Помоги проекту - поделись книгой:
1. Имеются организации по городам.
<…> Я – своё мнение. Будет вести переговоры с Клецандой, Максой[144].
Я ему, чтобы А. Скупать хлеб, чтобы не достался немцам. Мануфактурой! Значит, японцы.
Б. В случае чего “Хлебный террор”.
В. Политтеррор?
<…> Я могу предоставить некоторые финсредства – пишу, чтобы Клецанда дал 200 000 рублей…»[145]
Из этих не вполне ясных записей следует, что непосредственно над головой большевистского руководителя Советов между Савинковым и Масариком вёлся разговор об уничтожении этих самых большевистских Советов. У кого имеются организации по городам? Ясное дело, у Савинкова и его соратников (это и есть «Союз защиты Родины и Свободы»; интересно, все ли его участники знали таковое название?). О чём пойдут переговоры с Клецандой? О вооружённой поддержке, которую могут оказать чехословаки действиям савинковской организации. А с Максой? О дипломатической и финансовой поддержке со стороны Антанты. Самое же главное – в конце записей: террор и его финансирование.
Всё как когда-то. Возвращение к подпольным и террористическим методам борьбы.
Однако в 1904–1906 годах борьба велась против сильного, могучего государства, против его многосложной, изрядно закостеневшей структуры, и именно в этом заключалась причина эффективности террора. Разрушать построенное здание точно рассчитанными ударами можно; а вот как бороться с тем, что разваливается само собой, превращаясь в аморфную массу, камнепад, поток, лавину?
За четыре месяца, прошедших после Октябрьского переворота, большевики при помощи левых эсеров, анархистов и «революционных масс» полностью разрушили старое государственное строение; новое же ещё даже и не начинало складываться. Страна погрузилась в ужасающий хаос, в распад. Рушились все скрепы – административные, хозяйственные, социальные, духовные. Всё пожирал огонь, подобный огню геенскому. В этих условиях можно было создать любую подпольную организацию, и даже легко, потому что так называемая власть не имела средств защиты в виде полиции и спецслужб (ВЧК при всей своей свирепости была ещё глупа, слепа, неопытна и непрофессиональна). Но что делать дальше? Для ведения подпольной борьбы нужна подготовка, нужны планы. А в ситуации революционного пожара никакие планы не поспевали за событиями. Всё происходило внезапно и стихийно.
Стихийно стали возникать антибольшевистские вооружённые формирования и центры противостояния большевикам (на Дону и Кубани, на Урале, в Поволжье, в Сибири). Внезапно – в конце мая – начались военные действия чехословаков против красных. В одночасье – в июне – появились альтернативные правительства: в Самаре, в Омске. В самой Москве к началу июля обостряется – до готовности кровопролития – конфликт между большевиками и их вчерашними друзьями, левыми эсерами. Савинкову и его организации (в которой, по его же утверждению, насчитывалось около восьмисот человек, преимущественно офицеров) нужно срочно делать что-то, чтобы не оказаться пассивными жертвами текущих событий.
В начале июля савинковский «Союз» пытается вмешаться во всеобщую свалку: захватить три города – Рыбинск, Ярославль и Муром. Почему эти города? Был ли тут какой-то план? Если и был, то вполне фантастичный: захватить и дождаться подхода войск Антанты с севера, из Архангельска. А может быть, и не было никакого плана. Просто в этих городах наличествовали свои люди. Однако ж там, где неисполнимы планы, результат действий определяет случай.
На этом самостоятельная роль Савинкова в русской смуте завершается. Он вскоре появляется в Казани, присоединяется к Народной армии Комуча (одного из эфемерных правительств того времени), потом пытается играть какую-то роль при Уфимской директории, при её главнокомандующих – Болдыреве, потом при Колчаке. Но с колчаковским штабом ему невозможно ужиться, так же как с Донским советом: эсеров, даже бывших, там не жалуют. Савинков оказывается во Франции в роли представителя неизвестно кого при неизвестно чём (формально он – один из членов Русской заграничной делегации, действующей от имени Колчака). Вновь отдаётся писательству и публицистике.
