья в черниговском пограничье. И потом три века служили русскому царю без особых карьерных успехов. Только в конце XIX столетия род Домонтовичей пошёл в гору: два его представителя – Шурочкин отец и двоюродный дядя – достигли высших ступеней российской служебной лестницы.
Михаил Алексеевич Домонтович, черниговский помещик и офицер, родился в 1830 году. Так что Шурочка была поздним, следовательно, балованным ребёнком. Окончив Петровско-Полтавский кадетский корпус, Домонтович служил поначалу в лейб-гвардии Гренадерском полку, потом в Генеральном штабе, потом на Кавказе. По возвращении с Кавказа получил полковничьи погоны и должность инспектора Николаевского кавалерийского училища. Взлёту его карьеры помогла русско-турецкая война 1877–1878 годов. Её называли войной за освобождение славян, но не в меньшей степени она была для русской знати войной за обретение чинов и наград. Генерал-майор Домонтович получает высокие назначения: сначала Тырновский губернатор, потом управляющий делами Российской комиссии в Болгарии. После гибели Александра II новая метла (Александр III), сметая в угол выдвиженцев своего отца, вымела было Домонтовича с реальной службы в сверхштатные члены военно-учебного комитета. Но царь сменил гнев на милость: Михаил Алексеевич произведён в генерал-лейтенанты, а затем назначен членом Военного совета. За два года до смерти по милости Николая II он удостаивается производства в генералы от инфантерии. Это высший реально достижимый чин царской армии (выше – фельдмаршал, но этот чин при последнем царе не присваивался). Умер Михаил Алексеевич в 1902 году.
Другой Домонтович, Константин Иванович, двоюродный брат Михаила Алексеевича, тоже совершил карьерный взлёт в благословенные времена Александра II, но не по военной, а по гражданской части, дослужившись до сенатора. Это ступень, равная второму классу Табели о рангах, как и генерал от инфантерии. Бывая постоянно в семье Михаила Алексеевича (собственно, семья эта жила в доме, принадлежащем кузену-сенатору), почтенный Константин Иванович подпал под обаяние молодости: влюбился в падчерицу своего двоюродного брата и, в конце концов, сделал ей предложение. Предложение было принято. Так единоутробная сестра Шурочки Домонтович двадцатилетняя Аделаида Мравинская стала сенаторшей Домонтович. Жених был старше невесты на сорок лет.
Образованный читатель, конечно же, обратил внимание: Мравинская, знакомая фамилия. Первым мужем матери нашей Шуры был военный инженер Константин Мравинский. От этого брака родился сын Александр и две дочери: Аделаида и Евгения. Все они воспитывались в семье Михаила Домонтовича. Сын Александра и племянник нашей героини, Евгений Мравинский, станет впоследствии знаменитым музыкантом, великим дирижёром, царём и богом оркестра Ленинградской филармонии.
Надо сказать, что семейство Домонтовичей было связано со многими известными людьми и родами. К примеру, Георгий Домонтович, брат сенатора, был женат на Наталье Степановне, урождённой Шеншиной, дальней родственнице маститого стихотворца Афанасия Фета и безвестного мальчишки Игоря Лотарёва, который впоследствии станет скандально знаменитым поэтом Игорем Северяниным. Если о знакомстве Домонтовичей-Мравинских с Фетом сведений нет, то Северянин, вкушая горечь послереволюционного нищенства и изгнанничества, в длинной велеречивой поэме «Роса оранжевого часа» будет смаковать детские воспоминания об этом семействе:
И несколько ранее:
Полпред Советской России в Норвегии Александра Коллонтай откликнется на себялюбивые стихотворные излияния Северянина проникновенным письмом в прозе: «Я помню Вас мальчуганом с белым воротничком и недетски печальными глазами. Я помню, с каким теплом Зоечка (старшая сестра Игоря Северянина. –
Прошлое – сметено. Но родственные связи остаются. Упомянутая Северяниным Мравина – вторая единоутробная сестра Шурочки, Женя Мравинская, обладательница прекрасного сопрано и несомненного актёрского таланта. Выбор жизненного пути, сделанный ею, был диаметрально противоположен выбору сестры Аделаиды, но ещё более скандалёзен для своего времени и круга. Евгения выбрала сцену, сделалась знаменитой оперной певицей, примадонной Мариинского театра. Мравина – её сценический псевдоним.
Мать нашей Шуры происходила из совершенно иного круга, откуда ход в великосветские гостиные был заказан. Александра Александровна Домонтович-Мравинская, урождённая Масалина, была дочерью финского крестьянина. Её отец когда-то чуть ли не босиком пришёл на заработки в Питер, выбился в люди, сделался преуспевающим лесопромышленником. Черта прогресса: брак лейб-гвардейца с дочерью «убогого чухонца», даже разбогатевшего, был немыслим в предшествующих поколениях. Согласно семейному преданию, молодой Домонтович обратил внимание на юную красавицу Масалину в театре, где семья лесоторговца абонировала ложу. Но о сватовстве не могло быть и речи. Лишь много лет спустя, уже будучи дворянкой Мравинской, Александра встретила своего Михаила на светском приёме – и в их сердцах, выражаясь языком тогдашних романов, вспыхнуло пламя взаимной страсти. Кончилось дело расторжением первого брака и новым замужеством. История по тем временам трудная, скандальная – незаурядная.
Любопытно вот что. На склоне лет своих Александра Коллонтай написала кое-какие воспоминания. Этим мемуарам свойственна схематичность в описании людей, отсутствие живых подробностей, деталей. Читая их, совершенно невозможно представить себе отца, генерала Домонтовича, – какого роста он был, во что одевался, носил усы и бороду или гладко брился, какую музыку слушал и что предпочитал на завтрак. Так же неуловимы лики сестёр Адели и Жени, брата Александра, тётушек, родственников и знакомых. Единственный персонаж, чей образ ощутимо проступает сквозь бесстрастное повествование о детстве и юности, – мать. Видимо, в её характере и судьбе было нечто слишком близкое, своё, чтобы превратить образ в схему. Умение идти против мнений и обстоятельств? Приглушённое, но непоколебимое бунтарство? Александра Александровна добилась-таки победы в своей семейной жизни, а это, пожалуй, было в тогдашнем обществе не легче, чем её дочери добиться победы в революционной борьбе…
Шурочкин характер складывался под смутный рокот назревающих социальных землетрясений. Их первый признак – появление трещин в фундаменте традиционных сословно-патриархальных семейных отношений.
III
Под игом благополучия
Она стала знаменита в год революции. И позднее слава её (дурная ли, добрая ли) будет, не убывая, расти. О ней напишут мемуары, издадут книги, снимут фильмы. Но увидеть её живую, понять из этих рассказов, каким человеком, какой женщиной она была – как-то не получается. Всюду одни глаголы – «создала», «выступила», «написала» – и никаких прилагательных. Та же, кстати говоря, ситуация, что и в её беллетристической прозе, в повестях и рассказах, которые она пописывала в пред-и послереволюционные годы: персонажи всё время что-то делают, а черт и выражений их лиц не разобрать. Самые простые вопросы: добрая она была или злая, нежная или жестокая, весёлая или меланхоличная – остаются без ответа. Личные дневники и письма мало помогают почувствовать её образ. Тексты деловые, прагматичные, тоже насыщенные глаголами. Маска деятельницы, эмансипированной женщины, у которой нет ни слабостей, ни личной жизни. Исключение – письма к сыну и к ближайшим подругам. Тут, наоборот, избыток уменьшительно-ласкательных суффиксов. Сыну Михаилу, уже взрослому: «Хохлёныш», «Хохлинька», «Мимулёк», «целую мордочку моего Хохлиньки». Подпись: «твоя Муру». Ближайшей подруге-конфидентке Татьяне Щепкиной-Куперник: «Танюсик», «сестричка дорогая», «целую глазки». Тон этот совершенно не меняется с годами: пятидесятилетняя Коллонтай, член ЦК РКП(б), полпред СССР в Норвегии, изъясняется точно так же, как осьмнадцатилетняя барышня. Опять ощущение, что видишь не лицо, а маску.
Трудно понять, какой она была в детстве, в юности. Её детство и юность были предельно благополучными. Любящий отец, умная мать. Обеспеченность, достаток. Блестящий круг общения. Во всём этом – запрограммированность прекрасного будущего и очень мало разнообразия. От её воспоминаний о ранних годах веет умилением и скукой. С одной стороны – далёкое милое детство, с другой – чёрт бы побрал эту добропорядочную жизнь, в которой девочка должна играть с девочками в куклы, потом стать девушкой, научиться ахать, восхищаться, секретничать с подругами и мечтать о молодом офицере, потом выйти замуж, растить детей, таких же благопристойно запрограммированных…
Бунтарская нота изредка прорывается в воспоминаниях. «От тебя всего можно ожидать», – бросает ей мать по поводу некоего семейного конфликта. Значит, в семье у Шурочки уже сложилась репутация своевольно-непредсказуемой личности, которая не хочет быть такой, как положено. Но внешне жизнь протекает в спокойном русле. Отец служит в столице, получает повышения, потом с семьёй едет в Болгарию, в Софию, где его дом становится центром политической, а заодно и светской жизни, в коей участвуют подрастающие дети. Они резвы, милы и привлекательны. Старшие дочери – девицы-красавицы – имеют явный успех у противоположного пола. Младшая – ещё дитя, но и она очаровательна.
Тревожный, но кратковременный период опалы, постигшей генерала Домонтовича по возвращении из Болгарии, сменился вновь годами безмятежности. У дочерей, как и положено, появляются женихи. Подрастает и Шурочка. К ней тоже сватаются. Жизнь предлагает такие выгодные, такие блестящие партии! Молодой Иван Драгомиров – сын генерала от инфантерии, героя русско-турецкой войны; солидный Тутолмин, генерал-инспектор кавалерии… Шура не хочет благополучия. Высокопоставленным женихам – отказ, а сама тем временем сдаёт экзамен на аттестат учительницы народных училищ. Родители переживают, но терпят: сами воспитали в дочери высокие идеалы и стремление к самостоятельности.
(Заметим в скобках: Иван Драгомиров через некоторое время после неудачного сватовства застрелился. Позднейшая легенда связала его самоубийство с трагической любовью к роковой Шуре. Едва ли это так. В те годы среди русской аристократической молодёжи царила мрачно-декадентская мода на самоубийства. Поводов пустить себе пулю в лоб могло быть множество.)
Перед своенравной очаровательницей открывались и более головокружительные перспективы. В 1890 году, как генеральская дочь, достигшая совершеннолетия, Александра была представлена императрице Марии Фёдоровне. На неё обратили благосклонное внимание, стали приглашать на балы в Зимнем дворце. И ей это нравилось. Однажды сидела за одним столом с наследником престола цесаревичем Николаем Александровичем, о чём с трепетом писала в письме к подруге. Цесаревичу было двадцать два года, девице Домонтович – восемнадцать; он был красив и обаятелен, она – резва, умна и очаровательна. Кто знает, случись им свидеться ещё раз-другой, что выросло бы из их знакомства? Но отец-генерал по какой-то служебной надобности был отправлен в Тифлис; там-то и разыгрался первый акт биографической драмы.
Поперечный характер сформировался. Впервые родные ощутили это в полной мере, когда Шурочка наконец всерьёз влюбилась. Её избранником стал молодой военный инженер штабс-капитан Владимир Людвигович Коллонтай, дальний родственник по отцовской линии, красавец («черноусыч, чернобровыч» по Северянину), умница, весельчак и, по понятиям Шурочкиных родителей, голь перекатная. Ни солидного чина, ни состояния, только благородное происхождение от венгерско-польского дворянского рода Колонтари. Его отец к тому же был когда-то сослан в Сибирь за причастность к польскому восстанию и после отбытия ссылки проживал на Кавказе.
О браке не может быть и речи! Шурочку уговаривали одуматься, Владимиру отказали от дома… Но генеральская дочь не зря читала романы Тургенева. Два года прошло в глухой семейной борьбе, и, в конце концов, родительское благословение было получено, а вместе с ним и солидное приданое. В апреле 1893 года, скоро после Пасхи, состоялась свадьба. Шура Домонтович сделалась замужней дамой Александрой Коллонтай. А через год – матерью прехорошенького мальчика Миши, продолжателя славного рода.
Жизнь складывалась прекрасно. Для поперечной личности это значит: надобно эту жизнь беспощадно сломать. Решимость созревала постепенно. Всё-таки нелегко решиться разрушить блаженство любимого мужа, лишить покоя и сна любящих родителей. Для этого надо чем-то увлечься. Александра Коллонтай увлеклась марксизмом.
Марксизм тогда входил в моду среди благовоспитанной интеллигенции. Марксизмом увлекались будущие заклятые враги пролетарской революции: Пётр Струве, Николай Бердяев (опять-таки дворяне, мальчики из хороших семей). Знакомство Александры с марксизмом было следствием её напряжённых поисков выхода из круга благополучно-скучной семейной жизни. Через бывшую свою домашнюю учительницу Марию Страхову (конечно, женщину «передовых», то есть социалистических убеждений) она включается в работу Подвижного музея учебных пособий. Эта общественная организация преследовала благую цель: сбор и распространение наглядных пособий для народных училищ. Прекрасная точка приложения сил для молодой скучающей аристократки. Но в России устроено так: всякая живая общественная инициатива вынуждена осуществляться в глухой борьбе с ленивой и подозрительной государственной властью. Общественные организации, даже самые невинные, обречены вбирать в себя политически оппозиционный элемент. В работе Подвижного музея участвовали Генрих Графтио, Надежда Крупская, Елена Стасова – эти имена станут знаменитыми в революционной России. Коллонтай особенно сдружилась со Стасовой, и это неудивительно: Елена Дмитриевна – человек того же дворянско-интеллигентского круга, что и Александра Михайловна: дочь маститого адвоката Дмитрия Стасова, племянница знаменитого публициста и критика Владимира Стасова, внучка архитектора Василия Стасова. Она ввела Коллонтай в стан складывающейся российской социал-демократии.
В отличие от Струве, Бердяева и многих иных легальных марксистов и социал-демократических доктринёров Александра Коллонтай восприняла учение о социальной революции не отвлечённо-теоретически, а по-женски практически. В своих воспоминаниях (весьма схематичных и по-советски отредактированных, но в некоторых эпизодах искренних) она пишет о том, как с мужем и друзьями поехала в Нарву в 1896 году. Ради любопытства решила посетить крупнейшую фабрику города – Кренгольмскую мануфактуру – и общежитие рабочих.
«На полу среди нар играли, лежали, спали или дрались и плакали маленькие дети под присмотром шестилетней няни. Я обратила внимание на маленького мальчика одного возраста с моим сыном, который лежал очень неподвижно. Когда я нагнулась, чтобы рассмотреть, что с ним, я с ужасом убедилась, что ребёнок мёртв. Маленький покойник среди живых, играющих детей… На мой вопрос, что это значит, шестилетняя няня ответила:
– С ними это бывает, что они помирают среди дня. В шесть часов тётя придёт и его уберёт»[180].
«Одного возраста с моим сыном…»
«С ними это бывает…»
Этот момент стал в жизни Александры Коллонтай переломным. Все долгие поиски своего особенного пути, самоутверждения, жизненного служения сфокусировались в одном видении: маленький мертвец на грязном полу общей комнаты душного полутёмного барака. И вокруг него возятся, кричат, играют похожие на него маленькие живые мертвецы. Сложилось ясное сознание: так жить нельзя. Общество, которое устроено так, не имеет права на существование. Его надо переделать. Этой цели надо посвятить себя целиком.
Если бы Шурочка Коллонтай росла и воспитывалась в той среде, где горела бы хоть искорка живой веры в Бога, она, возможно, стала бы монахиней-подвижницей, сестрой милосердия, создательницей приютов и больниц – русским прообразом матери Терезы. Но в сформировавшем её интеллигентном дворянском мире вера в Бога считалась глупостью и мракобесием, а идолом, которому поклонялись, была идея прогресса. Оставался один путь: радикальное социальное переустройство мира на прогрессивной основе. Революция.
И Коллонтай уходит в революцию.
IV
Цена человека
В 1916 году в издательстве «Жизнь и знание», руководимом нашим знакомцем В. Д. Бонч-Бруевичем, вышла книга Александры Коллонтай «Общество и материнство». Обширное, профессионально выполненное социологическое исследование. Если внимательно прочитать его, станет отчасти понятно, почему в России революция приобрела такой катастрофический размах и характер.
Вот некоторые бесстрастно-объективные данные из этой книги.
Смертность среди детей до одного года в 1901–1908 годах в России составила 27,2 случая на 100 рождений. По этому показателю (как, впрочем, и по рождаемости) Россия занимала первое место в Европе, в разы превосходя весьма в те времена неблагополучные Англию, Францию, Германию, опережая даже экономически отсталые Румынию, Болгарию, Сербию. В этой чёрной статистике лидировали не имперские окраины, а центр. Самые высокие, поистине чудовищные цифры – в Калужской и Вятской губерниях. Здесь из каждой 1000 рождённых родители свезли на погосты соответственно 358 и 356 младенцев до года, а к пяти годам эта убыль составила 476 и 508 маленьких душ. Лишь немного отставали губернии Владимирская, Московская, Костромская. Тут повсеместно почти половина детей умирала, не научившись толком говорить… Причём ситуация была примерно одинакова в больших городах и в захолустных деревушках. В целом по России лишь один из трёх родившихся доживал до взрослых лет.
За этими цифрами – страшный в своей бессмысленности конвейер рождений и смертей. Рождаемость в России тех лет была очень высокой – около 50 рождений на 1000 человек в год. Это значит, что среднестатистическая русская женщина, рожая раз в три-четыре года, произвела на свет шесть – восемь детей. То есть каждый раз выносила, претерпела муки родов, кормила грудью, лелеяла, ночей не спала… И потом оплакала и похоронила одного… второго… третьего… четвёртого… При этом заметим: 90 процентов русских женщин – крестьянки, фабричные работницы, служанки – работали наравне с мужчинами. Никакого отпуска по беременности и родам им не полагалось, а уж об оплате нетрудоспособности нечего и говорить. Родила, за неделю оклемалась – и вперёд, трудиться: в поле, на кухню, за станок…
(Замечу от себя – в скобках. Моя крёстная, окончив после революции медицинский институт, в 1920-х годах работала несколько лет сельским врачом в одном из дальних уездов тогдашней Новгородской губернии. Она рассказывала: её пациентками были в основном женщины с тяжелейшими, глубоко запущенными женскими болезнями. Причина – постоянные роды без медицинской помощи и тяжёлый физический труд: пахать землю, колоть дрова, носить воду, ходить за скотиной… К сорока годам это были уже старухи.)
Не менее красочны и другие цифры, приводимые в книге Коллонтай. На одного врача в сельском округе России в среднем приходится 6500 человек (в Англии – 1700). На 4000 женщин – одна дипломированная акушерка. Даже в самых развитых губерниях – Московской и Петербургской – только 9–12 процентов рожениц пользуются услугами акушерок. В Новосильском уезде Тульской губернии из 8722 родов лишь 100 проходили при акушерской помощи; в Костромской губернии из 7150 – 321. Это неудивительно: расходы на санитарно-гигиенические нужды составили в один из годов: в Малоярославецком уезде – 8 рублей 50 копеек; в Обояньском уезде – 23 рубля, в Лохвицком уезде – 6 рублей.
Ничуть не лучше, а, скорее, хуже обстояло дело в промышленных городах. Сейчас нам очень любят рассказывать трогательные истории о том, как в дореволюционной России предприниматели заботились о своих рабочих – прямо как отцы родные. Строили им больницы, открывали школы… На заводе «Треугольник» в Петербурге (крупнейшем в России предприятии по производству резины) условия труда в 1908 году были таковы, что около половины работниц рождали мёртвых детей. А родившиеся живыми младенцы часто умирали от голода, потому что материнское молоко, насыщенное вредными веществами, вызывало у них систематическую рвоту. А эта фабрика ещё считалось хорошей, передовой.
Что всё это значит? Это значит, что женщина в дореволюционной России жила в условиях постоянной физической опасности и систематического унижения. Женщина – не человек, а материал и механизм. Причём недорогой, испортить не жалко. Но женщина – это мать, и Сын Божий, Христос, рождён женщиной. Если в России не ценилось материнство, то, значит, в России вообще человек, душа живая, не являлся ценностью. Две трети рождённых можно было выбросить на кладбищенскую свалку, как мусор. Да, здесь открывается великая историческая тайна о России. Человек не ценен. В этом и ни в чём другом причина огромных потерь русской армии в окопах Первой мировой войны, массовых убийств времён Гражданской войны, голодомора, сталинских репрессий и ни с чем не сравнимых жертв, понесённых в Великой Отечественной войне. В России людей не жалко. Бабы новых нарожают.
Но эти беды не были ещё ведомы Александре Коллонтай, когда она впервые осознала невозможность жизни в таких условиях. В её социальной среде – образованной и обеспеченной, составлявшей, правда, лишь 1–2 процента населения страны – материнство и детство были сравнительно неплохо обустроены. Платой за благополучие было, однако, отсутствие свободы жизненного выбора. Хозяйка при муже, мать при детях – вот две допустимые женские роли. Всё остальное, всякое проявление свободы, самостоятельности в общественной деятельности, в образе мыслей, в любви, – осмеивается или осуждается. Женщина в обеспеченной семье – чижик в клетке. Первым следствием пережитого Александрой перелома становится её уход из семьи.
Странность, кажущаяся необъяснимость этого поступка заключалась в том, что поперечная Александра вовсе не разлюбила мужа, не бросила сына. И с мужем, и с сыном у неё сохранялись тёплые, даже нежные отношения. В 1914 году в письме к сыну она с негодованием пишет о каких-то недоброжелателях старшего Коллонтая (к тому времени уже генерала): «Папина честность и благородство им – бельмо в глазу». В 1917 году, перед возвращением в охваченную революционной горячкой Россию, беспокоится о здоровье Владимира Людвиговича, с которым за год до этого наконец официально оформила развод. Впоследствии, после его смерти (он умер в том же 1917 году), она возьмёт на себя заботу о его второй жене Марии Ипатьевне, устроит её секретаршей в полпредство СССР в Норвегии, поможет выйти замуж за норвежца и навсегда остаться в этой благополучной стране. О сыне Михаиле будет заботиться до самой своей смерти. Его тоже устроит на хорошую работу: в наркомат внешней торговли. Её уход из семьи в 1898 году был подобен уходу праведницы в монастырь: не от скуки и не за лучшей долей, а по великому призванию, которому невозможно сопротивляться.
Тут я должен разочаровать читателя, по крайней мере, того, который ждёт рассказа о бурных романах поборницы «свободной любви». Дело в том, что рассказывать-то особенно нечего. Конечно, после странного полурасставания с мужем у неё были влюблённости и связи. Не больше, впрочем, и не меньше, чем у всякой самостоятельной женщины, не лишённой темперамента и привлекательности. Надо сказать, что Александра Михайловна никогда – ни в письмах, ни в дневниках, ни в мемуарах, ни в частных разговорах – не распространялась на эту тему. Копаться в её отношениях с мужчинами бестактно и неинтересно. Исключение составляет история её «коммунистического брака» с Павлом Дыбенко, ставшая неотъемлемой частью русской революционной эпопеи. Об этом речь впереди.
Кое-как объяснившись с отцом и с мужем, она уезжает в Европу – учиться. В Цюрихе слушает лекции профессора Гергхера, специалиста по рабочему вопросу, марксиста с бернштейнианским уклоном. Потом едет в Англию, знакомится и спорит с вождями тред-юнионистского движения. Вернувшись в 1899 году в Россию, общается и конфликтует со столпами русского марксизма. В это же время в леворадикальной печати появляются её статьи на социально-экономические темы. В 1901–1903 годах – опять по Европам: Германия, Франция, Швейцария, Бельгия… Знакомства среди высшей элиты социал-демократии: Карл Каутский, супруги Лафарг, Плеханов. Постепенно она проникается утопической уверенностью: изменить женскую долю к лучшему можно только в социалистическом обществе, где каждый каждому – друг, товарищ и брат, где государство, утратив функции насилия и принуждения, сохранится лишь как инструмент всеобщей взаимопомощи. Об этом пишет статьи и книги, которые приносят ей известность в кругу социалистов. Вернувшись в Петербург, ведёт пропаганду равенства и братства в воскресной школе для рабочих и работниц за Невской Заставой.
1905 год. 9 января. Кровавое воскресенье. Вместе со своими рабочими Коллонтай участвует в роковом шествии, расстрелянном солдатами и растоптанном казаками. В этот же день в России начинается революция. Александра со всей страстью бросается в революционное море. В апреле 1905 года в качестве представительницы социал-демократии выступает на первом в России общеженском митинге в зале Тенишевского училища. В октябре включается в работу Петербургского совета рабочих депутатов. На первом его заседании в стенах Технологического института знакомится с Троцким. Ведёт агитацию на фабриках и заводах. Создаёт женские рабочие организации. Заседает в Петербургском комитете РСДРП, не примыкая ни к большевикам, ни к меньшевикам, гнёт свою линию. Ещё одно знакомство этого времени – Ленин (до этого знали друг друга заочно, по печатным работам). В 1906 году редактирует «Рабочий ежегодник» (вышел только один номер) со статьями Луначарского, Мартова и других. Едет в Германию, в Мангейм, на конференцию германской социал-демократической партии; в следующем году – в Штутгарт на международную конференцию женщин-социалисток. Пытается, правда, безуспешно, создать женскую организацию в составе РСДРП. В Петербурге, на Лиговке, организует «Общество взаимопомощи работниц» – нечто вроде женского политического клуба. Борется с буржуазными «равноправками» (русская версия тогдашнего феминизма). Участвует в подготовке Всероссийского женского съезда. Пишет статьи о женском вопросе. Перечислить всё, чем она успевает заниматься в эти три бурных года, – невозможно. Но революционный вихрь затихает. Коллонтай грозит арест. Она переходит на нелегальное положение. 13 декабря 1908 года, так и не произнеся заготовленный для женского съезда доклад, по поддельным документам она уезжает за границу.
Восемь лет эмиграции наполнены переездами из страны в страну, писанием статей и книг, участием во всевозможных конференциях и конгрессах социалистов, новыми знакомствами (Клара Цеткин, Карл Либкнехт), увлечениями и ссорами. Поперечный характер сказывается и тут: дружба с немецкими социал-демократами переходит в конфликт из-за нелицеприятных высказываний о них в её книге «По рабочей Европе» и заканчивается полным разрывом в первые недели мировой войны. С русскими эмигрантами – большевиками и меньшевиками – тоже сложные отношения. Начавшаяся мировая война сближает её с большевиками. Как и Ленин, Коллонтай не приемлет социал-патриотизма и оборончества. Она убеждена: империалистическая бойня – пролог социальной революции.
И вот – началось: март 1917 года, в России свергнута монархия! Эта весть застаёт Александру Михайловну в Норвегии. 5 марта – известие о политической амнистии. Получив от шведских властей разрешение на транзитный проезд, Коллонтай отправляется на родину. 19 марта она уже в бушующем Петрограде.
V
Барышня и хулиган
Гигантские социальные потрясения, мятежи, революции, смуты несут страх и гибель обыкновенным смертным. Но есть категория людей – тех самых, поперечных, – которые только в таких смертоносных вихрях могут окончательно состояться, обрести себя. Таковы Ленин и Троцкий, Железняков и Савинков, Дыбенко и Коллонтай… Их можно осуждать и ненавидеть, но без них немыслим исторический процесс. Кто бы помнил сегодня о нашей героине, если бы не 1917 год? Десяток-другой узких специалистов, историков и социологов. Но грянула буря – и Александра Михайловна оказалась на гребне всесокрушающей революционной волны.
В Петрограде нескончаемой чередой идут митинги, демонстрации, собрания, конференции, съезды и снова митинги. Коллонтай в идейном хаосе первых дней революции делает главный выбор: присоединяется к большевикам. Единственная женщина – член исполкома Петро-совета, она выступает на десятках митингов, руководит всеобщей стачкой прачек, проводит общегородской митинг работниц в цирке Чинизелли, организует грандиозную демонстрацию солдатских жён на Невском проспекте. 4 апреля чуть ли не одна из всего Петросовета поддерживает тезисы Ленина «О задачах пролетариата в данной революции»: «Никакой поддержки временному правительству!», «Вся власть Советам!», «Мир без аннексий и контрибуций!», «Экспроприация частной собственности»… Всё это казалось обывателю утопической болтовнёй. На следующий день ресторанные куплетисты уже пели:
По поручению ЦК большевиков она едет в Гельсингфорс, где находилась главная база Балтийского флота. Её задача – агитировать матросов против политики Временного правительства, против «Займа свободы», против войны. Там 28 апреля она знакомится с только что избранным председателем Центрального комитета матросов Балтийского флота (Центробалт) Павлом Дыбенко. В её дневнике появляется запись: «Заседание в Александровском театре. Выступал представитель Центробалта – Дыбенко, большевик… Дыбенко – это душа Центробалта, крепкий и волевой. Оборонцы его боятся»[181].
Есть неразрывные связи. Как и почему они возникают – бог знает. В жизни Александры Михайловны было несколько мужчин, с которыми долго длилась влюблённость, с которыми получалось нечто вроде сожительства. Но неразрывной (даже и после смерти) оказалась связь с Дыбенко. В жизни-то связь недолгая: всего четыре с половиной года, и то с перерывами.
И кто он, этот Дыбенко, – драчун, крикун и неуч? Что за странный выбор!
Если поставить задачу: отыскать бо́льшую противоположность Коллонтай, чем Дыбенко… – не получится. Контраст во всём: во внешности, в характере, в воспитании, в чертах биографии, наконец, в возрасте.
Дыбенко Павел Ефимович родился 16 февраля 1889 года в селе Людков Черниговской губернии (сейчас это окраина города Новозыбкова Брянской области) в многодетной крестьянской семье. Существует его автобиография; она написана в советское время и весьма приукрашена в коммунистическом духе. Автор приписывает себе почётное бедняцкое происхождение, но по многим косвенным данным видно, что семья Дыбенко была материально устойчивой, середняцкой. Из деревни ушёл рано: учился в городском четырёхклассном училище. Школу не окончил, был отчислен, устроился служить в Новоалександровске в казначействе; оттуда выгнан. В автобиографии объясняет: отчислен и выгнан за революционную деятельность. Сие не подтверждается фактами. Вероятно, причина в ином: характер имел неуживчивый и буйный. Любил выпить и подраться. Физически был крепок; рост немного выше среднего: 2 аршина 7 и 4/7 вершка (176 см); в плечах широк, силён – лучше сказать, могуч. Внешность Дыбенко впоследствии так опишет Фёдор Раскольников, его друг и соперник в политике и в любви: «В полной пропорции с богатырским сложением он обладал массивными руками, ногами, словно вылитыми из чугуна. Впечатление дополнялось большой головой с крупными, глубоко вырубленными чертами смуглого лица с густой курчавой бородой и вьющимися усами»[182].
Молодой силач перебрался в Ригу, устроился работать грузчиком в порту; параллельно – на курсы электромехаников. Двадцать один год – призывной возраст. Но тягот службы нести не хотел, от призыва скрывался, был сыскан, арестован, направлен на Балтийский флот, в штрафную команду. По отбытии наказания переведён на линкор «Павел Первый». Тут спелся с матросами-большевиками. В автобиографии выставляет себя как организатора восстания на линкоре в 1912 году. Документами эта героическая версия не подтверждается. В тот год лишь двое матросов из команды «Павла Первого» – Ховрин и Марусев – были арестованы «за организацию незаконной сходки»; Дыбенко взысканиям не подвергался. О его революционной деятельности в этот период надёжных свидетельств нет – есть ненадёжные, из автобиографии. Зато имеются свидетельства иного рода (правда, тоже весьма сомнительные). Интересно сопоставить те и другие.
«Втихомолку; забившись в кочегарку, мы повторяли:
– Эти аресты для нас – хороший урок. Мы будем более осторожны, более опытны. Научимся, как нужно скрывать подготовку восстания от шпиков. <…> На палубе с ехидной улыбкой, пронизывающе впиваясь взглядом в лица, встретил нас вахтенный лейтенант Ланге. Только потом, когда не только издали и не только из разговоров о “Павле”, а когда изучили все его уголки, узнали, что такое лейтенант Ланге, капитан 1 ранга Небольсин – командир корабля, лейтенанты Дитерихс, Попов и целая свора матросов-шпиков: Купцов, Шмелев, писарь Жилин, кондуктор Огневский, Стариченко и др. Февральская революция никого из них не пощадила. Они первые расплатились за произвол и издевательства»[183].
«Дыбенко показал, что в мае 1915 года, когда он работал в машинном отделении корабля “Император Павел I”, у него была обнаружена нелегальная литература и он был арестован. На допросах ему было сделано предложение офицером Ланге сотрудничать в охранном отделении. <…> Дыбенко на предложение жандармского офицера ответил согласием. <…> По заданию охранки он вёл наблюдения за революционными матросами корабля “Император Павел I” Ховриным и Марусиным (так в источнике. –
Близился срок демобилизации, и отправился бы наш герой с дредноута «на гражданку», водку пить и драться с мастеровыми… Но тут – мировая война. Балтийский флот в войне вёл себя пассивно, линкоры стояли на главной базе в Гельсингфорсе, потому и матрос Павел Дыбенко до осени 1917 года в боевых действиях не участвовал. А в трюмах линкоров тем временем нарастало давление революционного пара. Назревал взрыв, хотя наверху, на палубах и на мостиках, об этом догадывались немногие.
Степень вовлечённости матроса Дыбенко в подпольную революционную деятельность и в этот период неясна. На страницах его мемуаров и на листах его же расстрельного дела 1938 года ситуация опять обрисовывается по-разному. Ни тому ни другому источнику верить нельзя.
«…На дредноуте “Гангут” вспыхнуло восстание. <…> В ночь на 18 ноября на броненосце “Император Павел I” по инициативе товарища Марусева и моей было созвано собрание в броневой палубе всех активных работников среди моряков. <…> Моё предложение – немедленно приступить к активным действиям, уничтожить офицерский состав и поднять всеобщее восстание – было большинством отвергнуто. Принято предложение товарища Марусева: выждать, установив тесный контакт с Кронштадтом и петроградскими организациями. <…> Однако уже к вечеру 19 ноября повстанцы на “Гангуте” были арестованы и под усиленным конвоем жандармов отправлены на берег. Ждали арестов и на других кораблях. У нас на корабле было арестовано только два человека – Марусев и Ховрин»[185].
«В ноябре 1915 года Дыбенко выдал охранке планы организации большевиков во флоте по подготовке восстания на линейном корабле “Севастополь”, им же выданы организаторы этого восстания Полухин, Ховрин и Сладков»[186].
В 1916 году, когда немцы прорвали фронт на Рижском направлении, командование флота сформировало соединения из моряков для ликвидации прорыва. Тут Дыбенко уже явно проявил себя: взбунтовал сотню-другую «братишек», склонил их к невыполнению приказа (а может быть, выполнял задание по выявлению смутьянов?). От сурового наказания укрылся в госпитале (или помогли ему укрыться его секретные начальники?). Выписан, отбыл сорок дней на «губе» и вернулся в строй: на главную базу флота в Гельсингфорс (Хельсинки).
Итак, кто же перед нами? Малограмотный деревенский парень, портовый грузчик, матрос-машинист, хулиган, бунтарь, а возможно, и провокатор.
Такая фигура просто не могла появиться рядом с Коллонтай, и даже приблизиться к ней на расстояние ружейного выстрела.
Не могла бы – если бы не революция.
VI
Любовь под гомон бунта
И вот семнадцатый год.
В ключевых эпических событиях этого года, первого в цепи годов великих и страшных, Дыбенко непосредственно не участвовал. В феврале оказался в Петрограде случайно и был захвачен революционной стихией врасплох, как все. Во время июльского анархо-коммунистического мятежа и в судьбоносные дни Октябрьской революции пребывал в Гельсингфорсе. Так незаметно в судьбе двадцативосьмилетнего матроса наступил великий перелом. Взлёт.
В воспоминаниях, написанных лет через пятнадцать, Дыбенко утверждал, что, прибыв 5 марта на главную базу флота из охваченного сумасшедшим революционным циклоном Петрограда, он привёз с собой текст «Приказа № 1 Петросовета по армии и флоту». Так это или не так – теперь сказать трудно. Содержание приказа, датированного 1 марта, стало известно в Гельсингфорсе уже на следующий день. Главное в нём – предписание избирать в частях, соединениях армии и на кораблях флота Советы солдатских и матросских депутатов. Советам утверждать или отменять приказы командования, отстранять или избирать командиров. Поняли и стали действовать.
В Кронштадте 1 марта толпа матросов расправилась с адмиралами Виреном и Бутаковым; были убиты десятки офицеров. 3 марта в Гельсингфорсе на «Павле Первом» вспыхнул бунт. Одним из первых прикончили лейтенанта Ланге, лично знавшего секретных агентов в матросской среде (это он, по версии следствия НКВД 1938 года, завербовал Дыбенко). Смертельно ранен был адмирал Небольсин (это он в мае 1905-го вывел из Цусимской бойни и спас для будущей революционной легенды крейсер «Аврору»). 4 марта, как собаку, у стенки матросы пристрелили командующего Балтийским флотом адмирала Непенина.
Поделиться книгой: