На каком языке были составлены меленькие сборника наречий Иисуса? Эти Perke Jechon, если можно так выразиться? На языке Иисуса, на вульгарном языке Палестины, смеси еврейского с арамейским, который продолжали называть "еврейским" и которому современные ученые дали название "сиро-халдейский", и в этом отношении Pirke-Aboth, может быть, лучше всего дает понятие о первоначальных Евангелиях, несмотря на то, что фигурирующие в этом сборнике раввины, ученые чисто-еврейской школы, говорили языком более близким к еврейскому, чем тот, на котором говорил Иисус. Конечно, законоучители, говорившие по-гречески, переводили его слова как могли и довольно свободно. Это называется Logia Liriaka, "оракулы Господни", ил просто Logia. Сиро-халдейские сборники изречений Иисуса никогда не имели единства, греческие сборники имели еще меньше и были написаны в виде заметок для личного употребления. Невозможно, чтобы весь Иисус, даже мимолетно, был резюмирован в одном нравоучительном рассказе; Евангелие не должно было замыкаться в узкие рамки маленького нравоучительного трактата. Сборник ходячих притчей и правил, как Pirke-Aboth, не изменил бы человечество, если бы и был переполнен наиболее высокими правилами.

В высшей степени характерно для Иисуса то, что для него учение было неразрывно связано с делом. Его уроки заключались в делах, живых символах, неразрывно связанных с его притчами, и, конечно, в древних тетрадках, написанных для укрепления в памяти его поучений, уже были помещены анекдоты и маленькие рассказы. Скоро эти рамки оказались слишком узкими. Изречения Иисуса ничто без его биографии. Биография его была тайна по преимуществу, осуществление идеала мессианизма; тексты пророков находили в ней свое подтверждение. Рассказать жизнь Иисуса, значило подтвердить его мессианство, создать в глазах евреев полную апологию нового движения.

Таким образом, очень рано создались рамки, послужившие своего рода основой всех Евангелий, где действия и слова были перемешаны. Вначале Иоанн Креститель, предтеча царства небесного, извещающий, принимающий и представляющий Иисуса, потом Иисус, приготавливающийся к своей божественной миссии своим удалением в пустыню и исполнением Закона; потом блестящий период общественной жизни: яркое светило царства Божия, Иисус, среди своих учеников сияет мягким умеренным светом пророка, сына Божия. Так как ученики его имели главным образом воспоминания о Галилее, то эта последняя и стала почти единственным театром действия этой прекрасной теофании.

Роль Иерусалима свелась почти к нулю, и Иисус идет туда только за восемь дней до своей смерти. Последние два дня его жизни передаются с часа на час. Накануне своей смерти он празднует Пасху со своими учениками и устанавливает обряд взаимного причащения. Один из учеников изменяет ему; официальные власти иудейства добиваются от римских властей его смерти; он умирает на Голгофе, и его хоронят. На третий день его могила оказывается пустой; он воскрес, и возсел одесную своего Отца. Многих из его учеников посетила его тень, путешествующая между небом и землей.

Начало и конец, как мы видели, были точно установлены. Середина, наоборот, представляла собой хаос анекдотов, без всякой хронологии. Для всей этой части биографии, относящейся к общественной жизни, не было никакого установленного порядка; всякий распределял материал на свой лад. В целом рассказ был тем, что называется "благой вестью", по-еврейски besora, по-гречески - евангелион, намекая на параграф второго Исайи: "Дух Иеговы на мне, ибо Иегова помазал меня благовествовать нищим, послал меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение и узникам открытие темниц, проповедовать лето Господне благоприятное и день мщения Бога нашего; утешить всех сетующих". Mebasser, или "евангелисту", предназначалась особая обязанность изложить эту прекрасную историю, которая послужила восемнадцать веков тому назад великим орудием обращения людей и продолжает оставаться величайшей опорой христианства в его борьбе еще и в наши дни.

Материалом служило предание; а предание по своей сущности - мягкий растяжимый материал. К действительным словам Иисуса примешивались слова более или менее предполагаемые. Происходило ли в общине новое событие, или появлялось новое направление, сейчас же себя спрашивали: что бы подумал об этом Иисус; распространялось какое-нибудь выражение, и без всяких затруднений его приписывали Учителю [Видна аналогия с hadith Магомета. Но так как Магомет оставил после себя подлинную книгу, Коран, которая раздавила все своим авторитетом, то законы, которым обыкновенно следуют составители устных преданий, были искажены; hadith не смогли создать священный свод законов. Если бы Иисус написал книгу, евангелисты не существовали бы.]. Таким образом, сборник беспрерывно обогащался и вместе с тем очищался. Устранялись слова, которые слишком живо задевали убеждения того времени или казались опасными. Но сущность оставалась незыблемой. Она, действительно, имела прочное основание. Евангельское предание - это предание церкви Иерусалима, перенесенное в Перею. Евангелие зародилось среди родных Иисуса и есть, до известной степени, создание его непосредственных последователей.

Это и дает право считать образ Иисуса, даваемый Евангелиями, сходным в главных чертах с оригиналом. Эти рассказы - одновременно история и образ. Вследствие присоединения вымысла заключать об отсутствии там достоверного значило бы впадать в ошибку от излишней боязни ошибки. Если бы мы знали Франциска Асизского только по его книге Conformites, то мы могли бы считать эту последнюю такой же биографией, как биография Будды и Христа, биографией, написанной a priori, чтобы показать осуществление предвзятого типа. Между тем, Франциск Асизский действительно существовал. Али у шиитов превратился бы в совершенно мистическое лицо. Его сыновья Гассан и Госсейн представляли себя в роли легендарного Таммуза. Между тем Али, Гассан и Госсейн действительно существовавшие лица. Очень часто миф прикрывает историческую биографию. Идеал иногда бывает правдой. Афины дают абсолютную красоту в искусстве, и Афины существуют. Даже лица, принимаемые за символические образы, могли некогда жить во плоти. Все эти истории происходят настолько по образцу, установленному природой вещей, что все они сходны между собой. Бабизм, появившийся в наше время, имеет в своей зарождающейся легенде часть некоторые части, как будто скопированные с жизни Иисуса; тип отрекающегося ученика, подробности страданий и смерти Баба представляются как бы подражанием Евангелия, нисколько не означая, что дело происходило не так, как оно рассказано.

Прибавим, что рядом с идеальными чертами, заключающимися в герое Евангелия, в нем есть и черты времени, расы и индивидуального характера. Этот молодой еврей, одновременно кроткий и страшный, тонкий и повелительный, наивный и глубокий, полный бескорыстного рвения, высочайшей нравственности и пыла экзальтированного человека, существовал на самом деле. Он был бы на месте в картине Бида, с лицом, обрамленным густыми локонами волос. Он был еврей и был самим собой. Потеря сверхъестественного ореола ничем не уменьшала силы его очарования. Новая раса, предоставленная сама себе и освободившаяся от всего, внесенного еврейским влиянием в способ мышления, будет по-прежнему его любить.

Описывая подобную жизнь, конечно, постоянно приходится говорить, подобно Квинту Курцию: Equidem plura transscribo quam credo. С другой стороны, вследствие преувеличенного скептицизма теряется много правды. Для наших умов, ясных и схоластических, различие между реальным сказанием и фиктивным абсолютно. Эпическая поэма, героический рассказ, в котором гомериды, трубадуры, антары и консисторы чувствовали себя легко и свободно, превращаются в поэзию Лукана и Вольтера, в театральные произведения, которые не обманывают никого. Для успеха подобных сказаний необходимо, чтобы слушатель их принял; но достаточно, если автор признает их возможными. Писатели жизни святых и агадисты не могут быть названы обманщиками, так же, как и авторы гомерических поэм, как и христианин из Труа. Одна из существенных черт настроения тех, которые действительно создают плодотворные мифы, это полная беззаботность по отношению к фактической правде. Агадист ответил бы улыбкой на наш простодушный вопрос: "правда ли то, что ты рассказываешь?" В подобном настроении духа заботятся только о том, как бы вложить доктрину и выразить чувство. Дух все; буквальная точность неважна. Объективная любознательность, стремящаяся к единственной цели - знать насколько возможно точно, как в действительности происходят события, вещь почти беспримерная на Востоке.

Как жизнь Будды в Индии была отчасти написана вперед, так и жизнь еврейского Мессии была намечена заранее; можно было сказать, что он должен был делать и что он должен был совершить. Его тип до известной степени был как бы изваян пророками, и не подозревавший этого, благодаря толкованиям, относившим к Мессии все, что касалось туманного идеала, тогда как у христиан чаще всего господствовал обратный прием. Читая пророков и в особенности пророков конца изгнания, второго Исайю и Захарию, они находили Иисуса в каждой строке. "Ликуй от радости, дщерь Сиона, торжествуй, дщерь Иерусалима: се Царь твой грядет к тебе, праведный и спасающий, кроткий, сидящий на молодом осле, сын подъяремной". Этот царь нищих был Иисус; им казалось, что они припоминают одно обстоятельство, при котором они выполнят указанное пророчество. "Камень, который отвергли строители, сделался главою угла", читают они в псалме. "И будет он освящением и камнем преткновения, скалою соблазна для обоих домов Израиля, петлей и сетью для жителя Иерусалима, и многие из низ преткнуться и упадут", читают они у Исайи. "Вот это он!" замечают они. Особенно страстно обдумывались обстоятельства Страстей с целью найти там символ. Все, что происходило с часу на час в этой ужасной драме, оказывалось выполнением какого-нибудь текста, обозначением какой-нибудь тайны. Вспоминали, что он не хотел выпить масла, что его голени не были раздроблены, что по поводу его платья тянули жребий. Пророки все это предсказали. Иуда и его серебряники (действительные или предполагаемые) приводили к аналогичным сближениям. Вся древняя история народа Божия являлась как бы моделью, с которой копировали. Моисей и Илья своим светозарным появлением вызывали представления вознесения славы. Все античные теофании происходили на вершинах [Синай, Мория, Теу-прозопон (Фануель) в Финикии и т. д.]; Иисус открывал себя главным образом на горах, преобразился на горе Фавор [Имя Фавор исчезло в греческих Евангелиях. Оно снова появилось в преданиях, начиная с IV века.]. Не останавливаясь даже перед тем, что мы назвали бы нелепостью: "Я позвал своего сына из Египта", - говорит Иегова, но христианская фантазия применила это к Иисусу, и его ребенком переносят в Египет. При помощи еще более слабого толкования нашли, что рождение Иисуса в Назарете было исполнением пророчества.

Все сплетение жизни Иисуса - преднамеренное дело, род нечеловеческого устройства, предназначенного для осуществления целой серии текстов, считавшихся относящихся к нему. Этот род толкований, называемых евреями мидрам, при котором все экивоки, всякое сочетание слов, букв и смысла принимаются во внимание. Старые библейские тексты не представляли для евреев того времени, как для нас, исторически литературного целого, а волшебную книгу, из которой можно было получать всевозможные указания судьбы, образы и заключения. Настоящий смысл для подобных толкований не существовал; приближались уже к химерам каббалистов, для которых священный текст являлся собранием букв. Бесполезно упоминать, что вся эта работа проводилась безлично, в некотором роде анонимно. Легенды, мифы, народные песни, пословицы, исторические слова, характерные сплетни партии, - все это работа великого обманщика, имя которому - толпа. Несомненно, всякая легенда, всякая пословица и всякое остроумное слово имеют отца, но отца неизвестного. Кто-нибудь скажет слово, тысячи его повторяют, полируют, обостряют; даже тот, который его сказал, был не более как истолкователь всех.

Глава VI.

Еврейское Евангелие

Этот рассказ мессианской жизни Иисуса, перемешанный с одними и теми же текстами пророков, который можно было передать в один прием, очень рано определился, почти в неизменных выражениях, по крайней мере по смыслу. Рассказ шел не только по определенному плану, но и характерные слова были установлены настолько прочно, что то или другое слово часто направляло мысль и переживало изменение текста. Рамка Евангелия, таким образом, существовала раньше самого Евангелия, почти также как в современных персидских драмах о смерти амедов ход действия установлен, а остальное предоставлено импровизации актеров. Предназначенный для проповеди, апологии, для обращения евреев, рассказ Евангелия имел свою индивидуальность раньше, чем был написан. Ученики галилеяне и братья Господни ответили бы с усмешкой, если бы им указали на необходимость иметь книжки, в которых этот рассказ был бы облечен в освященную форму. Разве мы нуждаемся, сказали бы они, в бумаге, чтобы помнить наши основные мысли, те мысли, которые мы повторяем и применяем ежедневно? Молодые учителя могли бы еще в течение некоторого времени прибегать к подобным способам освежения своей памяти; старые же учителя относились с высокомерием к тем, кто пользовался этим средством.

Вот почему до половины второго века слова Иисуса продолжали передаваться на память со значительными вариантами. Евангельские тексты, которыми мы теперь обладаем, уже существовали, но рядом с ними имелись и другие в том же роде, к тому же для цитирования слов и символических черт жизни Иисуса не считалось обязательным справляться с писанными текстами. Все черпали из великого резервуара, которым являлось живое предание. Тем и объясняется, по-видимому, удивительный факт, что происхождение текстов, сделавшихся впоследствии наиболее важной частью христианского учения, темно и неясно. И первоначально они не пользовались никаким уважением.

То же явление мы встречаем, между прочим, во всех священных литературах. Веды пережили века, не будучи записанными. Всякий уважающий себя человек должен был знать их наизусть; тот, кто нуждался в манускрипте для прочтения этих античных гимнов, тем самым признавал свое невежество; поэтому манускрипты и не пользовались уважением. Цитировать на память Библию и Коран составляет предмет гордости Востока, даже и в наши дни. Часть еврейской Торы, по всей вероятности, была устной раньше, чем ее записали. То же можно сказать о Псалмах. Талмуд существовал около двухсот лет, не будучи записанным. Даже после того, как он был записан, ученые предпочитали речи по преданиям манускриптам, заключавшим в себе мнение ученых. Слава ученого находилась в зависимости от цитирования на память возможно большего числа казуистических решений. В виду этого, вместо того, чтобы удивляться пренебрежению Папия к евангелическим текстам, существовавшим в его время, среди которых, наверное, были два, впоследствии так сильно почитаемые христианством, мы находим это вполне отвечающим тому, что можно было ожидать от человека традиции, "человека древнего", как его называли те, которые о нем писали.

Мы сомневаемся в том, чтобы до смерти апостолов и разрушения Иерусалима все это собрание рассказов, изречений, притч и пророческих цитат было записано. Это около 75 года, - определяем время по догадке, - были набросаны черты того образа, перед которым преклонялись восемнадцать веков. Ватанея, где жили братья Иисуса и куда укрылись остатки церкви Иерусалима, по-видимому, был местом, где выполнили эту важную работу. Язык, послуживший для нее, был языком самих слов Иисуса, которые знали наизусть, т. е. сиро-халдейским, неправильно называемым еврейским. Братья Иисуса и христиане, иерусалимские беглецы, говорили на том же языке, мало отличавшемся от языка ватанейцев, не заимствовавших греческого. На этом темном и не обработанном литературой наречии была впервые написана книга, очаровавшая души. Конечно, если бы Евангелие осталось еврейской или сирийской книгой, то судьба его была бы весьма скоро ограничена. Только на греческом языке Евангелие могло достигнуть совершенства и принять свой окончательный вид, в котором оно обошло весь мир. Но все-таки не следует забывать, что первоначально Евангелие было сирийской книгой, написанной на семитическом языке. Евангельский стиль, этот очаровательный склад детского рассказа, напоминающий более светлые страницы древних еврейских книг, проникнутый некоторого рода эфиром идеализма, неизвестного древнему народу, не имеет в себе ничего греческого. Еврейское служит ему основанием. Правильное соотношение материализма со спиритуализмом, или, скорее незапамятное смешение души и чувств делает этот восхитительный язык синонимом поэзии, облачением идеи нравственности, нечто подобное греческой скульптуре, где идеал допускает прикоснуться к нему и любить его.

Таким образом написано не сознающим себя гением это чудо самобытного искусства - Евангелие, не то или другое Евангелие, но вид неустановившейся поэмы, тот нередактированный шедевр, в котором всякая погрешность - красота, и сама неопределенность которого была главным условием его успеха. Портрет Иисуса законченный, установленный, классический не производил бы такого чарующего действия. Агада, притча не выносят определенных контуров. Им нужны подвижная хронология, легкие переходы, беззаботность по отношению к действительности. Именно посредством Евангелия еврейская агада достигла всемирной славы. Его дух чистосердечия обвораживает. Умеющий рассказывать овладевает толпой, но искусство рассказывать - редкая привилегия, оно требует наивности, отсутствия педантизма, на что конечно не способен важный ученый. Буддисты и еврейские агадисты (евангелисты - настоящие агадисты) только одни обладали этим искусством в той степени совершенства, при которой можно заставить весь мир признать рассказ. Все сказки и притчи, повторяемые с одного конца земли до другого имеют своим началом только два источника: один буддийский, другой христианский, потому что только буддисты и основатели христианства заботились о народной проповеди. Положение буддистов по отношению к браминам имело нечто аналогичное с положением агадистов по отношению к талмудистам. Талмудисты не имеют ничего похожего на евангельскую притчу, как и брамины сами по себе не достигли бы легких подвижных оборотов буддийского рассказа. Две божественные жизни хорошо рассказаны - Будды и Иисуса. Вот секрет двух наиболее обширных религиозных пропаганд из всех когда-либо виденных человеком.

Галаха никого не обратила; одни послания св. Павла не приобрели бы и сотни приверженцев Иисусу. Сердца завоевало Евангелие, эта восхитительная смесь поэзии и нравственного чувства; рассказ, витающий между грезами и действительностью в раю, где не измеряется время. Во всем этом было немного и литературной неожиданности. Необходимо уделить часть успеха Евангелия и на долю удивления, вызванного у наших тяжеловесных племен необычайной восхитительностью семитского рассказа, искусным подбором фраз и разговоров, удачными, ясными и соразмеренными периодами. Непривычные к искусству агады, наши благодушные предки так были очарованы ими, что и в настоящее время трудно себе представить, насколько в подобных рассказах может отсутствовать фактическая правда. Но одного этого недостаточно, чтобы объяснить, почему Евангелие у всех народов стало тем, что оно есть, старой семейной книгой, истертые листы которой, смоченные слезами, носят на себе отпечатки пальцев целых поколений. Своим литературным успехом Евангелие обязано самому Иисусу; Иисус, если можно так выразиться, был автором своей собственной биографии. Один опыт может доказать это. Еще долго будут писать "жизни Иисуса", и жизнь Иисуса всегда приобретет большой успех, если автор будет обладать некоторой долей искусства, смелости и наивности, необходимых для перевода Евангелия на стиль своего времени. Искали тысячи причин успеха Евангелия, но никогда не будет другой причины, кроме одной - самого Евангелия, его несравненной внутренней красоты. Пусть тот же автор переведет затем таким же образом св. Павла, люди не будут им увлекаться. Могучая личность Иисуса, возвышавшаяся над посредственностью его учеников, была душой нового явления и придавала ему всю его оригинальность.

Еврейское первоевангелие сохранялось до пятого века среди назарян в Сирии. Существовали и греческие переводы. Один из экземпляров подобного перевода имелся в библиотеке священника Памфила в Кесарии: св. Иероним сообщает, что он переписал еврейский текст в Алепии и даже перевел его. Все отцы церкви находили это еврейское Евангелие весьма сходным с греческим Евангелием, носящим имя св. Матфея. По большей части они приходили к заключению, что греческое Евангелие, называемое от св. Матфея, переведено с еврейского. Это ошибочное заключение. Происхождение Евангелия от Матфея шло гораздо более сложными путями. Сходство этого последнего Евангелия с еврейским не доходило до тождества. Тем не менее, наше Евангелие от Матфея не что иное, как перевод. Далее мы объясним, почему оно более всех Евангелий подходит к еврейскому прототипу.

Уничтожение иудео-христиан Сирии повело к исчезновению еврейского текста, разбираемого нами Евангелия. Греческие и латинские переводы интересующего нас Евангелия, находившиеся в нежелательном диссонансе с каноническими Евангелиями, также погибли. Но многочисленные цитаты отцов церкви дают нам возможность иметь некоторое представление об оригинале. Отцы церкви вполне правы, сближая его с первым нашим Евангелием. Еврейское Евангелие назарян действительно очень походило на Евангелие, приписываемое Матфею, своим планом и расположением. По размером оно занимало среднее место между Евангелиями Марка и Матфея. Очень жаль, что подобное произведение утеряно. Но если бы мы имели и еврейское Евангелие, виденное св. Иеронимом, то все-таки пришлось бы предпочесть Евангелие от Матфея. Евангелие от Матфея осталось неизменным после своего окончательного составления в последних годах первого столетия, так как еврейское Евангелие, в виду отсутствия ортодоксальности, ревниво охраняющей тексты, у иудействующих христиан, переделывалось век за веком настолько, что было немногим лучше апокрифического.

Первоначально, по-видимому, оно имело характер первичного произведения. План рассказа такой же, как у Марка, более простой, чем у Матфея и Луки. Девственное зачатие Иисуса там отсутствовало. Относительно генеалогии велась оживленная борьба. По этому поводу произошло великое эвионитское сражение. Некоторые помещали генеалогические списки в своих экземплярах; другие отбрасывали их. Сравнительно с Евангелием, приписываемым Матфею, еврейское Евангелие, насколько мы можем судить по дошедшим до нас отрывкам, обладало менее утонченным символизмом, было более логическим, менее заслуживало обвинений в некоторых толкованиях, но зато заключало в себе более сверхъестественного, более странного и грубого, более сходного с имеющимся у Марка. Так, басня о том, будто во время крещения Иисуса загорелся Иордан, басня, ценившаяся преданиями первых веков, находилась в нем. Предполагаемый вид, в котором Святой Дух вошел в Иисуса, по-видимому, тоже очень древняя выдумка назарян. Для преображения, Дух, Мать Иисуса, согласно фантазии, находящейся у Езекиила и в добавлениях к книге Даниила, берет своего сына за один волос и переносит на гору Фавор. Некоторые материальные подробности неприятно поражают, но совершенно во вкусе Марка. Наконец, некоторые места, случайно оставшиеся в греческом предании, как например, анекдот о блуднице, прицепившийся к четвертому Евангелию, нашли себе место в еврейском Евангелии.

Рассказы о видении воскресшего Иисуса носили особый характер в этом Евангелии. Тогда как Галилейское предание, передаваемое Матфеем, хотело, чтобы местом свидания Иисуса с учениками была Галилея, еврейское Евангелие, представлявшее предание Иерусалимской церкви, предполагало местом всех явлений Иисуса Иерусалим и приписывало Иакову честь первого видения. Последние главы Евангелий Марка и Луки также указывают на Иерусалим, как на место всех явлений Иисуса. Св. Павел придерживается подобного же предания.

Замечательно то, как Иаков, человек Иерусалима, играл в еврейском Евангелии более значительную роль, чем в еврейских преданиях, дошедших до нас. По-видимому, у греческих евангелистов было некоторого рода преднамеренное желание умалить значение брата Иисуса и даже дать повод думать, что он играл скверную роль. В Евангелии назарян, наоборот, Иаков почтен первым появлением воскресшего Иисуса ему одному, в награду за данный Иаковом, полный глубокой веры, обет не пить и не есть, пока он не увидит своего брата воскресшим. Можно было бы смотреть на этот рассказ, как на довольно современную переделку легенды, если бы не одно весьма важное обстоятельство. Св. Павел сообщает нам в 57 году, согласно слышанному им преданию, что Иаков имел видение. Вот важный факт, утаенный греческими евангелистами и рассказанный еврейским Евангелием. В свою очередь, еврейское Евангелие в первой редакции, по-видимому, заключало в себе ни один намек против св. Павла. Например, люди пророчествовали, изгоняя бесов во имя Иисуса; Иисус открыто отрицал их, так как они поступали незаконно. Притча о плевелах еще более характерна. Человек посеял в своем поле только хорошую пшеницу, но во время его сна пришел "человек враг", посеял на его поле плевелы и ушел. Пришедши же, рабы домовладыки сказали ему: "Господин! Не доброе ли семя сеял ты на поле твоем? Откуда же на нем плевелы?" Он же сказал им: "Враг человек сделал это". А рабы сказали ему: "Хочешь ли, мы пойдем, выберем их?" Но он сказал: "Нет! Чтобы выдирая плевелы, вы не выдергали с ними пшеницы, оставьте расти то и другое до жатвы; и во время жатвы я скажу жнецам: соберите прежде плевелы и свяжите их в связки, чтобы сжечь их, а пшеницу уберите в житницу мою". Нужно заметить, что выражение "человек враг" служило собственно у эвионитов для обозначения Павла.

Считали ли сирийские христиане еврейское Евангелие, которым они пользовались, произведением Матфея? Нет ни одного серьезного указания на это. Свидетельство отцов церкви ничего не доказывает в этом вопросе. При крайней неточности церковных писателей, когда дело касалось еврейского языка, вполне верное предположение, что "еврейское Евангелие христиан Сирии похоже на греческое Евангелие, известное под названием от святого Матфея", могло превратиться далеко не в тождественное выражение: "Христиане Сирии имеют Евангелие от Матфея на еврейском языке", или даже следующее: "святой Матфей написал Евангелие по-еврейски". Мы думаем, что имя св. Матфея было присоединено к одной из редакции Евангелия только тогда, когда греческий текст Евангелия, носящего его имя, был уже составлен, как об этом будет сказано дальше. Если еврейское Евангелие когда-нибудь носило название автора, как гарантию верности предания, то это было "Евангелие двенадцати апостолов" или "Евангелие Петра". И одно из этих имен, по нашему мнению, было дано уже позже, когда Евангелия, носящие имена апостолов, как например от Матфея, были в почете. Наиболее решительной мерой для сохранения высокого значения за старым Евангелием могло послужить прикрытие его авторитетом всего апостольского состава.

Как мы указывали выше, еврейское Евангелие плохо охранялось. Всякая иудействующая секта в Сирии делала в нем сокращения и добавления, так что правоверные описывали его то как интерполированное и более длинное, чем Евангелие Матфея, то как урезанное. Особенно у эвионитов второго столетия, еврейское Евангелие достигло последней степени изменения. Эти еретики составили греческий текст, обороты которого были неловки, тяжелы и преувеличены, и притом они не уклонились от подражания Луке и другим греческим евангелистам. Так называемые Евангелия "от Петра" и "согласно египтянам" происходят из того же источника; они также носили апокрифический характер и невысокой пробы.

Глава VII.

Греческое Евангелие - Марк

Христианство греческих стран чувствовало еще большую, чем христианство сирийских стран, потребность в письменном изложении учения и жизни Иисуса. На первый взгляд может показаться, что было весьма легко удовлетворить эту потребность, переведя еврейское Евангелие, уже принявшую определенную форму вскоре после разрушения Иерусалима. Но простой точный перевод не был делом тех времен; ни один из существовавших текстов не имел такого авторитета, благодаря которому его могли бы предпочесть другим. Кроме того, сомнительно, чтобы маленькие еврейские книжечки назарян были перевезены через море из Сирии. Апостольские лица, бывшие в сношениях с церковью Запада, несомненно не привозили с собой этих книжек, которые не могли читаться их последователями. Когда явилась потребность в греческом Евангелии, его составили из разных кусков. Но, как мы говорили выше, план и рамки его почти вполне были намечены вперед. Существовал только один способ рассказывать жизнь Иисуса, и два из его последователей, писавшие отдельно, один в Риме, другой - в Кокабе, один по-гречески, другой - по сиро-халдейски, должны были дать произведения весьма аналогичные между собой.

Общее направление и порядок рассказа не приходилось устанавливать. От писателя требовались только греческий стиль и набор существенных выражений. Человек, произведший эту работу, был Иоанн-Марк, ученик и переводчик Петра. По-видимому, еще будучи ребенком, Марк кое-что видел из евангельских событий и, весьма возможно был в Гефсимании. Он лично знал лиц, принимавших участие в последних дней жизни Иисуса. Марк сопровождал Петра в Рим, по всей вероятности, остался там после смерти апостола и пережил в этом городе последовавшие затем ужасные кризисы. И там же, по всем данным, он составил маленькую рукопись, в сорок или пятьдесят страниц, послужившую ядром греческих Евангелий.

Рукопись, хотя и составленная после смерти Петра, в некотором смысле была произведением самого Петра; это был тот способ, которым Петр имел обыкновение рассказывать жизнь Иисуса. Петр еле-еле знал по-гречески, Марк служил ему переводчиком и сотни раз пересказывал эту чудесную историю. В своих проповедях Петр не следовал строгому определенному порядку, а сообщал факты и притчи, поскольку того требовало поучение. То же свободное отношение имеется и к книге Марка. В ней нет логического распределения материала; и в некоторых отношениях она очень не полна; там не хватает рассказов почти о целых частях жизни Иисуса; на это жаловались уже во втором веке. Наоборот, по ясности, определенности деталей, картинности и жизненности с этим первым рассказом не сравнялся ни один из последовавших. Некоторый род реализма делает его тяжелым и суровым, отчего страдает идеальный характер Иисуса; местами попадается необъяснимая несвязность и причудливость. Первое и третье Евангелие много превосходят Евангелие Марка красотой речей и удачным расположением анекдотов; многие оскорбительные подробности в них отсутствуют. Но, как исторический документ, Евангелие Марка имеет большое преимущество. Сильное впечатление, произведенное Иисусом, находится там полностью. Там он виден действительно живущим и действующим.

Нас удивляет принятая Марком манера сокращать так странно большие речи Иисуса. Он не мог не знать этих речей; если он их опустил, то, очевидно, руководясь каким-нибудь мотивом. Ум Петра, несколько узкий и сухой, мог быть причиной подобных исключений. Тем же, вероятно, можно объяснить и ребяческую важность, придаваемую Марком чудесам. Чудотворство в его Евангелии имеет особый характер тяжелого материализма, по временам напоминающего бред магнетизера. Чудеса выполняются с трудом последовательными фазами. Иисус совершает их при помощи арамейских формул, имеющих каббалистический вид. Происходит борьба между естественными и сверхъестественными силами; зло мало-помалу уступает повторяющимся повелениям. Притом эти чудеса имеют несколько секретный характер: Иисус каждый раз запрещает тем, кто воспользовался его чудом, говорить об этом. Нельзя отрицать, что по этому Евангелию Иисус выходит не прекрасным моралистом, которого мы любим, но страшным волшебником. Чувство, вызываемое им вокруг себя, чувство ужаса; и люди, устрашенные его чудесами, приходят умолять его удалиться от их границ.

Но вследствие этого Евангелие Марка нельзя считать менее историческим, чем другие; совершенно наоборот. Все в высшей степени оскорбляющее нас имело большую важность для Иисуса и его учеников. Римский мир еще более, чем еврейский, был жертвой подобных заблуждений. Чудеса Веспасиана составлялись по тому же образцу, как и Иисусовы в Евангелии Марка. Слепой и хромой останавливали его в общественном месте, умоляя исцелить их. Он исцелял первого, плюнув ему в глаза, а второго - наступив ему на ногу. Петр, по-видимому, был особенно поражен подобными чудесами и, вероятно, напирал на них в своих проповедях. Оттуда и особый характер произведения, написанного под его влиянием. Евангелие Марка более биография, написанная с верой, чем легенда. Характер легенды, туманность обстоятельств, мягкость контуров поражают в Евангелиях Матфея и Луки. Здесь же, наоборот, все взято с живого, чувствуется, что имеешь дело с воспоминаниями.

Господствующий дух в этой книжечке - дух Петра. Во-первых, Кифа играет в ней важную роль и почти всегда стоит во главе апостолов. Автор не принадлежит к школе Павла, но вместе с тем он во многих случаях более приближается к его направлению, чем к направлению Иакова, своим равнодушием к иудейству, ненавистью к фарисейству и своей горячей оппозицией принципам еврейской теократии. Рассказ о хананеянке, указывающий ясно на то, что язычник может спастись, если уверует, будет смиренным и признает прошлые привилегии дома Израиля, вполне согласуется с ролью Петра в истории центуриона Корнилия. Впоследствии Павел считал Петра недостаточно решительным, но тем не менее Петр первым признал призвание язычников.

Далее мы увидим, какого рода изменение нашли нужным внести в этот первый греческий текст Евангелия и как, благодаря этим изменениям, появились Евангелия от Матфея и Луки. Важным фактом примитивной христианской литературы является то, что исправленные и расширенные тексты не повели к исчезновению первоначального текста. Маленькая книжечка Марка сохранилась и скоро, благодаря удобной, но вполне ошибочной гипотезе, сделавшей из нее "божественное сокращение" попала в таинственное число четырех Евангелий. Осталось ли Евангелие Марка вполне чистым от всяких изменений, читаемый нами теперь текст есть ли первое греческое Евангелие в чистом виде? Весьма возможно, что когда сочли нужным, при составлении новых Евангелий, носящих другие имена, взять за основание Марка, тогда же подправили и само Евангелие Марка, оставив ему старое имя. Многие частности заставляют предполагать некоторого рода обратное влияние на текст Марка Евангелий, составленных по Марку.

Но все это сложные гипотезы, ничего не доказывающие. Евангелие Марка представляет нечто вполне целое и, не считая некоторых деталей, в которых расходятся манускрипты, не считая маленьких поправок, без которых не обошлось ни одно из христианских писаний, в него, по-видимому, внесено мало сколько-нибудь значительных изменений с тех пор, как оно было составлено.

Характерной чертой Евангелия Марка является отсутствие в нем с самого же начала генеалогии и легенд, относящихся к детству Иисуса. Если бы в нем был пробел, который необходимо было пополнить для правоверных читателей, то именно этот; однако, остереглись внести в него подобные дополнения. Многие другие частности, стеснительные с точки зрения апологетов, не были исключены из него. Единственно только рассказы о воскресении носят на себе следы поправок. Лучший манускрипт останавливается на словах ЕФОВОУNТОГАР (XVI, 8). Однако, невозможно, чтобы первоначальный текст оканчивался таким обрывчатым образом. Вероятно, там находилось нечто несоответствующее существовавшему тогда взгляду; его отрезали; но оборвать на efobounto gar было неудобно, стали придумывать различные заключительные параграфы, из которых ни один не был достаточно авторитетен, чтобы устранять из манускриптов другие.

Из того, Матфей и Лука опускали тот или другой параграф, имеющийся у Марка, заключать, что эти параграфы не находились первоначально у Марка заблуждение. Вторичные составители выбирали и опускали, руководимые инстинктом художественности и требованиями единства своего произведения. Имели смелость утверждать, например, что описание Страстей отсутствовало в первоначальном Евангелии Марка, так как Лука, следовавший ему до тех пор, оставляет его в рассказе о последних часах Иисуса. В действительности же, Лука в описание Страстей взял себе другого руководителя, более трогательного и более символического, а Лука был слишком хороший художник, чтобы смешивать краски. Страсти Марка, наоборот, самые достоверные, самые древние и самые исторические. Вторая редакция в подобных случаях всегда более очищена и в ней сказывается влияние предшествующих предвзятых мнений. Черты, точно определяющие, не имеют большого значения для поколений, не знавших первоначальных участников. Для них всего важнее рассказ с округленными контурами и знаменательный во всех своих частях.

По всем данным Марк писал свое Евангелие после смерти Петра. Папий предполагает то же самое, говоря, что Марк писал "по воспоминаниям" слышанное им от Петра. То же самое говорит и Ириней. Если признать единство и целость всей книги, то это явиться неоспоримым доказательством, так как там имеются явные намеки на катастрофу 70-го года. Автор вкладывает в 13 главе, в уста Иисуса род откровения, в котором пересекаются предсказания о взятии Иерусалима и о будущем конце мира. Это маленькое откровение, по нашему мнению, составленное отчасти с намерением понудить верных переселиться в Пеллу, распространилось в Иерусалимской общине около 68-го года. Конечно, в то время оно не заключало в себе пророчества о разрушении храма. Автор иоаннического Апокалипсиса, хорошо знакомый с христианским миром, еще не верил к концу 68 или к началу 69 годов в возможность разрушения храма. Совершенно естественно, все составители сборников, слов и рассказов о жизни Иисуса, принявшие упомянутое нами откровение за пророчество, изменили его сообразно произошедшим событиям и вложили в него точное предсказание разрушения храма. Вероятно, в первой редакции еврейского Евангелия уже находилась речь Иисуса, заключавшая в себе это откровение. В еврейском Евангелии, конечно, имелся также и параграф, относящийся к убийству Захарии, сына Варахиина, зародившийся в предании около того же времени, как вышеупомянутая речь с откровением. Марк, конечно, не упустил такого характерного эпизода. Марк предполагал, что Иисус в последние дни своей жизни имел ясновидение о гибели еврейской нации и принял время ее гибели показателем того, сколько времени должно пройти до его второго пришествия. "В те дни катастрофы увидят сына человеческого..." Подобное выражение ясно указывает, что, когда автор писал, разрушение Иерусалима совершилось и совершилось еще недавно.

С другой стороны, Евангелие от Марка составлено ранее, чем умерли все очевидцы жизни Иисуса. Отсюда ясно видно, в каких узких границах находится время возможного составления этой книги. Многое указывает на первые годы затишья, последовавшие за иудейской войной. Марк в то время мог быть немного старше пятидесяти пяти лет.

По всей видимости, Марк составлял свой первый опыт греческого Евангелия в Риме; это Евангелие, несмотря на все его недостатки, заключало в себе все существенные черты предмета. Таково древнее предание, и в нем нет ничего невероятного. Рим после Сирии был главным пунктом христианства. Латинизмы встречаются у Марка гораздо чаще, чем в каком-либо другом изложении Нового Завета. Библейские тексты, на которые он ссылается, близки к текстам Семидесяти Толковников. Многие частности указывают на то, что автор имел в виду читателей, мало знакомых с Палестиной и еврейскими обычаями. Точные цитаты из Ветхого Завета, сделанные самим автором, сводятся все к одной; пояснительные рассуждения, характеризующие Матфея и даже Луку, отсутствуют у Марка; слово Закон ни разу не вышло из под его пера. Ничего не дает повода думать, что к другому значительно отличающемуся от разбираемого нами произведения относились слова Presbyteros Joannes, сказанные Папию в первые годы второго столетия: Presbyteros говорил еще следующее: "Марк стал толмачом Петра, записал точно, но без всякого порядка, все, что вспомнил о словах и делах Христа. Сам он не слышал и не сопутствовал Господу; но впоследствии, как я уже говорил, он сопутствовал Петру, который составлял свои didascalies, соответственно требованием минуты, а не с намерением создать сборник речей Господних". Марк нисколько не виноват в том, что написал небольшое количество вещей, как он их помнил; он имел единственную заботу: не упустить ничего слышанного им и не внести ничего ложного.

Глава VIII.

Христианство и империя под властью Флавия

Иудейская война не только не уменьшила значение евреев в Риме, но в некоторых отношениях увеличила его. Рим был самым еврейским городом в мире, он наследовал все значение Иерусалима. Иудейская война пригнала в Италию тысячи рабов евреев. Между 65 и 72 годами, захваченные во время войны пленники продавались массами. Притоны разврата были полны евреями и еврейками самых знатных фамилий, что дало повод образованию легенд о романических встречах.

Помимо тяжелой поголовной подати, наложенной Веспасианом на евреев, причинившей не одну обиду христианам, правление Веспасиана не было отмечено никаким мучением для обеих частей семьи Израиля. Мы уже видели, как новая династия не только не прониклась презрением к евреям, а наоборот, благодаря иудейской войне, тесно связанной с ее возвышением, она приняла на себя много обязательств по отношению к значительному числу евреев. Заметим, что Веспасиан и Тит раньше, чем достигли власти, провели четыре года в Сирии и завязали там обширные связи. Тиверий Александр - человек, которому Флавии более всего были обязаны. Он продолжал занимать высокий пост в государстве; его статуя находилась среди статуй, украшавших форум. Nec meiere fas est! с гневом говорили старые римляне, раздраженные втиранием в их среду людей Востока. Ирод Агриппа II, продолжавший царствовать и чеканить монету в Тивериаде и Панее, жил в Риме на широкую ногу, окруженный единоверцами, удивляя римлян пышностью и чванством, с какими он праздновал еврейские праздники. В своих сношениях он выказывал некоторого рода широту, так как имел секретарем зелота радикала Юста Тивериадского, который нисколько не стеснялся есть хлеб человека, не раз обвиненного им в измене. Агриппа был украшен принадлежностями преторства и получил от императора прибавку к своим владениям со стороны Германа.

Его сестры Друзила и Вереника также жили в Риме. Вереника, несмотря на свой зрелый возраст, настолько сильно господствовала в сердце Тита, что рассчитывала выйти за него замуж, и, как говорят, Тит ей обещал; его удерживали только политические соображения. Вереника помещалась во дворце и, несмотря на свое благочестие была в открытой связи с разрушителем своей отчизны. Ревность Тита была очень сильна и, по-видимому, послужила не менее политики причиной смерти Цецины. Фаворитка-еврейка еще вполне пользовалась своими правами коронованной особы. Некоторые дела были подсудны ее юрисдикции, и Квинтилиан рассказывает, как перед ней он защищал дело, в котором она была одновременно судьей и одной из тяжущихся сторон. Ее роскошь удивляла римлян; она устанавливала моды; кольцо с ее пальца продавалось за бешеные деньги; но серьезные люди ее презирали и громко называли кровосмешением ее отношение к брату Агриппе. В Италии, может быть, в Неаполе, жили и другие Иродиане, между прочим Агриппа, сын Друзилы и Феликса, погибший во время извержения Везувия. Все сирийские и армянские династии, принявшие иудейство, находились с новой императорской семьей в постоянных дружеских сношениях.

Около этого аристократического мира увивался изворотливый и осторожный Иосиф. С самого своего поступления на службу к Веспасиану и Титу, он принял имя Флавий и, по обыденной манере мелких душ, выполнял две противоположные роли: рабски-почтительную по отношению к палачам его родины и хвастливую, когда дело касалось национальных воспоминаний. Его домашняя жизнь, до тех пор мало оседлая, наконец установилась. После своей измены, он сделал ошибку, приняв от Веспасиана молодую пленницу из Кесарии, покинувшую его при первой возможности. В Александрии он взял себе другую жену, имел от нее трех детей, из которых двое умерли молодыми, около 74 года дал ей развод по несходству характеров, как он говорил. Потом женился на еврейке с Крита, в которой, наконец, нашел все совершенства и имел от нее двух детей. Его иудаизм был всегда широкого свойства и делался все шире и шире; ему, вероятно, выгодно было заставить верить, что даже в эпоху наиболее сильного галилейского фанатизма он был либерален и сопротивлялся насильственному обрезанию, провозглашая право каждого поклоняться Богу, согласно выбранному им культу. Эта идея о праве каждого выбирать самому себе культ, неслыханная в Риме, завоевала себе почву и сильно содействовала пропаганде культов, основанных на рациональных идеях о божестве.

Иосиф получил греческое образование, конечно, поверхностное, но он умел, как ловкий человек, извлекать из него пользу; он читал греческих историков; это чтение вызывало в нем соревнование, и он нашел возможным подобным же образом написать историю последних несчастий своего отечества. Имея мало артистического чутья, он не понял всей смелости своего предприятия и бросился вперед, как человек, ни в чем не сомневающийся, что часто случается с евреями, начинающими писать на чужом для них языке. Он еще не имел привычки писать по-гречески и написал сначала свой труд на сиро-халдейском языке, а потом выпустил его в греческом издании, сохранившемся до нашего времени. Несмотря на свои заявления, Иосиф не человек правды. Он обладает еврейским недостатком, недостатком, противоречащим здоровой манере писать историю, крайним себялюбием. Тысячи забот охватывают его: прежде всего необходимость понравиться своим новым господам, Титу, Ироду, Агриппе; далее желание выставить себя и показать своим соотечественникам, косо на него смотревших, что он действовал, побуждаемый только чистым патриотизмом. Потом, во многих отношениях хорошее чувство побуждает его представить характер своей нации в возможно менее компрометирующем виде в глазах римлян. Восстание, утверждает он, было делом исступленного меньшинства; иудаизм - доктрина чистая, высоко философская и безобидная в политике; умеренные евреи не только не действовали сообща с сектантами, а, наоборот, были их первыми жертвами. Как могут они быть непримиримыми врагами римлян, они, которые просят помощи и защиты у римлян от революционеров? Эти систематические взгляды на каждой странице нарушают мнимое беспристрастие историка.

Труд был представлен (по крайней мере Иосиф хочет на в этом убедить) на цензуру Тита и Агриппы и, по-видимому был ими одобрен. Тит будто пошел далее: собственноручно подписал экземпляр, долженствовавший служить образцом для указания, как, по мнению Тита, следует рассказывать историю осады Иерусалима. Во всем этом заметно преувеличение. Ясно только, что около Тита существовала еврейская партия, льстившая ему и старавшаяся убедить его, что он не только не был жестоким разрушителем иудейства, а, наоборот, хотел спасти храм, что иудейство погубило само себя и во всяком случае во всем этом виден божественный приговор, а Тит только был его орудием. Титу, очевидно, нравилось слушать развитие подобных взглядов. Он охотно забывал свои жестокости и приговор, по всей вероятности произнесенный им над храмом, когда сами побежденные старались внушить ему невозможные оправдания. В глубине души у Тита было много человечности, и он выказывал чрезвычайную умеренность; ему, конечно, нравилось, когда подобное мнение распространялось в еврейских кругах; но в то же самое время ему нравилось, когда в римских кругах рассказывали дело совсем в другом виде и изображали его на стенах Иерусалима надменным победителем, дышавшим огнем и смертью.

Чувство симпатии к евреям, по-видимому, существовавшее у Тита, должно было распространяться также и на христиан. Иудаизм, как его понимал Иосиф, многими своими сторонами приближался к христианству, в особенности христианизму св. Павла. Большинство христиан, подобно Иосифу, осуждали восстание, проклинали зелотов; они открыто выражали покорность римлянам. Подобно Иосифу, они отводили второстепенное место ритуальной части Закона, а происхождение от Авраама понимали в идейном смысле. Сам Иосиф относился благоприятно к христианам и, по-видимому, симпатично отзывался о них. Вереника и брат ее Агриппа относились к св. Павлу с чувством доброжелательного любопытства. Таким образом, близкий к Титу кружок был скорее благосклонен, чем враждебен к последователям Иисуса. Тем и объясняется неоспоримый факт, что в самой семье Флавиев были христиане. Напомним, что семья Флавиев не принадлежала к высшей римской аристократии; она принадлежала к так называемой провинциальной буржуазии; она не разделяла предубеждений римской аристократии против евреев и жителей Востока вообще, предубеждений, которые, как мы скоро увидим, взяли верх при Нерве и повели почти к непрерывным преследованиям христиан в течение ста лет. Эта же династия вполне признавала пользование публичным шарлатанством. Веспасиан нисколько не стеснялся делать чудеса в Александрии, и когда вспоминал о том, как фокусники играли большую роль в его судьбе, он, несомненно, смеялся свойственным ему смехом скептика.

Обращения в новую религию, перенесшие веру в Иисуса в среду, близкую трону, вероятно, произошли при Домициане. Римская церковь медленно восстанавливалась. Стремление христиан, господствовавшее, вероятно, около 68 года, бежал из города, на который постоянно обрушивалось пламя гнева Божия, ослабело. Поколение, подкошенное резней 64 года, заменилось новыми лицами, постоянно приезжавшими в Рим из других частей империи. пережившие резню при Нероне свободно вздохнули; они почувствовали себя как бы во временном раю и сравнивали свое положение с положением евреев, перешедших Красное море. Гонения 64 года представлялись им, как море крови, в котором все должны были задохнуться. Но Бог перемешал роли: как фараона, он заставил их палачей упиться кровью, кровью гражданских войн 68-70 годов, которая текла бурными потоками.

Точный список древних presbyteri или episcopi римской церкви неизвестен. Петр, если бы он был в Риме (чему мы верим), занимал исключительное положение и, конечно, выражаясь точно, не имел преемников. Только сто лет спустя епископат правильно установился, и тогда позаботились составить список епископов, последовательных преемников Петра. Точные воспоминания имели только о Ксисте, умершем около 125 г. Промежуток между Ксистом и Петром был заполнен римскими presbyteri, оставившими по себе какое-нибудь имя. После Петра поставили некоего Лина, о котором ничего определенного неизвестно, потом Анеклета, имя которого впоследствии исказили и сделали из него двух лиц, Клета и Анаклета.

Все более и более проявлялось, что римская церковь делается наследницей иерусалимской церкви, и до известной степени заменяет ее. В ней был тот же дух, то же традиционный и иерархический авторитет. Иудео-христианство господствовало в Риме, как в Иерусалиме. Александрия еще не была великим христианским центром. Даже Эфес и Антиохия не могли бороться против господства, которое столица империи силой вещей все боле и более присваивала себе.

Веспасиан достигал глубокой старости, уважаемый серьезной частью населения империи, залечивая среди глубокого мира, при помощи деятельного и способного сына, раны, нанесенные Нероном и гражданской войной. Высшая аристократия, хотя не сочувствовала семье способных, но незнатных выскочек, с довольно вульгарными правами, поддерживала его и помогала ему. Наконец, избавились от ненавистной школы Нерона, школы администраторов и военных. Честная партия, впоследствии, вслед за жестоким правлением Домициана, окончательно достигшая власти при Нерве, наконец, вздохнула свободно и почти торжествовала. Только сумасшедшие и распутники Рима, любившие Нерона, смеялись над скупостью старого полководца, не думая о том, что эта экономия была весьма понятна и, можно сказать, почти похвальна. Государственная казна императора не была точно отделена от его собственного состояния; а государственная казна при Нероне была расхищена. Семья, не имеющая своего собственного богатства, как Флавий, достигши власти при подобных обстоятельствах, попадала в очень затруднительное положение. Гальба, принадлежавший к высшей аристократии, но более строгих нравов, уронил себя в глазах окружающих, так как однажды, в театре, предложил игроку на флейте, имевшему большой успех, пять динариев, вынутых из своего собственного кошелька. Толпа приветствовала его песней:

Онисим прибывает из деревни,

припев которой зрители хором повторяли. Не было возможности понравиться этим дерзким людям иначе, как пышностью и заносчивыми манерами. Легче простили бы Веспасиану преступление, чем его немного вульгарный здравый смысл и некоторую неловкость, присущую обыкновенно бедным простым офицерам, попавшим в большой свет, благодаря своим заслугам. Человеческая порода так мало поощряет доброту и ее проявление у правителей, что можно удивляться, как еще находятся совестливые люди для выполнения обязанностей королей и императоров.

Более тягостной чем оппозиция театральных ротозеев и обожателей памяти Нерона, была оппозиция философов или, правильнее сказать, республиканцев. Эта партия, властвовавшая в течение тридцати шести часов после смерти Калигулы, приобрела после смерти Нерона и в течение последней гражданской войны непредвиденное значение. Люди, пользовавшиеся таким высоким уважением, как Гельвидий Приск и его жена Фанния (дочь Трасея) отказывались от исполнения самых простых обычаев императорского этикета и принимали по отношению к Веспасиану поведение надоедливое и нахальное. Нужно отдать справедливость Веспасиану, что он с сожалением прибегал к строгостям по поводу грубых провокаций, проявлявшихся только благодаря доброте и простоте этого прекрасного властителя. Философы были вполне уверены, что своими литературными намеками они защищают достоинство человека; они не замечали, что в действительности защищали привилегии аристократии и подготавливали зверское правление Домициана. Они хотели невозможного, муниципальной республики, управляющей миром, гражданского духа в огромной империи, состоящей из разнообразных и не находящихся на одном уровне племен. Их безумие почти равнялось безумию тех, которые в наше время мечтали превратить Париж в свободную коммуну среди Франции, Парижем же превращенную в монархию. Серьезные умы, как Тацит, оба Плиния, Квинтилиан, хорошо видели пустоту этой политической школы. Будучи полны уважения к Гельвидию, Приску, Рустикусу и Синециону, они все-таки покинули республиканскую химеру. Стремясь улучшить принципат, они достигли прекрасных результатов почти для целого столетия.

Увы! Принципат имел капитальный недостаток, он плачевно колебался между диктатурой по избранию и наследственной монархией. Всякая монархия стремится сделаться наследственной, не только по причине, называемой демократами семейным эгоизмом, но и потому, что монархия может принести народу свойственную ей пользу, только будучи наследственной. С другой стороны, наследственность невозможна без германского принципа верности. Все римские императоры стремились к наследственности, но наследственность никогда не шла далее второго поколения и приносила только печальные плоды, и мир свободно вздохнул лишь тогда, когда, благодаря особым обстоятельствам, она заменилась усыновлением (наиболее подходящая система для цезаризма), но это было не более, как случайность; Марк Аврелий не имел сына, и все погибло.

Веспасиан главным образом, был озабочен этим вопросом. Тридцатидевятилетний старший сын его Тит не имел сыновей. Второй, Домициан, 27 лет, также не имел их. Честолюбие Домициана должно было удовлетвориться в виду подобных надежд. Тит открыто объявил его своим наследником, выражая свое желание, чтобы Домициан женился на его дочери Юлии Сабине. Но природа, во многих отношениях так благоприятствовавшая этой семье, в данном случае сыграла нечто ужасное. Домициан был негодяй, перед которым Калигула и Нерон могли показаться веселыми шутниками. Он не скрывал своего желания свергнуть отца и брата. Веспасиан и Муциен с трудом могли ему помешать испортить все.

Как всегда бывает с хорошими натурами, Веспасиан становился лучше по мере того, как старел. Даже его шутки, которые по недостатку образования были грубы, становились меткими и тонкими. Ему пришли сказать о показавшейся на небе комете. "Это касается парфянского короля, него длинные волосы", ответил Веспасиан. Когда его состояние ухудшилось, он с улыбкой сказал: "Мне кажется, я становлюсь богом". Он занимался делами до конца, и чувствуя упадок сил, сказал: "Император должен умереть стоя". И действительно, он умер на руках тех, кто поддержал его; великий пример твердого и мужественного поведения в смутное время, представлявшееся почти безнадежным! Только евреи сохранили о нем память, как о чудовище, заставлявшем стонать весь мир под тяжестью своей тирании. Несомненно, существовала какая-нибудь раввинская легенда по поводу его смерти; он умер в своей постели, говорили они, но не избег мучений, им заслуженных.

Тит наследовал ему без всяких затруднений. Добродетель Тита не была глубокой, как добродетель Антонина и Марка Аврелия. Он старался быть добродетельным, но иногда натура брала верх. Все-таки он заложил начало прекрасного царствования, и, редкая вещь, Тит стал лучше, достигнув власти. Он имел большую власть над самим собой и начал с наиболее трудной уступки общественному мнению. Вереника нисколько не отказывалась от своей надежды выйти за него замуж. Во всяком случае, она поступала так, как будто бы была уже его женой. Ее знания еврейки, иностранки, "царицы" плохо звучали для уха истинных римлян, напоминая Восток, и представляли непреодолимое препятствие ее дальнейшей карьере. Об этом только и говорили в Риме, и по этому поводу была произведена не одна дерзкая выходка. Однажды, при полном театре, циник по имени Диоген, проникший в Рим, несмотря на декрет о высылке философов, встал и перед всем народом разразился против влюбленной пары целым потоком оскорблений; его бичевали. Другой циник, Герас, надеялся отделаться тем же наказанием за подобную выходку, но ему отрубили голову. Тит не без труда, но все-таки уступил общественному мнению. Разрыв был тем более жесток, что Вереника этому сопротивлялась. Пришлось ее отослать. Отношения императора с Иосифом и, по всей вероятности, с Иродом Агриппой остались теми же, что и до разрыва. Сама Вереника тоже возвратилась в Рим; но Тит уже не имел более с ней сношений.

Честные люди чувствовали себя оживающими. При помощи представлений и некоторого шарлатанства удовлетворили народ и удерживали его в покое. Латинская литература, после смерти Августа находившаяся в затмении, начала возрождаться. Веспасиан серьезно поощрял науку, литературу и искусство. Он впервые назначил профессоров, оплачиваемых государством, и был, таким образом, создателем учительского персонала; во главе этого знаменитого братства блистало имя Квинтилиана. Приторная поэзия искусственных эпопей и трагедий влачила печальное существование. Талантливая богема, как Марциал и Стаций, выдаваясь мелкими стихотворениями, возвышалась над литературой низкой и без значения. Но Ювенал в чисто латинском жанре сатиры достиг силой и оригинальностью неоспоримого господства. В его стихах дышит высокий римский ум, если хотите, немного узкий, исключительный, но полный традиций патриотизма, враждебный иностранному разврату. Мужественная Сульпиция осмелиться впоследствии защищать философов против Домициана. Особенно выдвинулись великие прозаики, отбросившие все излишества декламации, сохранившие все неоскорбительное для слуха, внесшие чувство высшей морали и подготовившие то благородное поколение, которое сумело найти Нерву и стать вокруг него, которое создало правление философов Траяна, Адриана, Антонина и Марка Аврелия. Плиний младший, так сильно сходный с развитыми умами нашего XVIII века; Квинтилиан, знаменитый педагог, наметивший законы народного образования, учитель наших учителей в искусстве воспитания; Тацит, несравненный историк, и другие, равные ему, подобно автору "Диалога ораторов", чьи имена нам неизвестны или сочинения утрачены, росли в работе или уже приносили плоды. Степенность, полная возвышенности, уважение к законам морали и гуманности заменили высокую распущенность Петрония и философию до крайности Сенеки. Их язык не так чист, как во времена Цезаря и Августа, но в нем были широта и смелость, вынудившая оценить его и подражать ему в современные столетия, создавшие умеренный тон прозы с более декламаторской нотой, чем греческая.

Во время этого разумного и умеренного правления христиане жили в мире. Церковь не вспоминала Тита как преследователя. Одно событие, произошедшее в его правление, произвело особенно сильное впечатление: это извержение Везувия. В 79 году произошло событие, может быть, самое поразительное во всей вулканической истории земли. Весь мир был взволнован. С тех пор, как человечество себя помнило, оно не было свидетелем ничего подобного. Древний кратер, потухший с незапамятных времен, возобновил свое действие с беспримерной силой. Мы видели, как с 68 года христианская фантазия была поглощена идеей вулканических феноменов, следы чего мы видим в Апокалипсисе. Событие 79 года также прославленное иудео-христианскими ясновидящими, вызвало возрождение апокалипсического духа. Особенно иудействующие секты смотрели на погибель итальянских городов, как на наказание за разрушение Иерусалима. Бич Божий, постоянно тяготевший над человечеством, до известной степени оправдывал подобные фантазии. Необычайный ужас был произведен этими событиями. Половина всех страниц, оставшихся после Диона Кассия, заняты подобными предсказаниями. В 80 году в Риме разразился пожар, которого не испытывали после пожара 64 года. Он продолжался три дня и три ночи; сгорел весь округ Капитолия и Пантеона. Страшный мор внес опустошение в человеческий мир того времени; его считали наиболее ужасной эпидемией из всех, когда-нибудь появлявшихся. Землетрясения свирепствовали повсюду, и господствовал голод.

Выдержит ли Тит до конца свое обещание быть добрым? Вот чем интересовались. Многие указывали на трудность сохранить роль "услады человеческого рода", утверждали, что новый цезарь последует примеру Тиверия, Калигулы, Нерона и, начав хорошо, окончит очень скверно. Действительно, надо было иметь пресыщенную душу разочарованного во всем философа, как Антонин и Марк Аврелий, чтобы не поддаться искушениям неограниченной власти. Характер Тита был редкого свойства, его попытка править при помощи доброты, его благородные иллюзии насчет человечества его времени имели в себе нечто либеральное и трогательное; его нравственность не была устойчива, она была добровольная. Он сдерживал свое тщеславие, старался придать своей жизни чисто объективные цели. Но философский и добродетельный темперамент имеет большую цену, чем преднамеренная добродетель. Темперамент не меняется, а намерение изменяется. Следовательно, имеем право предполагать, что доброта Тита только последствие остановки развития; и можем поставить вопрос, не изменился ли бы он через несколько лет, подобно Домициану.

Но это только ретроспективные предположения. Смерть избавила Тита от испытания, которое продолжаясь слишком долго, могло оказаться фатальным для него. Его здоровье видимо разрушалось. Он постоянно плакал, как будто достигнув, несмотря на все препятствия, первого места в мире, он убедился в суетности всего. Однажды, по окончании церемонии открытия Колизея, он разразился плачем на глазах народа. Во время своего последнего путешествия, направляясь в Риету, он был охвачен тоской. Заметили, как он, отдернув занавеску носилок, взглянув на небо и поклялся, что не заслужил смерти. Может быть, это происходило вследствие упадка сил и нервности, вызванных выполнением взятой на себя роли; распущенная жизнь, которую он вел прежде, чем стал императором, дает повод думать так. Может быть, это были порывы протеста благородной души против судьбы, совершенно понятные в подобные времена. По натуре он был любящим и сентиментальным человеком. Ужасная злоба брата убивала его. Тит ясно видел, что если он не примет мир, Домициан предупредит его. Мечтать о том, чтобы, получив империю, заставить себя обожать, видеть осуществление своей мечты и убедиться в ее тщетности, понять, что в политике доброта - ошибка и видеть перед собой зло, восставшее под видом чудовища, говорящего: "Убей меня, или я тебя убью!" - какое тяжелое испытание для доброго сердца! Тит не обладал ни жестокостью Тиверия, ни безропотностью Марка Аврелия. Прибавим к этому, что его гигиенический режим был из самых худших. Во всякое время и в особенности в своем доме в Риете, где вода была очень холодная, Тит ежедневно принимал ванны, способные убить самого крепкого человека. Все это, конечно, устраняет необходимость прибегать к предположению об отравлении для выяснения его преждевременной смерти. Домициан не братоубийца в настоящем значении слова; но он им был проявлением своей ненависти, зависти и ничем не прикрытыми стремлениями. Его поведение с самой смерти отца было поведением непрерывного заговорщика. Тит еще не совсем расстался с жизнью, когда Домициан уже приказал всем бросить его и, вскочив на лошадь, торопливо поскакал в лагерь преторианцев.

Весь мир был в трауре, но Израиль торжествовал. Эта смерть, не объясненная истощением и философской меланхолией, не была ли явным правосудием небес над разрушителем храма, над самым преступным человеком в мире. Раввинская легенда, приняв, как всегда, ребяческий оборот, имела в себе некоторую долю правды. "Злодей Тит", уверяли агадисты, умер в страшных мучениях, так как к нему в мозг попала муха. Постоянно доверявшие общественным слухам, евреи и христиане того времени верили в братоубийство. По их мнению, жестокий Домициан, убийца Климента, гонитель святых, был убийцей брата; этот факт, как и отцеубийство Нерона, послужил, как мы увидим далее, основой для новых символических откровений.

Глава IX.

Распространение христианства - Египет - Сибиллизм

Терпимость, которой пользовалось христианство во время правления Флавия, благоприятствовала ее развитию. Антиохия, Эфес, Коринф и в особенности, Рим были деятельными центрам, где имя Иисуса с каждым днем приобретало все большее и большее значение и откуда новая вера разбрасывала свои лучи. Кроме исключительных эвионитов в Ватанее, у всех иудео-христиан сношения с обращенными язычниками становились более легкими день ото дня; предрассудки падали, происходило слияние. Во многих городах существовало по два пресбиториата и по два епископа, один для христиан из евреев, другой для христиан из язычников. Предполагалось, что епископы христиан из язычников были поставлены св. Павлом, епископы христиан из евреев - некоторыми из апостолов Иерусалима. Правда, в третьем или четвертом веке злоупотребляли этой гипотезой с целью выйти из затруднения, в котором очутились церкви, когда захотели установить правильную преемственность епископов, при противоречии традиции. Тем не менее, двойственность некоторых из великих церквей, по-видимому, существовала в действительности, так как обучение в каждой из двух фракций было настолько различно, что один и тот же священник почти не мог преподавать в обеих то, в чем они нуждались.

В особенности так обстояло дело, когда к различию происхождения присоединялось различие языка, как в Антиохии, где одна группа говорила по-гречески, другая по-сирийски. Антиохия, по-видимому, имела два списка последовательных presbyteri, один идеально связанный со святым Петром, другой - со святым Павлом. Оба списка были составлены тем же способом, как и список епископов Рима. Взяли наиболее древние имена тех presbyteri, которые помнили некоего Evhode, весьма почитаемого, и Игнатия, имевшего еще большую известность и поставили эти два имени во главе двух епископов. Игнатий умер в правление Траяна, а св. Павел последний раз видел Антиохию в 54 году. По отношению к Клименту, Папию и ко многим другим великим личностям второго и третьего христианских поколений: изменяли даты с целью пользоваться честью иметь учреждения и обучение, установленные апостолами.

Египет, долгое время бывший много позади в деле христианства, получил первые зародыши новой веры, вероятно при Флавиях. Предание о проповеди Марка в Александрии одна из тех позднейших выдумок, какими великие церкви пытались придать себе апостолическую древность. В общих чертах жизнь Марка нам известна, - он направлялся в Рим, а не в Александрию. Когда все великие церкви стали утверждать, что своими основателями имеют апостолов, то и александрийская церковь, ставшая уже очень значительной, в свою очередь пожелала пополнить недостаток титула благородства. А из всего апостольского персонала один Марк оставался еще не занятым. Действительной причиной отсутствии имени Египта в рассказах о Деянии Апостолов и в посланиях св. Павла было существование в Египте прохристианства, долгое время не допускавшего туда настоящего христианства. Там был Филон, там были терапевты, там существовали доктрины, настолько схожие с доктриной, созданной Иудеей и Галилеей, что Египет как бы не нуждался в последней. Впоследствии утверждали, что терапевты были ничем иным, как христианами св. Марка, жизнь которого будто бы написана Филоном. Это просто странная галлюцинация. Но в некотором смысле подобное странное смешение не вполне лишено доли правды, как может показаться с первого взгляда.

Христианство в Египте, по-видимому, долго носило неопределенный характер. Члены старой терапевтической общины Мереотидского озера, если признать их существование, должны были показаться святыми последователями Иисуса; толкователи школы Филона, как например Аполлос, соприкасались с христианством, даже вступали в него, но не оставались в нем; еврейские авторы апокрифических книг в Александрии приближались к идеям, господствовавшим, как говорят, в совете Иерусалима. Когда евреи, охваченные подобными чувствами, слышали об Иисусе, им нечего было менять убеждения, чтобы сочувствовать их ученикам. Братство устанавливалось само собой. Интересный памятник этого особого духа в Египте представляет собой одна из сибиллийских поэм, происхождение которой с большой достоверностью можно отнести ко временам Тита или к первым годами правления Домициана. Критики с одинаковым правом могли бы рассматривать ее как христианскую, ессейскую или терапевтическую. Дело в том, что автор - еврейский сектант, колеблющийся между христианством, баптизмом и ессеизмом, но более всего он охвачен главной идеей сибиллистов, стремлением проповедовать язычникам монотеизм и нравственность под покровом упрощенного иудаизма.

Сибиллизм возник в Александрии в то же самое время, когда апокалипсический жанр нарождался в Палестине. Эти два параллельные способа обязаны своим происхождением аналогичному настроению умов. Одной из отличительных черт всякого апокалипсиса то, что он приписывается какой-нибудь знаменитости прошлых веков. В подобные времена обыкновенно господствует мнение, что ряд великих пророков уже закончился и ни один из современных не может сравняться с прежними. Что же делает тогда человек, желающий выразить свою идею и придать ей авторитет, которого не может ей дать его собственное имя? Он выбирает одного из древних Божьих людей и смело выпускает свою книгу под его именем. Это нисколько не смущает совесть подделывателя, который ради распространения идеи, казавшейся ему истинной, устранял свою собственную личность. Он был далек от мысли нанести обиду древнему мудрецу, наоборот, он считал, что оказывает честь, приписывая ему прекрасные мысли. Что же касается публики, то благодаря полному отсутствию критики, она не делала ни одного возражения. В Палестине для подобных новых откровений служили имена действительных или вымышленных личностей, пользовавшихся всеми признанной репутацией святости, как Даниил, Енох, Моисей, Соломон, Варух, Ездра. В Александрии, где евреи ознакомились с греческой литературой и где они стремились приобрести интеллектуальное и нравственное влияние на язычников, подделыватели выбирали имена известных греческих философов и моралистов. Таким образом, публика увидела Аристобула, приводящего ложные цитаты из Гомера, Гесиода и Лина, вскоре появились псевдо-Орфей, псевдо-Пифагор, апокрифическая переписка Гераклита, нравственная поэма, приписываемая Фоцилиду. Цель всех этих писаний одна и та же; проповедовать идолопоклонникам деизм и предписания, называемые noachiques, т. е. иудаизм, приспособленный для их употребления, иудаизм, низведенный до размеров природной религии. Оставляли только два-три требования воздержания, которые в глазах правоверного еврея представились бы как вполне естественные.

Сибиллы должны были невольно прийти в голову подделывателям, искавших неоспоримых авторитетов, под прикрытием которых они могли представить дорогие для них идеи грекам. В народе уже обращались маленькие поэмы, выдаваемые за кумские и эритрейские, полные угроз, предсказывающие катастрофы разным странам. Эти произведения имели огромное влияние на воображение, особенно, когда случайное стечение обстоятельств, по-видимому, подтверждало их пророчество; они были составлены размером древних гекзаметров на языке, как бы сходном с языком Гомера. Еврейские подделыватели приняли тот же размер, а чтобы усилить иллюзию у доверчивых людей, помещали то тут то там в своем тексте некоторые из угроз, считавшихся произнесенными девственными прорицательницами глубокой древности.

Апокалипсической формой в Александрии был сибиллизм. Когда еврей, друг добра и правды, этой терпимой и симпатичной школы, хотел обратиться к идолопоклонникам с предостережением и советом, он заставлял говорить пророчество языческого мира, чтобы придать своим предсказаниям ту силу, которой иначе они не имели бы. Он заимствовал тон эритрейских оракулов и старался подражать традиционному стилю пророческой поэзии греков, брал несколько рифмованных угроз, производивших сильное впечатление на народ, и окружал их благочестивой проповедью. Повторим опять, что подобный обман с добрыми намерениями не смущал никого. Рядом с еврейской подделкой классиков, подделкой, заключавшейся в том, что она вкладывала в уста греческих философов и моралистов правила, которые желала вбить в голову, начавшейся около второго века до появления Иисуса, - основался псевдо-сибиллизм, имевший в виду те же идеи. Во времена Флавиев, некий Александрин вновь предпринял перевод древних оракулов, давно прерванный, и прибавил к ним несколько новых страниц. Эти страницы обладают поразительной красотой.

"Счастливы те, кто почитает великого Бога, не сделанного человеческими руками, не имеющего храмов, которого глаз смертный не может видеть и руки измерить! Счастливы те, которые молятся перед едой и питьем, которые при виде храма выказывают протест и чувствует отвращение к алтарям, оскверненным кровью! Убийства, позорная нажива, блуд, противоестественные преступления возбуждают в них отвращение. Другие люди, преданные своим извращенным желаниям, преследуют этих святых людей насмешками и оскорблениями; в своем безумии они обвиняют их преступлениях, которые совершили сами; но правосудие Божие совершиться. Нечестивые будут низвергнуты во тьму; благочестивые, наоборот, поселятся на плодородной земле, Божий Дух даст им жизнь и милость".

После этого начала следуют существенные части всех апокалипсисов: сначала теория о последовательности империи, род философии истории, подражание Даниилу; потом небесные знамения, землетрясение, острова, поднимающиеся со дна моря, войны, голод, - все, указывающее близкое приближение Божьего суда. Автор в особенности обращает внимание на землетрясения в Лаодикее, случившееся в 60 году, в Мире, морские наводнения в Ликии, имевшие место в 68 году. Затем ему представляются несчастия Иерусалима. Могущественный царь, убийца своей матери, бежит из Италии, неизвестный, переодетый рабом, и скрывается за Евфратом. Укрывшись там, он ждет, а соискатели империи ведут кровавую войну. Один из римских вождей предает огню храм и уничтожает еврейскую нацию. Утроба Италии прорывается; пламя взвивается, подымается к небу, пожирая города и уничтожая тысячи человеческих жизней; черная пыль наполняет атмосферу, а красные lapilli, как бы из сурика, падают с неба. Тогда, надо надеяться, люди узнают гнев всевышнего Бога, гнев, обрушившийся на них за то, что они уничтожили племя благочестивых людей. В дополнение к несчастьям беглый царь, прятавшийся за Евфратом, обнажить свой меч и перейдет Евфрат с мириадами людей.

Отсюда видно, поскольку это произведение служить непосредственным продолжением Апокалипсиса Иоанна. Восприняв идеи ясновидца 68 или 69, сибиллист 81 или 82 года, поддержанный в своих мрачных пророчествах извержением Везувия, поднимает народное поверье о Нероне, живущем за Евфратом, и предсказывает его скорое возвращение. Некоторые указания дают повод предполагать появление лже-Нерона при Тите. Более серьезная попытка имела место в 88 году и чуть было не повела к войне с парфянами. Но пророчество нашего сибиллиста произнесено раньше этого времени. Он предсказывает ужасную войну; однако, дело лже-Нерона при Тите, если оно имело место, не было серьезно, а лже-Нерон 88 года вызвал только ложную тревогу.

Когда благочестие, закон, справедливость окончательно исчезнут, когда никто не будет заботиться о благочестивых людях, когда все будут стремиться убивать их, погружать свои руки в их кровь, тогда увидят конец божественного терпения: дрожа от гнева, Бог уничтожит человечество посредством обширного пожара.

"О! Несчастные смертные, измените свое поведение; не вызывайте последний припадок гнева Божьего; оставьте мечи, ссоры, убийства, насилия, омойте в текущей воде все ваше тело; прострите ваши руки к небу, просите прощения ваших прошлых дел и излечите своими молитвами ваше пагубное нечестие. Тогда Бог оставит свое решение и не погубит вас. Его гнев утешится, если вы воспитаете в ваших сердцах драгоценное благочестие. Но, если, упорствуя в вашем злом духе, вы не послушаете, если, сохраняя свое безумие, вы дурно примете эти предостережения, огонь распространится по земле, и вот какие будут знамения. На восходе солнца огненные мечи на небе, звуки трубы; весь мир услышит ужасный рев и грохот. Огонь сожжет землю, все человечество погибнет, мир будет превращен в черноватую пыль.

Когда все будет пеплом и Бог погасит ужасный пожар, им зажженный, Всемогущий даст новый вид костям и пеплу людей и восстановить их в прежнем виде. Тогда настанет суд, на котором Бог будет судить мир. У тех, которые предавались нечестию, земля, раскрывшаяся над их головами, закроет их опять, они будут низвергнуты в земли Тартара и геены, сестры Стикса. Наоборот, те, которые придерживались благочестия, воскреснув в мире великого вечного Бога, на лоне нетленного счастья; Бог в награду за их благочестие даст им ум, жизнь и милость. Тогда все увидят себя с глазами, устремленными на очаровательный свет никогда не заходящего солнца. О счастлив человек, который доживет до тех времен!"

Был ли христианином автор этой поэмы? Сердцем, конечно, был, но по-своему. Критики, видящие в этом произведении последователей Иисуса, опираются в своих утверждениях, главным образом, на призыв, приглашающий язычников обратиться и омыть свое тело в текучей воде. Но крещение не было исключительной принадлежностью христианства. Рядом с христианами существовали секты баптистов и гемеробаптистов, к которым более подходит это сибиллийское стихотворение, потому что христианское крещение производится раз в жизни, тогда как крещение, о котором говорится в поэме, было как и молитва, его сопровождающая, средством омовения грехов, таинством, могущим повторяться и которое каждый совершал сам над собой. Было бы непонятно, как в христианском апокалипсисе, почти в двести строк, написанном в начале правления Домициана, ни разу не упоминается о воскресшем Иисусе, появляющемся в виде Сына человеческого на небесных облаках судить живых и мертвых. Прибавим к этому употребление мифологических выражений, никогда не встречавшихся у христианских писателей первого века, искусственный стиль, подделку древнего, геометрического стиля, указывающий на чтение мирских поэтов и долгое пребывание в грамматических школах Александрии.

Сибиллийская литература, по-видимому, зародилась в общинах ессеев или терапевтов; а терапевты, ессеи, баптисты и сибиллисты жили в мире идей, весьма аналогичных христианским идеям и отличались от последних только культом личности Иисуса. Несомненно, впоследствии все эти еврейские секты были поглощены церковью. Постепенно евреи пришли к тому, что представляли из себя только два класса: с одной стороны, еврей - строгий блюститель Закона, тамлмудист, казуист, одним словом, фарисей; с другой стороны, еврей широкий, низводящий иудаизм к некоторого рода природной религии, открытой для добродетельных язычников. Около 80 года еще существовали, особенно в Египте, секты, державшиеся подобной точки зрения и не примыкавшие к Иисусу. Но скоро их не стало, и Церковь включила в себя всех, желавших уклониться от преувеличенных требований Закона и вместе с тем остаться в духовной семье Авраама.

Книга, считающаяся четвертой в собрании сибиллических книг, не единственное в своем роде произведение эпохи Домициана. Предисловие ко всему собранию этих книг, сохраненное нам Феофилом, антиохийским епископом (конца II века), во многом похоже на четвертую книгу и оканчивается таким же образом: "Огненный смерч разразится над вами; пламенные факелы будут вечно жечь вас; но те, которые будут поклоняться истинному бесконечному Богу, наследуют жизнь, вечно обитая в радостных садах рая, вкушая сладкий хлеб, спускающийся со звездного неба". Этот отрывок на первый взгляд представляет некоторыми выражениями признаки христианства; но у Филона встречаются выражения вполне аналогичные. Зарождающееся христианство, помимо божественной воли, приписываемой Иисусу, имело так мало своих специальных черт, что строгое различие между христианским и нехристианским становится весьма затруднительным.

Характерной частностью сибиллийских апокалипсисов служит идея о кончине мира всеобщим пожаром. Многие из библейских текстов наводят на эту мысль. Однако, она не встречается в большом христианском апокалипсисе, носящем имя Иоанна. Первые следы встречаются во втором послании Петра, написанном, как предполагают, гораздо позднее. Упомянутое убеждение, по-видимому, развилось в александрийских кругах и, можно предполагать отчасти имеет свое начало в греческой философии; многие школы, а в особенности школы стоиков, были убеждены в уничтожении мира огнем. Ессеи восприняли это убеждение, и оно скоро стало основанием всех писаний, приписываемых сибиллам, пока подобная литературная фикция продолжала служить формой для выражения фантазии умов, озабоченных будущим. Именно там и у лже-Гитаспа христианские ученые разыскали ее. Вот авторитет предполагаемых ораторов, которых они наивно приняли за откровение. Воображение языческой толпы охватывалось ужасами того же рода, которым также пользовались многие лже-пророки.

Анниан, Авилий, Кердон и Прим, считающиеся преемниками св. Марка, были несомненно древние presbyteri, имена которых сохранились; их превратили в епископов, когда признали епископат божественным установлением и когда каждая епископальная кафедра должна была указать непрерывный ряд преемников от апостольского лица, предполагаемого основателя. Как бы то ни было, александрийская церковь имела определенный характер. Она была антиеврейская; это из ее среды, как мы увидим, через 14-15 лет появилось первое энергичное требование полного разделения между христианством и иудейством, трактат, известный под именем "Послания Варнавы". Но уже позже, через 50 лет, появилось нечто другое, когда зародился гностицизм, объявивший иудаизм творением дурного бога, а главной миссией Иисуса, низвержение Иеговы. Главная роль Александрии, и если хотите, Египта в развитии христианской теологии ясно обрисовалась тогда. Появился новый Христос, также похожий на того, которого мы знаем, как галилейские притчи похожи на мифы Осириса или на символы матери Аписа.

Глава X.

Греческое Евангелие пополняется и исправляется (Матфей)

Недостатки Евангелия Марка и значительные пробелы в нем день ото дня становились чувствительнее. Те, кто знали прекрасные речи Иисуса в том виде, как они передавались сиро-халдейскими писаниями, сожалели, что предание, написанное согласно Петру, так сухо. Не только лучшие проповеди были урезаны, то там отсутствовали многие места в жизни Иисуса, считавшиеся существенно-важными. Петр, верный старым идеям первых годов христианства, придавал мало значения генеалогии и рассказам о рождестве Иисуса. А, между тем, именно в этом-то направлении работало христианское воображение. Создалась целая масса новых рассказов, и чувствовалась потребность в новом полном Евангелии, в котором к имевшемуся у Марка было бы прибавлено все, что знали или думали, что знали, лучшие хранители преданий на Востоке.

Наше Евангелие от Матфея создалось так: автор взял за основание своей работы Евангелие Марка. Он следует ему в плане, порядке, характерных выражениях настолько, что не может быть сомнения в том, что он имел перед глазами или в памяти произведение своего предшественника. Буквальные совпадения до мельчайших подробностей целых страниц иногда наводят на мысль, что автор обладал манускриптом Марка. С другой стороны, перемена слов, многочисленные перемещения, некоторые ощущения, причину которых невозможно объяснить, дают повод думать, что автор работал по памяти. Но это не имеет большого значения. Важно указание так называемого текста от Матфея на предварительное существование текста Марка, которого первый является только дополнением. Он его пополнил двумя способами: во-первых, включил длинные речи, придававшие цену еврейским Евангелиям, во-вторых, вставил более современные ему предания, плод постепенного развития легенды, которым христианство придавало уже огромную ценность. Вторая редакция Евангелия вместе с тем обладает большим единством стиля; одна и та же рука чувствуется во всех разнообразных отрывках, вошедших в текст. Это единство даст повод думать, что места, не входившие в текст Марка, автор брал прямо с еврейского. Если бы он пользовался переводом, то замечалось бы различие стиля между основной частью и вставленными местами. К тому же, требования того времени скорее направлялись в сторону переделки, а не перевода в настоящем смысле. Библейские цитаты псевдо-Матфея дают повод думать, что он одновременно пользовался еврейским текстом (или одним из арамейских толкований) и переложением Семидесяти Толковников. Некоторая часть его толкований имеет смысл только на еврейском. Автор вставлял большие речи Иисуса своеобразным образом. Брал ли он их из собрания изречений, когда-либо существовавших в преданиях, брал ли он их вполне готовыми из еврейского Евангелия, он помещал их в виде больших вставок в рассказ Марка, для чего и раздвигал в нужных местах этот рассказ. Главная из речей, "Нагорная проповедь", очевидно, составлена из разных отрывков, не имеющих между собой никакой связи и соединенных искусственно. Глава XXIII содержит в себе все сохраненные преданием упреки Иисуса, высказанные им фарисеям при разных обстоятельствах. Семь притч главы XIII, конечно, не были сказаны Иисусом в один день и одна за другой. Позволим себе сделать примерное указание, которое точнее передает нашу мысль. Прежде, чем было составлено первое Евангелие, существовали сборники речей и притч, где изречения Иисуса были распределены в том или другом порядке по чисто внешним причинам. Автор первого Евангелия, найдя эти сборники уже готовыми, вносил их в текст Марка, не разрывая тонкой нити, их связывающей. Иногда текст Марка, несмотря на свою краткость в том, что касалось речей, содержал некоторые части тех проповедей, которые новый составитель взял целиком в сборник логий. В результате - повторения. По большей части новый составитель мало обращал внимания на эти повторения; а иногда избегал их посредством сокращений, перемещений и некоторыми искусными оборотами стиля.

Вставка преданий в новый текст, не имевшихся в старом, произведена псевдо-Матфеем еще более резким способом. Имея в руках несколько рассказов о чудесах и исцелениях, не вполне похожих на имеющиеся у Марка, автор предпочитал повторение риску опустить то, что, вводя полученные из разных мест отрывки, он может впасть в противоречие и запутать рассказ. Вследствие этого многие обстоятельства темны в том месте книги, в которое они внесены, и объясняются только дальнейшим ходом всей книги; имеются намеки на события, о которых ничего не говорится в исторической части произведения. От этого получается странная двойственность Евангелия: два исцеления двух слепых; два исцеления немого бесноватого; два умножения хлебов; две просьбы чудесных знамений; два назидания против соблазна; два изречения против развода. Отсюда, может быть, и получил свое начало прием вводить все парами, который производит впечатления двойного зрения рассказа: два слепых Иерихона и два других слепых; два бесноватых страны Гергесинской; два ученика Иоанна; два ученика Иисуса, два брата. Гармонистическое толкование принесло свои обыкновенные результаты, многословие и тяжеловесность. Иногда заметны свежие надрезы, результат того способа, которым производились вставки. Так, рассказ о чуде с Петром (Матфей, XIV, 28-31), которого нет у Марка, вставлен между параграфами 50 и 51 главы VI Марка; таким образом, края вставки вполне заметны. То же самое можно сказать насчет чуда о статере, об Иуде, указавшем на самого себя, и об Иуде же, спрошенном Иисусом, об Иисусе, порицающем Петра за употребление меча, об Иуде, кончающим жизнь самоубийством, о сне жены Пилата и т. п. Если вынуть все эти места, плод позднейшего развития легенды об Иисусе, то остался бы только текст Марка.

Таким образом, в евангельский текст вошло много легенд, отсутствовавших у Марка: генеалогия (I, 1-17), сверхъестественное рождение (I, 18-25), посещение волхвов (II, 1-12), бегство в Египет (II, 13-15), избиение в Вифлееме (II, 16-18), Петр, идущий по водам (XIV, 28-31), прерогативы Петра (XVI, 17-19), чудесное нахождение монеты во рту рыбы (XVII, 24-27), скопцы царства Божия (XIX, 11-12), волнение Иерусалима при входе Иисуса (XXI, 10-11), иерусалимские чудеса и хвала младенцев (XXI, 14-16), несколько легендарных мест об Иуде, в особенности об его самоубийстве (XXVI, 25-50; XXVII, 3-10), призыв положить меч в ножны (XXVI, 52-53), вмешательство жены Пилата (XXVII, 19), Пилат, умывающий руки, и еврейский народ, берущий на себя ответственность за смерть Иисуса (XXVI, 25), разорванная великая завеса храма, землетрясения и воскресение святых в момент смерти Иисуса (XXVII, 51-53), стража, поставленная у могилы и подкуп солдат (XXVII, 62-66; XXVIII, 11-15). Во всех этих местах цитаты сделаны по Семидесяти Толковникам. Вообще составитель пользовался греческим текстом Библии; но когда переводил еврейское Евангелие, то полагался на его толкования, которые не могли основываться на Семидесяти Толковниках.

Некоторого рода излишества в употреблении чудесного, вкус все к более и более поразительным чудесам, стремление представить церковь организованной и дисциплинированной уже во дни жизни Иисуса, все возрастающее отвращение к евреям побудили вставить большинство из упомянутых дополнений в первоначальный текст. Как мы уже говорили, бывают такие периоды в развитии догмы, когда дни равняются векам. Через неделю после смерти Иисуса уже составилась обширная легенда; еще при его жизни большинство мест, нами указанных, было написано вперед. Главный фактор создания еврейской агады аналогии, выводимые из библейских текстов. Это и помогло заполнить многие пробелы в воспоминаниях. Например, самые разнообразные слухи распространились по поводу Иуды. Одна из версий скоро сделалась господствующей; Ахитофель, изменивший Давиду, сделался прототипом. Признали, что Иуда повесился также, как и он. Один параграф у Захарии дал идею о тридцати серебряниках, которые были брошены в храм, а также и о поле горшечника и рассказ был готов.

Стремление к аналогии также послужило обильным источником анекдотов и вставок. Уже появились возражения против мессианства Иисуса и требовали ответа. Иоанн Креститель, говорили неверующие, не верил или перестал верить в него; города, в которых, как сообщалось, он творил чудеса, не уверовали в него; ученые и мудрецы наши смеялись над ним; если он и изгонял бесов, то только силою Вельзевула; он обещал знамения на небе и не дал их. - На все имелся ответ. Льстили демократическим инстинктам толпы. Это не нация отвергла Иисуса, говорили христиане, а высшие классы, всегда эгоистичные не признали его. Простой народ был бы за него; вожди употребляли хитрость, чтобы захватить его, так как они боялись народа. "Это вина правительства", вот объяснение, во все времена легко воспринимаемое.

Рождение Иисуса и его воскресение служили поводом к бесконечным возражениям среди людей с неподготовленным сердцем. Никто не видел его воскресения; евреи утверждали, что друзья Иисуса унесли его труп в Галилею. На это отвечали басней о страже, которая, подкупленная евреями, рассказывала о похищении учениками тела Иисуса. Относительно рождения Иисуса два противоположных мнения стали выясняться; но так как они оба отвечали потребностям христианской веры, их по возможности привели к соглашению. С одной стороны требовалось, чтобы Иисус был потомком Давида; с другой не хотели, чтобы его зачатие произошло естественным человеческим образом. Показалось бы неестественным, если бы тот, кто не жил, как все люди, родился бы также, как и все люди. Происхождение от Давида устанавливалось посредством генеалогии, прикрепившей Иосифа к родословному дереву Давида. Иосиф - отец Иисуса; следовательно, если хотели связать Иисуса с родом Давида, надо было установить связь Иосифа с Давидом. Но в этом заключалось неудобство для гипотезы о сверхъестественном зачатии. Иосиф и его предполагаемые предки ничем не содействовали рождению Иисуса. Скорее следовало Марию связать с царским родом; однако, никакой попытки не было сделано в этом направлении в первом веке, так как генеалогия, очевидно, была определена ранее, чем окончательно установилось убеждение, что рождение Иисуса не есть последствие обыкновенного союза двух лиц разного пола, когда еще не отрицали за Иосифом полных прав отца. Еврейское Евангелие, по крайней мере в период, о котором мы говорим, всегда предполагало Иисуса сыном Иосифа и Марии; святой Дух по этому Евангелию был для Иисуса-Мессии (лица отдельного от Иисуса-человека) матерью, а не отцом. Евангелие от Матфея, наоборот, останавливается на совершенно противоположной комбинации. В нем Иисус - сын Давида по Иосифу, хотя Иосиф и не отец его. Из этого затруднения автор выпутывается чрезвычайно наивным образом. Появляется ангел и рассеивает сомнения Иосифа, вполне понятные в подобном странном случае.

Генеалогия, помещенная в Евангелии от святого Матфея, конечно, не произведение автора этого Евангелия. Он взял ее из какого-нибудь ранее существовавшего документа. Заключалась ли она в еврейском Евангелии? Можно сомневаться. Большая часть еврейских христиан Сирии продолжала держаться текста, в котором не было подобных генеалогий; но, вместе с тем, некоторые из очень древних назарянских манускриптов имели в виде предисловия sepher toledoth. Склад генеалогии Евангелия от Матфея еврейский; способ письма собственных имен не тот как у Семидесяти Толковников. Впрочем, генеалогия, как мы видели, была по всей вероятности, произведением родных Иисуса, удалившихся в Ватанею и говоривших по-еврейски. Достоверно только одно, что в составлении этих генеалогий не было ни большого единства, ни большого авторитета; до нас дошли два противоречивые между собой способа связать Иисуса с последними из известных представителей дома Давидова. Ничего нет невероятного в том, что отец и дед Иосифа были известны. За исключением их, все от Зоровавеля до Иосифа было сфабриковано. Так как после пленения библейские писания не сообщают уже хронологических данных, то автор генеалогии счел этот период времени гораздо более коротким, чем он на самом деле был, и поместил мало поколений. От Зоровавеля к Давиду пользовались Паралипоменоном не без некоторых неточностей и мнемонических странностей. Книга Бытия, книга Руфь и Паралипоменон устанавливают генеалогическое дерево до Давида. Странное желание у автора генеалогии, помещенной в Евангелии Матфея, в виде исключительной привилегии насильно ввести в восходящую линию от Иисуса четырех жен-грешниц, неверных или такого поведения, которое фарисей мог бы осудить, Тамару, Рахаву, Руфь и Версавию. Это могло служить указанием грешникам никогда не терять надежды войти в семью избранных. Генеалогия Матфея вводит в число предков Иисуса, потомков Давида, царей иудейских, начиная с Соломона; но вскоре эта генеалогия перестала нравиться, на ней был слишком сильный отпечаток нечестивой славы, и Иисуса связали с Давидом через малоизвестного сына последнего, Нафана, по линии, параллельной царям иудейским.

К тому же, убеждение в сверхъестественном зачатии, с каждым днем принимая все большие размеры, отводило вопрос о телесном отце и предках Иисуса на второй план. Из одного параграфа у Исаии, плохо переданного Семьюдесятью Толковниками, делали вывод о рождении Мессии от Девы. Bсe свершил Святой Дух, Дух Бога. По-видимому, Иосиф действительно был довольно стар, когда родился Иисус; Мария же, его вторая жена, могла быть очень молодой. Разница в возрасте облегчала появление идеи о чуде. Конечно, легенда создалась бы и без этого; но так как миф слагался в среде, знавшей семью Иисуса, то подобное обстоятельство, как старый муж и молодая жена, имело большое значение. В еврейских рассказах часто сказывается стремление отменить божественное могущество слабостью орудия, которое оно употребляет для своих целей. Великие люди рождались от старых или в течение долгого времени бесплодных родителей. Легенда о Самуиле породила легенды об Иоанне Крестителе, об Иисусе и о самой Марии. С другой стороны, это давало повод к возражениям недоброжелателей. Грубая басня, выдуманная противниками христианства, делавшая отцом Иисуса солдата Пантеру легко создалась, благодаря рассказам христиан, описывавшим подозрительный факт рождения ребенка без участия мужа. Вышеупомянутая басня ясно доказывает стремление евреев во II-м веке, но начиная с I-го, представить незаконным рождение Иисуса. Потому-то, говорили они, и помещаются с таким чванством во главе книги toledoth Иисуса имена Тамары, Рахавы, Версавии, а опущены имена Сары, Ревекки и Лии.

Рассказы о детстве Иисуса, отсутствующие у Марка, ограничиваются у Матфея эпизодом с волхвами, связанным с преследованием Ирода и избиением младенцев. Все это, по-видимому, создалось в Сирии. Гнусная роль, приписываемая Ироду, очевидно, выдумка родных Иисуса, укрывшихся в Ватанее. Эта маленькая группа людей, несомненно, была источником ненавистнических клевет против Ирода. Басня о позорном происхождении его отца, опровергаемая Иосифом и Николаем Дамасским, по-видимому, вышла оттуда. Ирод превратился в козла отпущения всех недовольств христиан. Что же касается опасностей, окружавших, как предполагали, детство Иисуса, это подражание детству Моисея, которого тоже хотел убить царь, и он должен был спасаться за границу. С Иисусом случилось то же, что и со всеми великими людьми. Ничто неизвестно об их детстве, по очень простой причине, так как нельзя предвидеть будущую знаменитость ребенка; недостаток сведений пополняют анекдотами, придуманными на месте. Кроме того, фантазия склонна представлять себе людей ниспосланных провидением, выросшими среди окружавших их опасностей, только благодаря особому покровительству Неба. Народный рассказ, относящийся к рождению Августа, и некоторые жестокости Ирода могли послужить основанием для легенды об избиении младенцев в Вифлееме.

В удивительно наивно составленном изложении Евангелия Марка имеются странности, грубости, трудно объяснимые места, вызывающие возражения. Матфей старается отделать и сгладить детали. Например, сравнить Марка, III, 31-35 и Матфея XII, 46-50. Второй исключает мысль, что родители Иисуса, считая его сумасшедшим, хотели связать его. Поразительная наивность Марка, VI, 5: "Он не мог там (в Назарете) совершить никакого чуда и т. д." смягчена у Матфея, XIII, 58: "он там свершил много чудес". Странный парадокс у Марка: "Истинно говорю вам: нет никого, кто оставил бы дом или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради меня и Евангелия, и не получил бы ныне, во время сие, среди гонений, во сто крат более домов, матерей, братьев, сестер, детей и земель, a в веке грядущем жизни вечной" превратился у Матфея: "всякий, кто оставил дома или братьев, или сестер, или отца, или жену, или детей, или земли ради имени моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную". Приписываемое женщинам у Марка побуждение посетить могилу, ясно указывающее, что они не ожидали воскресения, заменено у Матфея ничего не значащим выражением. Книжник, спрашивающий у Иисуса ? первой из всех заповедей, предлагает свой вопрос у Марка с благим намерением. У двух других евангелистов он предлагает его с целью испытать Иисуса. Время шло вперед, и уже не могли признать за книжником возможности действовать без хитрости. Эпизод, в котором молодой богач обращается к Иисусу со словами: "учитель благий", а Иисус отвечает "никто не благ, как только Бог", впоследствии показался соблазнительным. Матфей представил его в менее соблазнительном виде. Способ, каким приносятся в жертву ученики у Марка, также смягчен у Матфея. Наконец, последний вводит бессмыслицы с целью добиться патетического эффекта. Гуманный обычай давать осужденным вино превращается у него в изощрение жестокостей для подтверждения выполнения пророчества.

Слишком живая горячность Марка, таким образом, сглажена; линии нового Евангелия шире, правильнее и идеальнее. Количество чудесного увеличилось, но чудесное стало как бы более приемлемым. Чудеса не так тяжело рассказаны; некоторые излишние подробности отброшены. Материализм в чудесах, употребление натуральных средств для совершения чудес, характерная черта Марка, исчезли или почти исчезли у Матфея. Сравнительно с Евангелием от Марка, Евангелие, приписываемое Матфею, указывает на усовершенствование вкуса и такта. Многие неточности исправлены; слабые в эстетическом отношении или необъяснимые частности отброшены или выяснены. Часто считали, что Марк сократил Евангелие Матфея. Совершенно обратно; только благодаря вставке речей, размеры сокращения значительнее оригинала. Сравните рассказы о гергесянском бесноватом, о капернаумском расслабленном, о дочери Иаира, о кровоточивой, о ребенке-эпилептике, и вы убедитесь в том, что мы говорим. Часто Матфей соединяет в один рассказ обстоятельства, составляющие у Марка два эпизода. Некоторые рассказы на первый взгляд представляющиеся принадлежащими ему, в действительности ничто иное как более длинные рассказы Марка, обнаженные и сокращенные.

Особенно по отношению к нищенству заметны у Матфея предосторожность и беспокойство. Во главе всех небесных блаженств Иисус смело поместил нищету. "Блаженны нищие", вероятно, были первыми словами, слетевшими с его божественных уст, когда он начал говорить с авторитетом. Большинство изречений Иисуса (как случается всегда, когда хотят дать мысли живую форму) давали повод к недоразумениям; чистые эвиониты делали из вышеупомянутого изречения ложные выводы. Составитель нашего Евангелия, дабы предупредить некоторые преувеличения, прибавил одно слово. "Нищие" в обыденном смысле превратились в "нищих духом", т. е. в благочестивых израильтян, играющих в мире скромную роль и представляющих контраст с гордым видом могущественных данного времени. Другое изречение "блаженны алчущие" превратилось в "блаженны алчущие правды".

Таким образом, прогресс мысли очень заметен у Матфея; у него проглядывает много задних мыслей, стремление отразить возражения и преувеличенные притязания на символизм. Рассказ об искушении в пустыне развернулся и принял совсем другой вид; Страсти обогатились несколькими прекрасными местами. Иисус говорит ? "своей церкви", как в целом, уже сложившемся и опирающемся на первенстве Петра. Формула крещения расширилась и включает в сжатом виде три слова таинства теологии того времени, Отца, Сына и Святого Духа. Таким образом, зародыш догмата Троицы заложен в углу священной страницы и принесет плод. Апокалипсическая речь, приписываемая Иисусу по поводу иудейской войны в связи с кончиной мира, скорее усилена, чем ослаблена. Скоро мы увидим Луку употребляющим все свое искусство для смягчения неловкости смелого пророчества в конце мира, который не наступал.

Глава XI.

Тайна красоты Евангелия

Более всего чувствуется в новом Евангелии огромный литературный прогресс. Общее впечатление, производимое им, равносильно тому, которое произвел бы дворец фей, построенный целиком из драгоценных камней. Неопределенное изящество хронологических связей и переходов придают этой восхитительной компиляции легкий склад детского рассказа. "В час тот", "в то время", "в день тот", "случилось, что..." и много других выражений, имеющих вид точных определений, в действительности ничего не определяющих, заставляют рассказ витать, как сон, между небом и землей. Благодаря неопределенности времени, евангельский рассказ только слегка прикасается к действительности. Воздушный гений, к которому притрагиваются, которого обнимают, но который сам не касается камней дороги, говорит с нами и очаровывает нас. Никто не задает себе вопроса, знает ли он то, о чем рассказывает?.. Он ни в чем не сомневается и ничего не знает. Это очарование равносильно уверениям женщины, вызывающий в нас улыбку и подчиняющим нас. В литературе это то же, что в живописи ребенок Корреджио или шестнадцатилетняя Дева Рафаэля.

Язык в том же роде и вполне соответствует предмету. Ясный и детский склад еврейского рассказа, мягкий тембр и изящные еврейские притчи с настоящим мастерством перенесены в греческий язык, довольно точно по отношению к грамматическим формам, но с полным разрушением древнего синтаксиса. Кстати заметим, что Евангелие первая книга, написанная на простом греческом языке. Древний греческий язык, действительно, изменен там, в аналитическом смысле современных языков. Эллинист должен признать этот язык слабым и плоским; с классической точки зрения Евангелие не имеет ни стиля, ни плана, ни красоты; но все-таки это высший образец народной литературы, и в некотором смысле самая древняя народная книга. Его расчлененный язык имеет, между прочим, то преимущество, что при переложениях сохраняется вполне его очаровательность; в подобных писаниях перевод почти равноценен оригиналу.