1920 год – война Советской России с Польшей. Савинков вдохновляется, ему кажется, что это – шанс. Он мчится в Варшаву, лепит там ещё одну организацию – «Русский политический комитет» с неясными целями; участвует в партизанско-бандитских рейдах отпетых авантюристов-головорезов Булак-Балаховича и Энгельгардта (об этом – написанная по горячим следам повесть «Конь вороной»)… И снова всё заканчивается крахом и даже высылкой из Польши. Новый савинковский легион, «Народный союз защиты Родины и Свободы», созданный в 1921 году, влачит жалкое существование, не находя поддержки у западных политиков или находя поддержку кисло-вялую. Ни к чему не ведут встречи и беседы с советским полпредом Красиным и со стремительно набирающим политический вес Муссолини (эту встречу устроил старый знакомый – писатель и журналист Александр Амфитеатров, тоже вознёсшийся на волне семнадцатого года и тоже выброшенный русской бурей в эмигрантское полубытие).
Главная причина неудач – изменившаяся реальность. Россия в 1922 году – совсем не та, что в 1918-м. Страна, измученная долгими годами войны и смуты, жаждет только одного: мира и хоть какого-нибудь порядка. Жертвенные особи, фанатики смертоубийства, по большей части истребили друг друга. Большевики из разрушителей превратились в восстановителей великой державы – правда, не под трёхцветным, а под красным знаменем, но какая разница? Нэп вовсю шумит и торгует; в крестьянские массы вот-вот будет кинут аппетитный лозунг «Обогащайтесь!». В людях, в умах и душах людей, нет больше материала для савинковских экспериментов. За ним не пойдут; а если он будет упорствовать – от него отделаются при первом удобном случае.
Всего этого Борис Викторович не видел, не хотел видеть из эмигрантского далёка. Увидеть свершившееся значило признать очередной свой крах на пятом десятке лет жизни. Он пытается создать в России своё собственное подполье. Он сам рвётся в Россию – готовить акты прямого действия, руководить верными последователями, глядеть в их горящие глаза… В общем – жить.
В 1922 году повзрослевшие и поумневшие чекисты втянули Савинкова в роковую для него авантюру, носившую в чекистской документации кодовое наименование «Синдикат-2». Об этой истории мы рассказывать не будем: она подробно и в основном достоверно (если убрать идеологические акценты и заклинания) описана Д. Л. Голинковым («Крушение антисоветского подполья в СССР». М., 1975) и В. И. Ардаматским (роман «Возмездие», 1968). Под контролем Контрразведывательного отдела ВЧК-ОГПУ специально для Савинкова была создана иллюзорная сеть подпольных антибольшевистских организаций, ждущих только чудесного явления своего лидера, чтобы вступить в последний и решительный бой. 15 августа 1924 года Савинков вместе с непременной четой Дикгоф-Деренталь нелегально перешёл границу Советской Белоруссии. На следующий день все трое (и четвёртый – сопровождавший Савинкова участник «Народного союза» Иван Фомичёв) были арестованы на конспиративной квартире в Минске. Через два дня Савинков находился уже в Москве, во внутренней тюрьме ОГПУ на Лубянке.
Суд состоялся стремительно. 27–28 августа четыре заседания. Савинков признал себя виновным (с небольшими оговорками) по всем пунктам. Любови и Александру Дикгоф обвинение не предъявлялось, к суду они привлечены были только как свидетели. (Об их роли в аресте Савинкова распространялись разные версии и слухи, но не пойман – не вор).
29 августа – пятое заседание, приговор: «Верховный Суд приговорил Савинкова, Бориса Викторовича, 45 лет, по ст. 58, ч. 1, Уголовного Кодекса, к высшей мере наказания, по ст. 59 и руководствуясь ст. 58, ч. 1 – к тому же наказанию, по ст. 64 и руководствуясь 58, ст., ч. 1 – к тому же наказанию, по ст. 68, ч. 1, – к тому же наказанию, по ст. 76, ч. 1, – к тому же наказанию и по ст. 70 – к лишению свободы на пять лет, а по совокупности – расстрелять с конфискацией всего имущества»[146].
В тот же день этот пятикратный смертный приговор постановлением Президиума ЦИК был заменён десятью годами лишения свободы. Очевидно, с Савинковым было заключено какое-то соглашение о сотрудничестве. Возможно, в этом поучаствовали Александр и Любовь. Если верить свидетельствам чекистов и воспоминаниям последней возлюбленной Савинкова, вчерашний смертельный враг большевиков приступил к отбыванию наказания в изумительно комфортных условиях. Во внутренней тюрьме Лубянки ему якобы была отведена камера-квартира со всеми удобствами; предоставлена возможность читать, писать, совершать прогулки в город (под охраной, конечно). Более того, с некоторых пор Любови Дикгоф разрешено подолгу находиться с ним наедине в камере – фактически жить там с ним…
Но так ли это было на самом деле? Нашу уверенность перечёркивает событие, официально датируемое 7 мая 1925 года. В 11 часов 20 минут пополудни заключённый Савинков выпал из окна кабинета замначальника Контрразведывательного отдела ОГПУ Романа Пилляра (пятый этаж) и разбился насмерть. По официальной версии – самоубийство. Альтернативная версия вполне очевидна.
Место захоронения Савинкова неизвестно.
…В сборнике стихов Б. Ропшина, изданном Зинаидой Гиппиус в Париже в 1931 году, есть такие декадентские строки:
Всё получилось совсем не так, как стихах. И всё-таки – за вычетом пса домашнего – именно так.
VIII
Стихотворный постскриптум
ГЛЯДЯ НА ФОТОГРАФИЮ
Савинков, август 1917-го
Круг пятый
Андрей Шингарёв, Фёдор Кокошкин
Жертвоприношение
I
Кадеты
Рождался 1918 год – холодный и хмурый, великий и страшный…
Год начинался с осуществления великой мечты – с созыва всенародно избранного Всероссийского Учредительного собрания. Вечером 5 января 1918 года оно было открыто, а утром 6-го разогнано. 6 января (19-го по-новому стилю) – праздник Крещения. Учредилку открыли в Крещенский сочельник, заседали в крещенскую ночь. В ту самую, чудесную и жуткую, когда мертвецы из могил выходят, будущее можно увидеть в туманном стекле, а девушки собираются ворожить и угадывать суженого в зеркале… Известное дело: всякий праздник связан с жертвоприношением. И тут жертва была принесена. В ночь, последовавшую за насильственным роспуском Учредительного собрания, в Мариинской больнице на Литейном проспекте были убиты двое: бывший министр Временного правительства Андрей Иванович Шингарёв и недавно избранный депутат Фёдор Фёдорович Кокошкин.
На следующий день, 8 января, Александр Блок начал писать «Двенадцать» – выхватывать дикие вихревые созвучия из морозного, пахнущего порохом и кровью воздуха Петрограда.
6 января: «Слухи о том, что Учредительное собрание разогнали в 5 часов утра. (Оно таки собралось и выбрало председателем Чернова.) – Большевики отобрали большую часть газет у толстой старухи на углу».
8 января: «Весь день –
9 января: «Мама очень потрясена смертью Шингарёва и Кокошкина»[147].
Что предшествовало убийству?
В сентябре 1917 года правительство Керенского утвердило сроки созыва Всероссийского Учредительного собрания. Оно должно было открыться в Петрограде до конца ноября того же года. Выборы наметили на ноябрь. В ночь с 25 на 26 октября в Петрограде свершился переворот: члены Временного правительства были арестованы и отправлены в тюрьму Петропавловской крепости; большевистское большинство II Всероссийского съезда Советов провозгласило советскую власть. Новое правительство – Совет Народных Комиссаров – не отменило выборы: за подписью Ленина вышло постановление об их проведении в назначенный срок. Выборы начались, как было намечено, 12 ноября – в условиях диких и безумных. Разгорались очаги Гражданской войны; там и сям стреляли; солдаты убивали офицеров; в столице буйствовали матросы-анархисты и красногвардейцы. Ко всему прочему, Комиссия по проведению выборов объявила правительство Ленина незаконным и сами избирательные участки стали местом столкновений сторонников и противников советской власти. В этом хаосе определить точные и окончательные результаты выборов было невозможно. Однако общий расклад стал очевиден через две недели. Большинство (относительное, но при поддержке союзных фракций абсолютное) завоевали правые эсеры, то есть партия, составлявшая основу свергнутого правительства. Большевики и их союзники не получили и трети депутатских мест. Либералы и правые потерпели крах: от самой крупной либеральной партии – Конституционно-демократической – было избрано, по непрерывно уточнявшимся данным, всего полтора десятка депутатов: два процента от предполагаемого состава Учредительного собрания. Один из избранных – Кокошкин; результаты выборов по округу, где баллотировался Шингарёв, ещё не были известны.
Открытие собрания намечено на 28 ноября, однако днём раньше выяснилось, что кворума не будет. Из-за наступившей разрухи, забастовок, развала фронта добираться до Петрограда стало трудно и опасно. А пребывать в столице и того опаснее – по причине нарастающей «революционной самодеятельности масс». 26 ноября правительство Ленина издало декрет, согласно которому для открытия Учредительного собрания необходим кворум – четыреста депутатов. В Петрограде их насчитывалось едва с сотню. В этой узкой среде возникла идея: образовать Совещание членов Учредительного собрания и торжественно начать его работу в установленный срок – 28 ноября.
Накануне вечером в доме графини Софьи Владимировны Паниной собрались депутаты от партии конституционалистов-демократов. Среди них – оба наших героя.
Собрание затянулось за полночь. Рано утром, в 7 часов 30 минут, оставшиеся ночевать у графини Паниной Шингарёв, Кокошкин, князь Павел Долгоруков и вместе с ними хозяйка дома были арестованы явившимся отрядом красногвардейцев и препровождены в Смольный. Там пробыли до ночи – прямо в комнате следственной комиссии Народного комиссариата юстиции (комната № 56). Около двенадцати часов ночи заседавший тут же, в Смольном, Совет Народных Комиссаров принял декрет: члены Конституционно-демократической партии объявлялись «врагами народа и революции»; открытие Учредительного собрания откладывалось. За сим, около часа ночи 29 ноября, арестованные были препровождены в Петропавловку, туда, где сидели министры Временного правительства. Условия содержания в одиночках Трубецкого бастиона были тяжёлыми: холод, сырость, плохое питание, злобная враждебность красного караула. Графиню Панину, известную благотворительницу, вскоре выпустили под залог. Страдавший болезнью сердца Шингарёв и туберкулёзник Кокошкин стали хворать. Друзья и родственники добились их перевода в тюремное отделение Мариинской больницы. Туда, на Литейный, их перевезли вечером 6 января – ровнёхонько на сороковой день после ареста. За несколько часов до гибели.
Тут пора уточнить, кто они такие, эти конституционалисты-демократы, в обиходном варианте – кадеты.
Конституционно-демократическая партия, или партия народной свободы, руководящая и направляющая сила российских радикальных либералов, интеллигентов и западников. Основана на взлёте первой русской революции в октябре 1905 года. Бессменный лидер – профессор-историк Павел Николаевич Милюков; в группе вождей – врач Шингарёв и правовед Кокошкин. В 1905–1906 годах кадеты выглядели почти как завзятые революционеры: требовали, например, принудительного отчуждения помещичьих земель с последующей передачей их крестьянам, публично приветствовали – с думской трибуны! – революционные теракты эсеров-бомбистов. Выборы в I Думу в 1906 году принесли им успех – почти сорок процентов мест, крупнейшая фракция. Потом дела пошли хуже: Думу распустили из-за тупиковых разногласий с правительством; кадеты кинулись в Выборг, составили там «Выборгское воззвание» (среди составителей – Кокошкин), обращение к народу: защитите, мол, нас, своих избранников. Народ, однако, безмолвствовал. На следующих выборах, через десять месяцев после первых, – провал: двадцать два процента мест. Дальше – хуже: в III и IV Думах оказались в хвосте у правых либералов, вальяжных богачей-октябристов. Но не было счастья, да несчастье помогло. Война, поражения 1915 года, всеобщее недовольство, толки об измене, брожение умов. В Думе октябристы «левеют», их кукловод Александр Иванович Гучков, провалившийся на выборах и поэтому дирижирующий из-за кулис, вынашивает планы свержения царя и передачи власти «правительству народного доверия», то есть своему, карманному. В этом кадеты – первые помощники; общность интересов приводит к образованию в Думе кадетско-октябристского Прогрессивного блока. Полтора года блок неустанно штурмует правительство, обвиняя его во всех смертных грехах. Лучшие ораторы – кадеты: они интеллигенты, им и карты в руки. Лучший из лучших – Шингарёв. Его выступления обличительны; особенно – по главному крестьянскому вопросу – о земле.
Грянул гром: Февральская революция. Обложенный, как волк, со всех сторон, царь капитулирует в Пскове. В Петрограде радостная неразбериха: уголовники разбежались из тюрем, солдаты ходят без шапок стреляют во что попало, кто-то митингует, кто-то грабит магазины… Депутаты Прогрессивного блока в Таврическом дворце формируют правительство. Какие будут главными – октябристы или кадеты? Кто вместо царя – Гучков или Милюков? Целых два дня решали, согласились на ничью. 3 марта был объявлен состав Временного правительства. Председатель – князь Георгий Евгеньевич Львов, политик безликий, компромиссная фигура; Милюков и Гучков – при главных портфелях. Шингарёв получает пост министра земледелия. Его соратник по Думе адвокат Василий Алексеевич Маклаков должен был занять пост председателя Юридического совещания в ранге министра. Не прошло, однако, и трёх недель, как Маклаков ушёл, не выдержав безумного ритма революционной работы, и на его место двинули Кокошкина.
II
Шингарёв
Маленькое отступление.
Мой дед и моя бабушка, перед тем как пожениться, лет семь или восемь проработали вместе в Ботаническом саду (с 1931 года – Ботаническом институте) Академии наук. В 1920-х годах ездили в экспедиции в Центральную Азию: в Монголию и в Забайкалье. По этим экспедициям и по работе в саду знавали они одну сотрудницу, молоденькую (на шесть лет моложе моей бабушки), не особенно приметную, державшуюся скромно и наособицу. Звали её Елена Андреевна, а вот фамилия… Не знаю точно, с какого времени, выйдя замуж, она стала носить фамилию Нечаева. А до этого – Шингарёва.
Она неспроста была молчалива. Ей было о чём молчать всё советское время. Она была дочерью бывшего депутата Государственной думы, бывшего министра Временного правительства, убиенного Андрея Ивановича Шингарёва.
Кто он, этот Шингарёв? Чьё имя в Советской стране семьдесят лет оставалось погружённым в тёмный сосуд молчания?
Из анкеты «Сведения о члене Государственной думы 4-го созыва», собственноручно заполненной Шингарёвым 27 октября 1912 года.
Время рождения: 1869 г., 18 августа.
Национальность: русский.
Вероисповедание: православный.
Семейное положение: женат; дети Владимир 16 л., Георгий 13 л., Наталья 11 л., Маргарита 9 л., Елена 6 л.
Сословие или состояние: врач.
Состояние в запасе или ополчениях армии или флота: ратник ополчения 2-го разряда.
Чин, звание: [прочерк]
Полученное образование: Московский университет, оконч. Естественно-историч. факультет с дипл. 1-й степени, Медицинский фак. с отличием.
Профессия или занятие ко времени избрания в Гос. Думу: врач, земский гласный Усманского уезда Тамбовской губ. и Уфимского уезда Уфимской губ.
Имущественное положение: размер годового заработка (литературного) 2500 р.
Принадлежность к политической партии: Конституционно-демократической партии.
Место постоянного жительства: СПб. Б. Монетная, 22, кв. 11[148].
К анкетным данным добавим следующее. Мать Шингарёва, Зинаида Никаноровна, была дворянка из мелкопоместных; отец ко времени рождения первенца Андрея числился в мещанском сословии, позднее был приписан к купцам. Место рождения Андрея – село Боровое Воронежского уезда. С 1877 года семья переехала в Воронеж. В 1879 году Андрей был принят в Воронежское реальное училище, каковое окончил в 1886 году, после чего успешно прошёл курс старшего класса гимназии и в 1887 году поступил в Московский университет. Четыре года на естественно-историческом, потом три года на медицинском факультете. В 1894 году получил диплом врача. Вскоре после этого женился на Ефросинии Максимовне Кулажко, воронежской уроженке. В счастливом браке они прожили двадцать два года; овдовел Андрей Иванович в том самом роковом 1917 году, незадолго до своей гибели. Дети: Владимир, Георгий, Маргарита, Наталья, Елена, все дожили до взрослых лет, что для тех времён редкость и что свидетельствует о высокой культуре быта семьи Шингарёвых.
По окончании университета Андрей Иванович работал земским врачом в селе Малая Верейка Землянского уезда Воронежской губернии. В 1895 году был избран земским гласным и вместе с трудами земского врача понёс также бремя земской работы. Как многие земцы, имел либеральные и республиканские убеждения. В бурном 1905 году вступил в только что созданную Конституционно-демократическую партию и вскоре стал одним из её лидеров. Трижды избирался депутатом Государственной думы (второй Думы, 1907 год, от Воронежа, третьей, 1908–1912 годы, от Воронежской губернии, и четвертой, 1912–1917 годы, от Петербурга). В последние предреволюционные годы его называли правой рукой вождя партии Милюкова. С 1897 по 1917 год опубликовал около десятка книг и брошюр и более сотни статей на медицинские, демографические, экономические и политические темы.
В общем, перед нами образцовый жизненный путь интеллигента, нечто весьма и весьма чеховское: происхождение из образованных мещан, детство в провинции, напряжённая учёба, нелёгкий опыт земского врача, упорство в труде, радение за народ, статьи в журналах… И внешне Шингарёв похож на чеховского интеллигента, даже отчасти на самого Чехова.
«Невысокого роста, худой, с лицом землистого цвета, с невысоким лбом, бледно-голубыми глазами, которые в минуты умиления покрывались поволокой сентиментальности, но умели кидать и искры в минуты гнева. Русая бородка, русые волосы, густо обрамлявшие благообразное лицо. Торопливая походка делового человека, который ценит своё время и не любит, чтобы его останавливали, мешали делу»[149].
Добавим две детали к психологическому портрету Шингарёва. Он – трезвенник, принципиальный противник малейшего употребления алкоголя. И ещё: голос его как-то по-особому мягок, красив, убедителен.
«А. И. Шингарёв был очень популярным депутатом, составил себе известную репутацию как превосходный оратор, обладающий каким-то особенно подкупающим тембром голоса»[150].
«Он говорил красиво, звучным мягким баритоном. В голосе звучал чаще всего пафос гражданской скорби, пафос не индивидуальный, не от особых личных переживаний исходящий, а общий пафос русского народничества, пафос хороших русских провинциалов, воспитанных на Некрасове, Михайловском, Глебе Успенском. Речь была с виду страстная, но это была страстность не индивидуальная, а какая-то общая, идущая не от темперамента, а от самовозбуждения высокою идеею»[151].
Когда разразилась Февральская буря, Шингарёв, как ближайший соратник Милюкова, был по настоянию кадетов включён в состав Временного правительства. Он не горел желанием сделаться министром земледелия, но подчинился руководству партии.
Деятельность на министерском посту не заладилась. Говорить с трибуны и писать статьи оказалось проще, нежели решать проблемы обустройства ста двадцати миллионов крестьян и продовольственного снабжения двадцати пяти миллионов городских жителей. Тут не могли помочь ни «особенный, подкупающий тембр голоса», ни честный, но малоформатный опыт земской работы. Два месяца Шингарёв отчаянно боролся с трудностями. Плоды его министерской активности противоречивы. Созданные по его инициативе Земельные комитеты повсеместно подпадали под влияние соперников слева, социалистов; в Главном земельном комитете безраздельно верховодили эсеры. Их аграрные обещания (полная экспроприация частновладельческих земель) встречали дружную поддержку крестьян. И не на словах, а на деле: начались самочинные захваты земли и расправы с помещиками. Тем временем катастрофически ухудшилось положение с продовольствием в городах. Если в вопросе о земле Шингарёв вынужден был, против убеждений, тащиться за эсерами, то в организации снабжения, тоже против убеждений, был вытолкнут на путь, проторённый «проклятым царским режимом» (а впоследствии освоенный большевиками). Продовольственная диктатура, обязательная сдача крестьянами продовольствия по твёрдым ценам – это уже было в 1916 году; введение нормированного распределения (карточной системы) стало новшеством шингарёвского министерства.
«…Шингарёв издал постановление, на основании которого частные хозяйства обязаны были весь свой урожай сдавать в казну, имея право оставить в своём распоряжении только семена и необходимое продовольствие, вычисленное на основании приложенных к постановлению норм. Нормы эти были так нелепо малы, что держаться их было невозможно: так, например, круп на 1 человека в месяц полагалось столько, сколько рабочий съедал в день»[152].
Да, продовольственные карточки – вещь неприятная, вызывающая озлобление в народе. Страшной ночью с 6 на 7 января 1918 года озверевшие матросы и красногвардейцы пойдут в больницу убивать Шингарёва с криками «Вырезать! Лишние карточки на хлеб останутся!». Судя по всему, пролетарии неплохо запомнили, кто именно ввёл в стране это самое «нормированное распределение продовольствия».
Революционное море только начинало волноваться, и каждый месяц новой волной накрывало утлую лодку Временного правительства. В апреле в Петроград приехал Ленин, и его «Апрельские тезисы», прицельно ударили по всем слабым местам кадетско-октябристской политики. Тут подоспела и нота Милюкова – заклинание верности России союзническим обязательствам. Распалённый безнаказанностью, питерский гарнизон забурлил. Вооружённые толпы чуть не взяли штурмом Мариинский дворец, в котором гнездилась слабосильная власть. Состав правительства пришлось срочно менять. Величаво ушёл в отставку Милюков, смылся разочарованный Гучков. По решению Львова в правительство позвали социалистов. Шингарёв с радостью уступил своё неблагодарное место эсеру Чернову.
Следующие два месяца он промучился в коалиционном составе правительства в должности министра финансов. Дело было гиблое: Россия катилась в пропасть тотального кризиса. Цены пустились в неудержимый рост. Широко пропагандируемый «Заём свободы» и повышение налога на доходы богатых ничему не могли помочь и только туже затягивали финансовую верёвку на шее власти. Когда в самом правительстве разгорелся конфликт по вопросу о самостийности Украины, Шингарёв подал в отставку.
III
Кокошкин
Шингарёв готовился уйти, а деятельность Кокошкина только-только разворачивалась. Во втором составе Временного правительства ему было поручено возглавить Особое совещание (всякие совещания, советы, комитеты плодились в это время на всех уровнях с поразительной интенсивностью) – по подготовке проекта положения о выборах в Учредительное собрание. Башмак как раз по ноге. Главное: свобода от ужаса общения с революционными массами. Сиди себе в кабинете, сочиняй закон.
Кокошкин – человек тихий, не публичный, учёный.
В противоположность разночинцу Шингарёву – столбовой дворянин, аристократ. Род свой Кокошкины возводили к касожскому князю Редеде (XI век), что сомнительно; достоверные сведения об их предках относятся к XV веку. Среди них были генералы и тайные советники, но отец Фёдора Фёдоровича, тоже Фёдор Фёдорович, ко времени рождения старшего сына служил в невеликом чине надворного советника в городе Холм Люблинской губернии Царства Польского. Наш Фёдор Фёдорович там и родился 14 июля 1871 года. Вскоре семья переехала во Владимир, где Феденька честно отучился в гимназии: окончил её в 1889 году с отличием. Отличия продолжаются и дальше: юридический факультет Московского университета, диссертация «“Политика” Аристотеля», за которую оставлен при кафедре, приват-доцент, профессор. В 1897 году избран земским гласным Звенигородского уезда (там – родовое имение); через три года становится гласным Московского губернского земского собрания; позднее – членом Московской губернской земской управы. Тут входит в круг земцев-конституционалистов, общается с радикальными либералами из «Союза освобождения». В 1905 году активно включается в политические дискуссии (именно в дискуссии, при этом как будто не замечает творящегося вокруг ужаса: восстаний, расстрелов, поджогов, погромов, убийств…). Участвует в образовании кадетской партии, становится членом её ЦК (каковым и останется до самой смерти). В апреле 1906 года избран в Государственную думу. После её роспуска в июле того же года подписал антиправительственное «Выборгское воззвание», за что отсидел три месяца в Таганской тюрьме и был лишён права избираться в Думу. Много писал, печатался в газетах и журналах либерального направления. Читал лекции по государственному праву в Московском университете. Это-то, собственно, и было его призвание. Настоящий учёный правовед – даже по внешнему виду и манерам.
Кокошкин, в отличие от Шингарёва, никогда не претендовал на лавры оратора-трибуна. Щуплый, прилизанный, в пенсне, поблёскивающем над нелепо закрученными вверх – до глаз – усами. Да ещё в старомодном непременно чёрном сюртуке, косноязычный, картавый… Всегда – крахмальный стоячий воротничок вокруг худой шеи. Высокий лоб. Рассеянно-близорукий взгляд. Какой-то андерсеновский сказочник. Представим его в условиях семнадцатого года, рядом с ражими кронштадтскими матросами, матерящимися и сплёвывающими солдатами, хмурыми рабочими питерских окраин… Фигура комическая.
Конечно, митинги – не для него. Но в кабинете Кокошкин работал много, усердно. К сентябрю было готово положение о выборах в Учредительное собрание, составленное в соответствии с лучшими рецептами гражданско-правовой либерально-демократической кухни.
Тут надо отметить: мало у русской интеллигенции было таких пламенно любимых идей, как идея Учредительного собрания. Общество было просто влюблено в эти два слова, как семнадцатилетний юноша в недоступную деву, ангела красоты. Кокошкин слыл одним из первых творцов идеи – ещё с 1904 года, со времён полулегального «Союза освобождения», из коего выросла кадетская партия. Февральская революция произнесла заветное имя, едва научившись говорить: 3 марта, на следующий день после подписания манифеста об отречении Николая II, его наречённый преемник Михаил официально заявил, что может лишь «в том случае восприять Верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием, чрез представителей своих в Учредительном собрании, установить образ правления и новые основные законы Государства Российского». Так был объявлен курс на осуществление конституционной мечты. Кстати говоря, и правительство стало именоваться Временным с оглядкой именно на Учредительное собрание. И министры, и депутаты Советов, и либералы, и социалисты – все ждали Его пришествия, тем более что создавался удобный повод не решать никаких больных проблем. Вопросы государственного устройства, войны и мира, прав наций, наконец, мучительнейший аграрный вопрос – всё это откладывалось из месяца в месяц «до созыва Всероссийского Учредительного собрания». И пророк Симеон – Кокошкин – холил и лелеял чудесное дитя. Или, как повивальная бабка, готовился к чуду рождения (с 3 марта до 28 ноября – почти девять месяцев…).
Разработанное им положение о выборах было одобрено Демократическим совещанием (ещё одно совещание! Сколько ж их было!) в сентябре, в Петрограде, на трагической сцене Александринского театра. В основе – всеобщее, равное, тайное и прямое избирательное право. Такого дотоле не было ни в одной стране, даже в Соединённых Штатах. Голосование по партийным спискам – защита от шарлатанов и мелких аферистов. Число мандатов (более восьмисот) гарантирует полноту представительства и работоспособность. Подготовка к выборам началась.
Одно плохо: власть рушилась. Эсеры, главенствовавшие в правительстве с июля месяца, оказались такими же бессильными пловцами по течению, как и кадеты. Напор слева нарастал. Большевики, хлопнув дверью, ушли с Демократического совещания – и сразу же после этого победили на выборах в Петросовет. Но хуже всего было другое: за большевиками-ленинцами проступали мрачные контуры ещё более радикальных ультрареволюционных сил. На их фоне Ленин, больше стремившийся к власти, чем к разрушению, уже выглядел умеренным. Это даже не пролетариат и крестьянство, а неуправляемая орда люмпенов, расхристанных матросов, осатаневших от безначалия тыловых солдат, городских хулиганов, уголовников всех мастей, коим безнаказанность была гарантирована революционной анархией, а оружие и неограниченную власть давало удостоверение красногвардейца.
В октябре – декабре 1917 года многие в рядах либеральной интеллигенции, особенно те, кто поумнее, с ужасом убеждались: реальной альтернативы Ленину справа – нет. А альтернатива слева куда страшнее, даже чем ленинский большевизм: одержимая криминальной яростью толпа с шайкой маньяков во главе. Думаю, что в ноябре месяце Шингарёв и Кокошкин это уже понимали. Оставалась надежда на палочку-выручалочку: всенародный авторитет самого демократичного в мире Учредительного собрания.
IV
Обстоятельства ареста. Обстоятельства убийства
«С дороги я устал, плохо спал уже несколько ночей, а потому с радостью воспользовался любезностью А. М. Петрункевич переночевать у С. В. [Паниной]. Заснул как убитый и в 7 1/2 ч[асов утра] был разбужен голосом Н. А. [Зуровой] которая говорила: “Вставайте, пришли с обыском”. <…>
Поделиться книгой: