Я надеялся, что моя задумка сработает. Времени на то, чтобы дезинформировать Эмиля, уже не осталось. Но оставалась надежда, что он пойдет на поводу у большинства. Как только ложный катамаран попадет под перекрестный огонь, он волей-неволей поверит, что это и есть его цель, и с честью отыграет отведенную ему роль.
Подойдя к засаде совсем близко, я обогнул стайку осин и увидел Клода.
Сидящий на корточках на самой вершине холма, с крупнокалиберной винтовкой на коленях, одной рукой сжимая ствол, а второй — приставленный к глазам бинокль, он казался высеченной из гранита скульптурой. Он не шевелился, и я тоже. Затаив дыхание, я смотрел на этого хладнокровного садиста и вдруг почувствовал, как к горлу подкатил комок и на глаза навернулись слезы. Когда Квебек обретет независимость, а Национальное Движение Квебека одержит победу на выборах, в центре Монреаля надо бы установить статую защитника свободы в такой вот позе: Клод, с биноклем и винтовкой, готовый отдать свою жизнь ради Quebec Libre…
Я стал медленно приближаться к нему, осторожно, шаг за шагом. Меня обуял стыд. Да кто я такой, чтобы вмешиваться в их борьбу? Что я, в самом деле, Господь Бог? Четверо сынов Квебека выполняют свою высокую миссию, а я хочу им помешать, причем в самый ответственный момент. Эмиль, который даже в минуты ярости, остается приятным милым собеседником. Жан и Жак, парочка хладнокровных убийц, но в то же время по-своему обаятельные ребятки. И Клод — но Клод, к счастью, единственный, к кому я не испытывал ни грана симпатии.
Хорошо, что он оказался на этом холме один. Иначе нет гарантии, что я смог бы осуществить задуманное...
Я сделал вдох и, приблизившись к Клоду насколько возможно, оторвал взгляд от его неподвижной фигуры и посмотрел на реку.
И сразу обнаружил изъян в своем блестящем плане.
Такого я просто не мог предвидеть. Я понял свою оплошность только сейчас, оказавшись там, где оказался. Это можно было бы предвидеть, если бы я накануне пришел сюда и встал там, где сейчас. Но я отмел мысль провести сегодня утром контрольную рекогносцировку местности как слишком рискованную и трудоемкую. И вот теперь, стоя в пункте Х, я понял, что мой сценарий придется переписывать по ходу действия.
Я-то планировал прятаться у Клода за спиной до самого момента появления катамарана-обманки. И дождавшись, когда судно подойдет поближе, я бы вырубил Клода. Я рассчитывал шарахнуть его по затылку рукояткой пистолета и произвести из его винтовки три сигнальных выстрела. Если бы мне не удалось оглушить его вовремя, я бы все равно выстрелил три раза, воспользовавшись своим пистолетом, и по крайней мере одна пуля попала бы в старину Клода. Это в лучшем случае.
В квартире Арлетты эта идея казалась мне очень удачной. Но я не предусмотрел того, что с того места, где я сейчас стоял, можно было увидеть только кусочек водной глади. Катамаран-обманка мог преспокойно проплыть мимо холма, а я бы его даже не заметил. А попытайся я подкрасться к Клоду поближе, он бы меня сразу учуял.
Только не волнуйся, приказал я себе, иначе отвалятся восковые накладки…
Я вновь почувствовал угрызения совести, подкрепленные болезненными уколами разума. Значит, так угодно судьбе, подумал я. Значит, так расположились звезды на небосводе. Возвращайся домой и займись созерцанием своего пупа…
Ну нет! Они же мечтают устроить кровавую баню во имя независимости Квебека, и у них есть на то полное право. Они мечтают совершить великий подвиг. Они мечтают о смерти мучеников. Так тому и быть.
Но как? Можно оглушить Клода пистолетом, и если успеть это сделать вовремя, как и было задумано, то мой великолепный план сработает. Если же я опоздаю — что вполне могло случиться, — тогда придется его пристрелить. А если я выстрелю до того, как катамаран окажется в зоне прямой видимости, тогда мой великолепный план рассыплется как карточный домик.
А уж если я не успею оглушить Клода до того, как он обернется и увидит меня, и если я не сумею в него выстрелить, а попытаюсь его нейтрализовать, не прибегая к помощи пистолета, то… могу себе представить, что тогда произойдет.
Он просто сделает из меня фарш.
Я приблизился к нему еще на шаг. Посмотрел на часы, сделал вдох и покрепче сжал «марли».
— Клод, ты дурак! — вкрадчиво произнес я.
Вздрогнув, он обернулся и выронил сначала бинокль, а потом и винтовку.
— А… что… Ах, это ты! Ты что здесь делаешь? А…
Я стал на него надвигаться с перекошенным от злости лицом и продолжал поливать его презрением.
— Дубина, кретин, свинья! Ты что, ослеп? Как ты мог заснуть в такой ответственный момент!
— Да о чем ты?
— О катамаране английской королевы, идиот! В то время, как настоящие патриоты затаились на огневых рубежах в ожидании сигнала к восстанию, ты ее проворонил! Почему ты не произвел сигнальные выстрелы?
Я стоял рядом с Клодом, который грозно навис над мной, но когда до него дошел смысл моих слов, у него отвалилась челюсть и чуть не стукнула меня по лбу.
— Не может быть, — пробормотал он. — Я же глаз не спускал с реки. Клянусь! Могилой моей тетушки кля…
— Да ты глаза протри, идиот! Вон, смотри!
— Не могу…
— Где твой бинокль? Ты только посмотри!
Он нагнулся поднять бинокль с земли, а я сжал ствол «марли», размахнулся и огрел его по темени так, как никогда в своей жизни никого не бил. Я вложил в этот удар всю свою силу, и если бы я промазал, меня бы мог спасти только прыжок в воду. Пистолет, с глухим стуком отскочив от его черепушки, выскользнул из моей ладони — и только тут я сполна ощутил всю мощь своего удара, отозвавшегося волной вибрации от ладони до плеча. Клод рухнул как тонущий «Титаник».
От неожиданности я застыл на месте, то есть просто оцепенел. Обретя вновь способность двигаться, я нащупал в траве пистолет и сунул его за пояс. Потом откатил в сторонку бездыханное тело Клода и занял его место на вершине холма, положив на колени винтовку и поднеся бинокль к глазам. Я осмотрел реку, гадая, не проплыл ли уже эта чертов катамаран.
Мои часы показывали 7:33. Я не мог поверить, что в последний раз смотрел на циферблат всего-то девять минут назад. Я даже поднес часы к уху — удостовериться, что они не встали. Нет, часы шли.
Мой мозг все еще играл со мной в бирюльки. Я сосредоточился и продолжал вести наблюдение за рекой. Пока Арлетта ездила по моему поручению на «Экспо», я смог предотвратить падение в пучину умственного расстройства и с тех пор в полной мере контролировал свое поведение. И теперь не мог позволить себе распуститься…
Я поминутно поглядывал на часы. Время, казалось, мчалось стремглав и тащилось черепахой. Каждая минута тянулась целую вечность, и в то же время каждая минута отсутствия катамарана приближала неминуемый провал моей затеи.
Надолго ли Сет и Рэнди смогут задержать водный кортеж королевы? Сейчас ее катамаран уже наверняка вошел в протоку. Если демонстрация протеста началась, как долго они сумеют продержаться до прибытия полиции? Я просил их продержаться хотя бы не меньше пятнадцати минут, а лучше полчаса, но я прекрасно понимал, что даже пятнадцать минут — это нереально много, и точно так же было понятно, что если катамаран придет чуть раньше времени, то пользы от пикетчиков не будет никакой…
То есть катамаран мог достичь пункта Х в восемь вечера или даже еще раньше. Мне ничего не оставалось как только надеяться на то, что Эмиль с братишками Бертонами будут терпеливо дожидаться выстрелов Клода. А что если они сами заметят судно? А что если кому-то из них вздумается прибежать сюда проведать Клода? И в любом случае что будет делать Арлетта? А как насчет великого подвига, оправдывающего массовую мученическое гибель?
Если катамаран компании «Линк-Райт» не появится на горизонте без десяти восемь, рассудил я, придется о нем забыть и действовать в автономном режиме. Катамаран мог уже давно проплыть мимо холма, или его могло что-то задержать, наконец он мог вместе с посудиной миссис Баттенберг стать жертвой демонстрантов, выражающих свою солидарность с народом Мордоноленда.
Если в ближайшие десять минут лже-катамаран так и не появится, я просто открою стрельбу по любому проплывающему мимо судну, что бы это ни было — речной трамвайчик, байдарка или океанский лайнер.
Начало смеркаться. Я снял темные очки и снова поднес к глазам бинокль. Моя левая рука покоилась на ложе винтовки.
Время мчалось стремглав и тащилось черепахой.
Катамаран «Линк-Райт» невозможно было спутать ни с чем. Он появилась в окулярах моего бинокля в 7:43, на семь минут раньше установленного мною часа "Ч". Длинная, широкая и плоская посудина, с канадским флагом на корме и с вымпелами-флажками всех канадских провинций вдоль обоих бортов. Никогда не думал, что можно плыть так медленно! Я опустил бинокль и, подняв винтовку, уткнул ребро приклада в правое плечо. Катамаран полз как во сне, но я дождался, когда он пройдет мимо меня и войдет в зону обстрела между моим холмом и кустом братишек Бертонов, оказавшись прямо напротив бухты Эмиля.
Потом я трижды нажал на спусковой крючок.
Уверен: я промазал. Почти одновременно с моим третьим выстрелом слева залопотал пулемет Бертонов, и я увидел, как пули вспороли сначала водную гладь перед катамараном, потом прошили обшивку левого борта и носовой части. Я продолжал стрелять, не прицеливаясь. Мне просто хотелось создать побольше шума, чтобы выманить Эмиля из его укрытия.
Ну где же он…
Эмиль запоздал с выходом. Скорее всего, он заметил эту тихоходную посудину и проигнорировал ее как не соответствующую приметам той, которую он поджидал. Наверное, он просто не успел запустить мотор, когда мы подняли стрельбу. Я подполз к самому краю холма, чтобы лучше видеть акваторию, но Эмиля нигде не было видно. Тогда я напряг слух, надеясь уловить стрекот его моторки. Но не услышал ничего кроме пулеметной стрельбы. Я перевел взгляд на катамаран — он не останавливаясь продолжал тащиться своим курсом.
Я разрядил в него остатки обоймы.
И увидел Эмиля: он сидел на корме крохотной лодочки, склонившись над мотором, несясь сломя голову навстречу своей гибели. Зрелище было душераздирающее. В какой-то момент мне показалось, что он собрался обогнуть катамаран справа, но он, видимо, и сам заметил, что сбился с самоубийственного маршрута, и кое-как выправил лодку. Я смотрел на моторку, слышал пулеметную очередь, и вдруг заметил, что Эмиль отвлекся от мотора, чтобы проверить запалы и таймеры своих адских машин. В самый последний момент, за секунду-другую до столкновения с катамараном, Эмиль выпрямился в полный рост и принял позу генерала Вашингтона, форсирующего реку Делавэр. Он повернулся к холму лицом, снял шляпу и подбросил ее в воздух.
И в этот миг его моторка врезалась в катамаран.
Раздался грохот, какой могла бы издать расколовшаяся надвое Земля. Оба судна, большое и маленькое, исчезли в головокружительном вихре огня и грома. Небо, еще минуту назад покрытое серо-угольной сумеречной пеленой, озарилось разноцветными всполохами и разорвалось во многих местах красными, синими, белыми, желтыми и зелеными вспышками салюта. Потом вверх полетели световые ракеты и шутихи, бешено завертелись огненные круги. Началось посвященное столетию образования Канадской Конфедерации грандиозное фейерверк-шоу, сопровождаемое мощным взрывом динамита и пластита.
По-моему, пулемет захлебнулся. Даже если братишки все еще продолжали вести огонь, звук стрельбы потонул в огнедышащей какофонии фейерверка.
И тут вдруг кто-то запрыгал на одном месте и, воздев к небу кулаки и затопав ногами, истошно завопил со слезами на глазах: «Quebec Libre!» А потом снова и снова.
Это я вопил.
Глава семнадцатая
Я бежал по зарослям кустов и высокой траве к засаде братьев Бертонов. Я снова надел башмаки и пузырящийся пиджак и с грацией слона продирался сквозь растительность. В правой руке я сжимал «марли». Мой левый карман оттягивал револьвер Клода. Я пулей скатился вниз по склону холма, миновал голую равнину и продолжал бежать.
— Жан! Жак! — закричал я. — Вы целы?
Они оба выпрыгнули на меня из густого кустарника, и от неожиданности ноги у меня стали как ватные, а японский семизарядник внезапно так потяжелел, что я с трудом удержал его в ладони. Мысленно я прицелился в них и уложил обоих двумя точными выстрелами…
— Товарищ Ивен! Ты это видел? Ты это слышал? Это же победа Квебека, брат!
Один из них обхватил меня за плечи и приподнял вверх. А другой стал дико приплясывать, точно индеец в боевой раскраске, улюлюкая и хохоча, изрыгая дикую смесь из текста оасовской присяги и клятвы квебекских патриотов. Я с облегчением выронил пистолет, радуясь, что мне не пришлось пустить его в ход.
— А ведь эти гады пытались нас обдурить! — орал Жак. — Замаскировали судно, изменили расписание. Они что же думали, нас так легко облапошить? — Он хлопнул себя кулаками по ляжкам. — А салют? В жизни ни видал ничего похожего. Это у них салют в честь столетия Канады? Хрен-то! Это салют в честь королевы, сгинувшей ко всем чертям! Это огненный сигнал папаше Сатане, чтобы он поспешил открыть перед ней ворота!
Мы вчетвером орали, плясали и пели как сумасшедшие. Да, Арлетта тоже вылезла из укрытия. Мы обнимались и обсуждали героический поступок Эмиля, погибшего за славную Французскую Канаду. У братишек не возникло ни малейшего сомнения в том, что они обстреляли нужное судно и добились желаемого эффекта, получив в награду за свои старания оглушительный фейерверк. Так что мне не пришлось причислять их к сонму квебекских мучеников, чему я был очень рад, ибо сильно сомневался, что смогу совершить сей хладнокровный акт... Теперь нам уже ничего не угрожало. И когда впоследствии братишки узнают, что на том катамаране не было никакой королевы, они, надо надеяться, не станут меня за это сильно упрекать. В любом случае, к тому моменту меня уж в Канаде не будет.
— А как там Клод? — поинтересовался Жан. — Где Клод, наш мрачный и благородный дух мести?
— Вы разве ничего не слышали? — удивился я.
— Выстрелы — слышали.
— А крик?
— Нет. Разве он кричал?
— Да, когда падал в воду, — я скорбно склонил голову. — От переизбытка патриотических чувств наш товарищ Клод потерял равновесие и упал на скалы! — Я шумно вздохнул, не только ради пущего эффекта, но и вспомнив, как я волок его тяжеленное тело к краю холма и как с трудом скинул вниз. — Уверен: смерть наступила мгновенно, и он ничего не почувствовал.
— Бедный наш товарищ Клод! — покачал головой Жан.
— Мне он никогда не нравился, — поразмыслив, заметил Жак.
— А кому он мог нравиться? Он был моральный урод, разве нет? Но умер как герой.
Я взял Арлетту за руку.
— Нам пора, а вы, ребята, сейчас обратно в город?
Они переглянулись.
— Да нет, Ивен, — Жак отвел взгляд. — Раз уж нас миновала чаша мученической смерти, мы решили немного продлить свою жизнь. У нас заказаны авиабилеты в Мексику. Самолет улетает через несколько часов.
— Нам очень жалко уезжать из Канады, — добавил Жан.
— Было бы еще жальче тут умереть. Но мы обязательно сюда вернемся. К тому же, в мире есть и другие поля сражений! — Жак обнял меня. — Не сомневайся, брат, ты еще о нас услышишь!
В чем-в чем, а в этом я не сомневался.
Они предложили подвезти нас до центра, но я сказал, что у нас тут недалеко машина. Бертоны по-братски расцеловали меня в обе щеки, запечатлели на губах Арлетты долгий влажный поцелуй и пошли прочь. А мы чуть не бегом направились в противоположную сторону.
Прикрыв глаза, я мысленно перечитал свой список.
В списке остались
Арлетта выскочила на ведущую к «Экспо» новую автостраду, избежав утомительной поездки через весь Монреаль. Это оказалось очень мудрым решением, потому что, судя по всему, в городе царил хаос. После моего разгула телефонного терроризма, после крикливой демонстрации сторонников Мордоноленда, а также после несвоевременного фейерверка на реке, город потонул в нестройном вое полицейских и пожарных сирен. Движение на улицах практически встало. Мы и сами попали в парочку пробок, которые на наше счастье быстро рассосались.
Я боялся, как бы Арлетта не начала задавать вопросы, на которые мне не хотелось отвечать. Например, о моей роли в падении Клода в реку, о чем я не то что говорить — думать не хотел. Или о том, что мы будем делать на территории выставки (об этом я собирался ей сообщить только в самую последнюю минуту). Но Арлетта удивила меня. Она без умолку трещала о взрыве на катамаране и о том, как хладнокровно Жан и Жак расстреливали судно из пулемета, о воодушевлении, с каким Эмиль подбросил вверх свою шляпу за минуту до гибели. Для Арлетты это было незабываемым приключением. Она уже не ощущала себя предательницей — наоборот, величественное зрелище вызвал у нее прилив необузданного патриотизма.
В кассе выставки мы купили билеты за два с половиной доллара на дневное посещение и прошли через турникеты. Мы пришли раньше времени: около бюро находок не было ни наших ребят, ни нашего пьянчуги. Я снова напялил солнцезащитные очки и кепку, но тем не менее не мог отделаться от ощущения, что в толпе я выделяюсь как огородное пугало. Я велел Арлетте не спускать глаз с бюро находок, а сам отправился в мужской туалет.
Встав перед зеркалом, я придирчиво осмотрел свое отражение. Мой нос смахивал на огарок свечи, и я с трудом вернул восковой накладке исходную форму. Уши мои не слишком пострадали, а крашеные волосы не полиняли. Я закрылся в кабинке с намерением просидеть там до девяти. Интимность моего временного убежища с лихвой возмещала отсутствие в нем комфорта.
Без пяти девять раздался голос Рэнди:
— Ивен! Ты тут?
Я выбрался из укрытия и рассказал, что мы в упор расстреляли катамаран с установкой для праздничного фейерверка, так что нашу миссию можно считать выполненной на пять с плюсом. Он был несказанно горд своей ролью в этом деле — что ж, имел полное право. На демонстрацию в поддержку Мордоноленда пришло около семидесяти молодых канадцев, которым удалось заблокировать королевский катамаран аж на целых сорок минут. Одна девушка порезала себе вены, и это была единственная потеря в рядах демонстрантов.
Я не стал ему рассказывать о потерях на моем участке фронта. Клод, Эмиль и те бедняги, которых угораздило оказаться на борту плавучей установки залпового огня. Если ее экипаж состоял из четырех человек, то, выходит, я приложил свою руку к появлению шести великомучеников, отдавших жизнь за правое дело Квебека. И лишь двое из них были добровольцами.
— Пилот остался с Арлеттой и Сетом, — сообщил мне Рэнди. — Они нас ждут. Ты готов?
— Да вроде бы. Как я выгляжу?
— Ты — первый, на кого бы я обратил внимание в многотысячной толпе.
— Неужели? Ну да черт с ним. Пошли.
Мой старый знакомый пилот прогулочного вертолета стоял с Сетом и Арлеттой неподалеку от бюро находок. Глаза у него были красные как два помидора, а дыхание отдавало спиртовыми парами. Его рука как бы невзначай сжимала ягодицу Арлетты, а взгляд устремлен — если не сказать нацелен — на Майру Тийл, которая по-прежнему пыталась укротить свору умышленно потерянных детей. Пилот обернулся ко мне и, икнув, заулыбался.
— Вот мы и встретились. Знаете, этот деятель заблевал мне всю кабину. Э, да вы, я вижу, успели подстричься!
— Угу.
— Вертушка моя вон там отдыхает. Ну что, почапали?
— Было бы неплохо.
— Думаю, будет очень даже неплохо! — И он от души хлопнул меня по спине. — Вы, я так понимаю, не хотите, чтоб на вас пялились все кому не лень, а, дружище?
Поделиться книгой: