Ренан Эрнест

Евангелия и второе поколение христианства

Введение

Я раньше предполагал закончить в одном томе историю Происхождения христианства, но материалы так разрослись по мере того, как я подвигался вперед в моей работе, что настоящий том будет предпоследним. Читатель найдет здесь объяснение, насколько оно возможно, факта почти одинаковой важности с личной деятельностью самого Христа: я говорю о том, каким образом была написана легенда О Христе. Составление Евангелий - следующая по важности после жизни Христа глава в истории происхождения христианства. Условия, при которых происходило их составление, окружены таинственностью; но в последние годы возникло много сомнений, и теперь можно сказать, что задача разрешения вопроса о составлении Евангелий, называемых синоптическими, достигла зрелости. Отношения христианства к римской империи, первые ереси. Исчезновение последних непосредственных последователей Христа, постепенное отделение церкви от синагоги, прогресс церковной иерархии, замена священнослужителями первоначальной общины, начало епископата, появление вместе с Траяном чего-то вроде золотого века для гражданского общества, вот важнейшие события, которые будут развертываться перед нами. Шестой и последний том будет содержать себе историю христианства в царствование Адриана и Антонина; мы увидим начало стоицизма, становление писаний псевдоиоаннических, первых апологетов, партию св. Павла дошедшей благодаря преувеличениям, до Маркиона, старую христианскую партию дошедшей до грубого миленизма и монтанизма; вместе с тем быстрое развитие епископата, христианство день ото дня становится более греческим и менее еврейским, единую "кафолическую церковь", начинающую появляться из соглашения всех отдельных церквей и создающую центральный неоспоримый авторитет, установившийся уже в Риме. Увидим, наконец, полное отделение иудейства от христианства, происходящее окончательно после восстания Бар-Кобу, возгоревшуюся мрачную ненависть между матерью и дочерью. С этого момента можно сказать, что христианство сформировалось. Его принцип авторитетности существует; епископат вполне заменил собой первоначальную демократию, и епископы различных церквей сносятся друг с другом. Новая библия готова - она называется Новым Заветом. Божественность Иисуса Христа принята всеми церквями, вне Сирии Сын еще не равен Отцу; это второй бог, высший визирь творения. Но это во всяком случае Бог. Наконец, два - три припадка весьма опасных болезней, которые перенесла возникающая церковь, гностицизм, монтанизм, доцитизм, еретическая попытка Маркиона, побежденная силой внутреннего авторитета. Христианство, сверх того, распространилось во все стороны; оно укрепилось в центре Галии и проникло в Африку. Оно общественное дело; историки говорят о нем; у него свои официальные защитники; его обвинители начинают против него войну критики. Одним словом, христианство родилось, вполне родилось; это еще дитя, оно сильно вырастет, но оно уже имеет все свои органы, оно живет при полном свете; это уже зародыш. Пуповина, привязывающая его к телу матери, окончательно отрезана. Он от нее уже ничего не получит: он будет жить своей собственной жизнью.

Именно на этом моменте, около 160 года, мы остановим нашу работу. То, что следует дальше, принадлежит истории и может быть по-видимому, относительно легко рассказано. То, что мы хотели выяснить, принадлежит к образованию и развитию зародыша и по большей части должно быть результатом выводов, а иногда догадок. Умам, любящим только материальную точность, не должны нравиться подобные расследования. Очень редко по поводу этих отдаленных периодов получается возможность сказать с точностью, как происходило дело; но иногда оказывается возможным представить себе разные способы, какими оно могло произойти, и это уже много. Если какая-либо наука сделала в наше время поразительные успехи, то это сравнительная мифология; эта наука учила нас не столько тому, как сложился каждый миф, сколько показывала нам разные способы сложения мифов, так что мы не можем сказать: такой-то полубог, такая-то богиня несомненно буря, молния, заря и т. п., но мы можем сказать: "атмосферные явления, в особенности те, которые относятся к буре, восходу и закату солнца и т. п., служили обильными источниками богов и полубогов". Аристотель имел право сказать: "Нет другой науки, кроме общей". Сама история, история в полном значении слова, история, происходящая при дневном свете и основанная на документах, избегает ли этой необходимости. Конечно, нет. Мы не знаем в точности подробностей ни в чем. Самое важное, чтобы были верны общее направление и крупные конечные выводы, которые оставались бы верны даже в том случае, если бы все детали оказались ошибочными.

Как я уже сказал, главная задача этого тома - дать правдоподобное объяснение способа составления трех Евангелий, называемых синоптическими, которые, по сравнению с четвертым Евангелием, составляют нечто отдельное. Конечно, оказывается невозможным с точностью определить многие пункты в этом трудном исследовании. Но нужно признать вместе с тем, что за последние двадцать лет этот вопрос сделал большие успехи. Насколько происхождение четвертого Евангелия, приписываемого Иоанну, остается покрытым таинственностью, настолько гипотезы о составлении так называемых синоптических Евангелий приобрели большую правдоподобность. В действительности, было три рода Евангелий: 1) Евангелия оригинальные, первоначально составленные единственно по устным преданиям, причем авторы не имели под рукой никаких ранее составленных текстов (по-моему, таких Евангелий было два: одно, написанное по-еврейски или скорее по-сирийски; в настоящее время оно утрачено, но много отрывков из этого Евангелия сохранено в переводах на греческий и латинский языки Климентом Александрийским, Оригеном, Евсевием, Епифанием, св. Иеронимом и др. другое, написанное по-гречески - Евангелие св. Марка); 2) Евангелия отчасти оригинальные, отчасти заимствованные, составленные из комбинации прежде написанных текстов и устных преданий (такими являются: Евангелия, неправильно приписываемые апостолу Матфею, и Евангелие, составленное Лукой; 3) Евангелия, составленные из вторых и третьих рук; составленные целиком по рукописям лицами, не имевшими никакой живой связи с преданием (таково Евангелие Маркиона и так называемые апокрифические Евангелия, заимствованные из канонических Евангелий путем расширения). Разнообразие Евангелий произошло от того, что предание, в нем заключающееся, очень долгое время оставалось устным. Этого разнообразия не существовало бы, если бы жизнь Иисуса была сразу написана. Желание преднамеренного искажения могло существовать на Востоке менее, чем где-либо в другом месте, так как литературные воспроизведения предыдущих повествований или, если хотите, плагиат - обычай историографии [Это можно наблюдать у целой серии арабских историков, начиная с Tabari, у Moise de Khorene, в Firdousi. Последующий писатель брал повествования своих предшественников полностью, ничего в них не изменяя]. Момент, в который эпическое или легендарное предание записывается, определяет время прекращения образования дальнейших его вариантов. И последовательное письменное изложение не только не стремится к новым подразделениям, но, наоборот, имеет некоторого рода скрытую тенденцию возвратить повествование к единству уничтожением всех редакций его, признаваемых неточными. Было гораздо менее Евангелий в конце II-го века, когда Ириней нашел мистические доказательства, на основании которых он утверждал, что было только четыре Евангелия и не могло быть больше, чем в конце первого столетия, когда Лука написал в начале своего повествования: Epeisi per polloi epexeiritai [Лука, I, I]. Уже в эпоху Луки многие первобытные редакции, по всей вероятности, исчезли. Устное предание производит множество вариантов; с момента записи это разнообразие оказывается неудобством. Если бы логика, подобная логике Маркиона, взяла верх, у нас было бы только одно Евангелие, и лучшим указанием на искренность христианской веры служит то, что стремление апологетов не уничтожило противоречий с целью приведения к единому тексту. На самом деле, потребность в единстве была пересилена противоположным желанием: ничего не потерять из предания, считавшегося драгоценным во всех своих частностях. Приписываемое св. Марку желание сделать сокращенное изложение более древних текстов совершенно противоречит духу того времени, к которому это относится. Тогда скорее стремились пополнить текст разнородными дополнениями, как это и сделал Матфей [См. Saint-Jerome, Proef. In evang. Ad Damasum], чем отбросить из маленькой книги имевшиеся подробности, которые считались проникнутыми божественным духом.

Наиболее важным документами для описываемой эпохи, кроме Евангелий и других писаний, которыми объясняется их редакция, являются послания, где почти всегда заметно подражание св. Павлу. Того, что мы скажем в нашей книге, буде совершенно достаточно, чтобы познакомить читателя с нашим мнением по поводу каждого из этих посланий. Счастливая случайность дала возможность в последнее время получить значительные разъяснения к наиболее интересному из посланий - посланию Климента Римского. С этим драгоценным документом были знакомы до сих пор только по манускрипту, называвшемуся Александринус, присланному в 1628 г. Кириллом Лукарисом Карлу I. В этом манускрипте был значительный пропуск, помимо многих мест испорченных или неразборчивых, которые нужно было заполнить предположениями. Новый манускрипт, найденный в Фанаре в Константинополе, содержит текст послания в целости. Софийский манускрипт, находившийся в библиотеке покойного г-на Моля и приобретенный кембриджским университетом, заключает в себе сирийский перевод вышеупомянутого послания. Г-ну Бенали поручено опубликовать этот текст. Сличение, произведенное Лайтфутом, дало весьма важные результаты для критики.

Вопрос о том, действительно ли послание Климента Римского написано им самим, имеет весьма малое значение, так как оно является коллективным произведением римской церкви, и вопрос сводится к тому, кто водил пером в данном случае. Совсем другое дело послания, приписываемые св. Игнатию. Послания, составляющие сборник, - или подлинные, или произведения подделывателя. Во втором случае они сфабрикованы по меньшей мере через шестьдесят лет после смерти Игнатия, а за эти шестьдесят лет произошли такие перемены, что документальное значение этого сборника совершенно меняется. Так что невозможно приниматься за историю происхождения христианства, не составив предварительно того или другого взгляда на эти документы.

Вопрос о посланиях св. Игнатия самый трудный, после вопроса о Иоаннических произведениях, из всех вопросов, касающихся первоначальной христианской литературы. Некоторые из наиболее поразительных мест одного из писем, составляющих часть этой переписки, известны и цитируются с конца II столетия. К тому же мы имеем свидетельство человека, которого с удивлением видят ссылающимся на предметы церковной истории, а именно Lucien de Samosate. Остроумный рисунок нравов, названный этим увлекательным писателем "смертью Перегрина", заключает в себе почти очевидные намеки на триумфальное путешествие пленного Игнатия и на его послания, обращенные к церквям. Это серьезное указание на подлинность посланий, о которых мы теперь говорим. С другой стороны, стремление предполагать существование все возможных писаний было так распространено в христианском обществе, что необходимо быть весьма осторожным. Так как уже доказано, что нисколько не стеснялись приписывать и другие писания Петру, Павлу и Иоанну, то ничего нет предосудительного высказать предположение, что точно также поступали по отношению к лицам такого же высокого авторитета, как Игнатий и Поликарп. И только расследование документов дает возможность выразить то или другое мнение. Во всяком случае неоспоримо, что чтение посланий св. Игнатия вызывает серьезные сомнения и возражения, на которые до сих пор еще не ответили, как следует.

Обсуждение оспариваемых посланий такой личности, как св. Павел, из писаний которого мы, по свидетельству всех, имеем обширные отрывки несомненной подлинности, и биография которого нам довольно хорошо известна, имеет под собой почву. Начинают с неоспоримых текстов и из установленных рамок биографии и с этим сравнивают сомнительные писания, смотрят, в согласии ли они с данными, всеми принятыми, и в некоторых случаях, как например в посланиях к Титу и Тимофею, получается вполне удовлетворительное показание. Но мы ничего не знаем ни о личности Игнатия, ни о его жизни; а между всеми приписываемыми ему писаниями нет ни одного, которое не оспаривалось бы. У нас нет никакого солидного критерия для того, чтобы определить: принадлежит это ему или нет. Дело еще сильно усложняется тем, что текст его посланий непостоянен. Манускрипты греческие, латинские, сирийские, армянские одного и того же послания значительно отличаются один от другого. Эти послания в течение многих веков, кажется, специально вводили в искушение подделывателей и исказителей текстов. Ловушки и трудности встречаются на каждом шагу.

Не считая второстепенных вариантов и произведений явно поддельных, мы имеем два сборника, неодинаковых размеров, посланий, приписываемых Игнатию. Один состоит из семи писем, обращенных к ефесянам, магнезиянам, траллесцам, римлянам, филадельфийцам, смирниотам и Поликарпу. Другой состоит из тринадцати писем, т. е. Из 1) семи писем первого сборника, значительно увеличенных; 2) четырех новых писем Игнатия к тарсианам, филиппийцам, антиохийцам, Герону; 3) письма Марии Кастабальской к Игнатию и ответного письма Игнатия к ней. Между этими двумя сборниками нельзя колебаться. Критики, начиная с Usserius, почти все согласны между собой в предпочтении сборника семи писем сборнику тринадцати. Нет никакого сомнения, что лишние письма в большом сборнике подлинные. Что же касается семи писем, находящихся в обоих сборниках, то их правильный текст над искать в малом сборнике. Многие частности в тексте большой коллекции ясно указывают руку интерполятора, что, однако, не мешает этой коллекции иметь большое критическое значение для составления текста, так как, по-видимому, интерполятор имел в своих руках прекрасный манускрипт, указания которого часто предпочтительнее имеющихся неинтерполированных манускриптов.

Находится ли, по крайней мере, сборник из семи писем вне сомнений? Он далек от этого. Первые сомнения высказала великая школа французской критики в XVII столетии. Сумер, Блондель высказали весьма серьезные возражения по поводу некоторых мест в коллекции семи писем. Даллье в 1666 году опубликовал замечательную диссертацию, в которой он отвергал весь сборник целиком. Несмотря на горячие возражения Пирсона, епископа Честерского, и сопротивление Котелье, большинство независимых умов - Ларок, Банаж, Казимир Узен присоединились к мнению Даллье. Школа, которая в наше время в Германии научно применила критику в истории происхождения христианства, пошла по тем же имеющим двухсотлетнюю древность следам. Неандр и Геслер остановились в сомнении; Христиан Бауер решительно отрицал все, ни одного послания он не помиловал. Этот великий критик не удовольствовался отрицанием, он объяснял. Он считал семь игнатьевских посланий подделкой II-го столетия, произведенной в Риме с целью дать основу все возрастающему с каждым днем авторитету епископата. Швеглер, Гилгенфельд, Воше, Фолкмар и позднее Шолтен, Перлейдерер с небольшим различием. Между тем многие знающие богословы, Ульхорн, Гефеле, Дрессель, продолжали искать в сборнике из семи посланий подлинные места, и даже отстаивать подлинность всего сборника. Одно время казалось, что важное открытие в 1840 году разрешит вопрос в эклектическом смысле и даст орудие в руки тех, которые пытаются произвести трудную операцию отделения в этих малохарактерных текстах истинного от искаженного.

Между сокровищами, приобретенными британским музеем из монастыря в Нитрии, Кюртон нашел три сирийских манускрипта; во всех трех манускриптах заключалось одно и то же собрание игнатьевских посланий, но в значительно более сокращенном виде, чем в обоих греческих сборниках.

В этих манускриптах имелись только три послания, - к эфесянам, к римлянам и к Поликарпу, и все три были короче греческого текста. Совершенно естественно явилась мысль, что, наконец, имеется подлинный текст Игнатия, более древний, чем интерполированные. Фразы, цитируемые Иринеем и Оригеном, как принадлежащие Игнатию, находились в этом сирийском варианте. Надеялись доказать, что подозрительные места там не находились. Бунзен, Ричль, Вейсс, Липсус потратили много энергии, чтобы поддержать эту мысль. Г-н Эвальд хотел навязать ее надменным тоном; но были выдвинуты весьма сильные возражения. Бауэр, Вордсворт, Гефеле, Ульхорн, Меркс взялись доказать, что эта маленькая сирийская коллекция - далеко не первоначальный текст, что она представляет собой обрезанный, сокращенный текст. Правда, не было ясного указания, чем мог руководствоваться человек, сокращавший его. Но, разыскивая все признаки знакомства сирийцев с интересующими нас посланиями, пришли к заключению, что сирийцы не имели более подлинного, чем греческий текст игнатьевских посланий, но что им была известна коллекция из тринадцати посланий, которой и пользовался автор сокращенного текста, найденного Кюртоном.

Петерман много содействовал в этом разобрав армянский перевод разбираемых посланий. Этот перевод был сделан с сирийского; он также содержал тринадцать писем и заключал в себе все их наиболее слабые места. И в настоящее время почти все согласны в том, что к сирийскому тексту можно обращаться только как к варианту деталей в посланиях, приписываемых антиохийскому епископу.

Из вышесказанного видно, что у критиков существуют три различные взгляда на сборник из семи посланий, единственно заслуживающий обсуждения. Одно признают весь сборник апокрифическим, другие признают его почти подлинным [г-н Цан безуспешно поднял этот вопрос. Ignatus von Antiochien, Gotha, 1873]; некоторые стараются различить подлинные части сборника от апокрифических. Второе мнение нам представляется неосновательным. Не утверждая, что вся корреспонденция епископа антиохийского - апокриф, все-таки можно сказать, что стремление доказать подлинность всего сборника не более как безнадежная попытка.

И действительно, если исключить послание к римлянам, полное удивительной энергии, мрачного огня и проникнутое своеобразным характером оригинальности, остальные шесть посланий, кроме двух-трех мест, холодны, без оригинальности и безнадежно монотонны. В них ни одной из тех живых особенностей, которые кладут такую поразительную печать на послания св. Павла и даже на послания св. Иакова и Климента Римского. Это туманные обращения, не имеющие связи с личностями тех, к которым они обращены; и в них все время господствует предвзятая идея об усилении епископской власти и превращения церкви в единую иерархию.

Конечно замечательная эволюция замены коллективного авторитета церкви или синагоги управлением иерея-епископа (два термина, первоначально представляющие одно и то же), и помещение среди иереев и епископов еще епископа вне ранга для наблюдения за другими, началось еще очень рано. Но невероятно, чтобы около 110 или 115 годов это движение ушло так далеко, как мы видим в игнатьевсих посланиях. Для автора этих любопытных писаний епископ - вся церковь; нужно следовать ему во всем, спрашивать его совета обо всем: он представляет в себе одном всю общину. Он - сам Христос [Послание к Еф., 6]. " Там, где епископ, там церковь, также, как где Христос, там кафолическая церковь" [Послание к Смир., 8]. Разделение между церковными духовными чинами не менее характерно. Священники и диаконы не более, как струны лиры в руках епископа; от их гармонии зависит правильность тона церкви. Над отдельными церквями стоит всемирная кафолическая церковь [Послание к Смир., 8]. Все это, конечно, относится к концу II столетия, а не к первым годам его. Нерасположение, которое высказали в этом вопросе наши старинные французские критики, основывалось и происходило из совершенно верного сознания, что произошла последовательная эволюция в христианских догматах.

Ереси, опровергаемые автором игнатьевских посланий с таким ожесточением, также принадлежат к периоду позднейшему, трояновскому. Они все имеют связь с доцетизмом или гностицизмом, подобным валентиновскому. На этом пункте мы менее настаиваем, так как пастырские послания [Г. Пфлейдерер (Der Paulinismus, Leipzig. 1873, стр. 482 и след.) ясно показал связь между посланиями игнатьевскими и посланиями апостольскими, приписываемые апостолу Павлу, особенно в том, что касается опровергаемых заблуждений.] и иоаннические послания опровергаю заблуждения очень сходные; итак, мы предполагаем, что эти писания принадлежать первой половине II века. Между тем, идея правоверности, вне которой одни только заблуждения, развивается с такой силой в интересующих нас писаниях, что они ближе к временам св. Иринея, нежели к временам первоначального христианства.

Главный признак апокрифических писаний - это напыщенная тенденция и ясное проявление цели, которую имел в виду подделыватель, составляя их. Тот же характер замечается в очень сильной степени и в посланиях, приписываемых Игнатию, за исключением послания к римлянам. Автор хочет нанести сильный удар в пользу епископальной иерархии; он хочет раздавить еретиков и схизматиков своего времени тяжестью неопровержимого авторитета. Но где найти авторитет более высокий, чем тот которым пользуется почитаемый епископ, героическая смерть которого известна всему миру? Что может быть торжественнее советов, даваемых этим мучеником за несколько дней или несколько недель до своего появления в амфитеатре? Св. Павел в предполагаемых посланиях к Титу и Тимофею изображен старым и близким к смерти. Последняя воля мученика должна быть священна, и в этом случае признание апокрифической работы облегчалось тем, что св. Игнатий, как думали, действительно писал во время своего путешествия на смерть.

Прибавим к этим изображениям еще материальные невероятности. Приветствия церквям и сношения, которые предполагаются этими приветствиями между автором посланий и церквями, не могут быть хорошо объяснены. Окружающие обстоятельства имеют в себе что-то неловкое и тупое, как это замечается и в фальшивых посланиях Павла к Титу и Тимофею. В писаниях, о которых мы говорим, автор усиленно пользуется четвертым Евангелием и иоанническими посланиями; аффектированная манера, с которой автор говорит о сомнительном послании к эфесянам, также возбуждает подозрение. И вместе с тем очень странно, что автор, стараясь восхвалить эфесскую церковь, указывает на сношения этой церкви со св. Павлом, но ничего не говорит пребывании св. Иоанна в Эфесе, который был так тесно связан с Поликарпом, учеником Иоанна. Также надо признать, что подобной корреспонденции она слишком мало была цитирована отцами церкви, и, по-видимому, уважение к ней христианских авторов до IV столетия не соответствовало бы достоинству, если бы она была подлинна. Отделив, как всегда, в сторону, послание к римлянам, которое, по нашему мнению, не составляет части апокрифического сборника, можно сказать, что остальные шесть посланий мало читались; св. Иоанн Златоуст и духовные писатели Антиохии, по-видимому, не знали их. И странная вещь! Автор наиболее авторитетных "актов" мученика Игнатия, судя по тому, что Рюинар опубликовал по манускрипту Кольбера, имел сам о них очень смутное понятие. То же можно сказать и об авторе "актов", опубликованных Дресселем.

Может ли быть также осуждено послание к римлянам, как того заслуживают остальные шесть посланий? Нужно прочесть перевод части упомянутого послания в этом томе. Этот отрывок несомненно оригинален и бьет по пошлой обыденной стороне других посланий, приписываемых епископу Антиохии. Все ли послание к римлянам есть произведение святого мученика. Можно сомневаться, но, по-видимому, в его основании лежит оригинал. Там и только там можно узнать то, что г-н Цан слишком великодушно приписывает всей игнатьевской корреспонденции, а именно отпечаток сильного характера и могучей личности. Стиль послания к римлянам загадочный, своеобразный, тогда как слог остальной корреспонденции заурядный и довольно плоский. Послание к римлянам не содержит в себе обыденных мест о духовной дисциплине, в которых проявляется цель подделывателя. Сильные выражения, которые встречаются там о божественности Иисуса Христа и об евхаристии, не должны слишком удивлять нас. Игнатий принадлежит к школе Павла, где формулы трансцендентальной теологии были более подходящие, чем в суровой школе иудео-христианской. Еще менее следует удивляться многим цитатам и подражаниям Павлу, находящимся в послании Игнатия, о котором мы теперь говорим. Нет никакого сомнения, что чтение великих подлинных посланий Павла было обычным делом для Игнатия. То же самое я могу сказать о цитате св. Матфея (56), - которой, впрочем, не достает в некоторых старинных переводах, - и относительно неясных намеков на генеалогию синоптиков (пар. 7). Игнатий несомненно обладал Aexcesta i praxcesta Иисуса таким, каким оно читалось в то время, и эти рассказы в главных пунктах мало расходились с тем, что достигло до нас. Более важным возражением, конечно, является указание на то, что автор этого послания, по-видимому, заимствовал из четвертого Евангелия. Не достоверно, что Евангелие существовало около 115 года, но выражения, подобные греческой o arxos aiosos tovtov образы, как voop kos могли быть мистическими выражениями, употреблявшимися в некоторых школах в первую четверть II столетия, раньше чем четвертое Евангелие их освятило.

Эти присущие тексту аргументы не единственные, которые обязывают нас отвести посланию римлянам совершенно особое место в игнатьевской корреспонденции. В каком отношение это послание находится в противоречии с остальными шестью? В 4-ом параграфе Игнатий заявляет римлянам, что он их представляет церквям, желающим отнять у него мученический венец. Ничего подобного нет в посланиях этим церквям. Еще важнее то, что, по-видимому, послание к римлянам дошло до нас не тем путем, как остальные шесть. В манускриптах, сохранивших нам собрание сомнительных писем, не находится послания к римлянам. Относительно правдивый текст этого послания передается Актами, называемыми кольберовскими, мученичества святого Игнатия. Оно было взято оттуда и помещено в сборник тринадцати писем. Но все доказывает, что сборник посланий к эфесянам, магнезианам, траллийцам, филадельфийцам, смирниотам и Поликарпу, не заключал в себе послания к римлянам и что эти шесть писем, составляющие сборник, составляют единство и принадлежат одному автору, и только позднее объединили обе игнатьевские коллекции, одну из шести апокрифических писем, другую из одного, может быть подлинного, письма. Достойно замечания, что в сборник из тринадцати писем, послание к римлянам поставлено последним, хотя его важность и известность должны были дать ему первое место. Наконец, во всех духовных преданиях, послание к римлянам имеет особую судьбу. В то время как шесть посланий очень редко цитируются, - на послание к римлянам, начиная с Иринея, ссылаются с поразительным почтением; заключающиеся в нем энергические слова, выражающие любовь к Иисусу и пыль мученика, составляют, в некотором роде, как бы часть христианской веры и известны всем. Пирсон, затем Цан установили удивительный факт, что в подлинном рассказе мученичества Поликарпа, написанном одним из смирниотов в 1552 году, в параграфе 3, есть место из послания Игнатия к римлянам. По-видимому, смирниот, автор этих "актов", помнил наиболее поразительные места из послания к римлянам, особенно пятый параграф.

Итак, все придает посланию к римлянам особое место в игнатьевской литературе. Цан признает это особое положение и показывает очень ясно в разных местах, что последнее никогда не представляло одного целого с другими шестью, но он не вывел следствия из этого факта. Его желание доказать, что вся коллекция семи писем должна быть принята целиком или отвергнута. Это значило повторить в ином виде ошибку Бауэра, Гинленфелда, Фолкмара; серьезно компрометировать одну из драгоценностей первоначальной христианской литературы, соединяя ее с плохими писаниями, почти уже осужденными.

Итак, представляется наиболее вероятным, что в игнатьевской литературе подлинным оказывается только послание к римлянам. Но и это послание не избегло искажений. Длинные повторения, которые в нем замечаются, может быть, раны, нанесенные исказителем текста этому прекрасному памятнику античного христианства. При сравнении текста, сохраненного нам кольберовскими актами, с текстом коллекции тринадцати посланий, с переводами латинским и сирийским, с цитатами Евсевия оказывается значительная разница. По-видимому, автор кольберовских актов, включая в свой рассказ этот драгоценный отрывок, не постеснялся ретушировать его во многих местах, так например, Игнатий дает себе прозвание Феофорус. Но ни Иреней, ни Ориген, ни Евсевий, ни св. Иероним не знают этого характерного названия; оно впервые появляется в "актах" мученика, которые заставляют наиболее важную часть допроса Траяна вращаться около этого эпитета. Идея применить его к Игнатию могла явиться из некоторых предполагаемых мест посланий, как например параграф 9 послания к эфесянам. Автор актов, встречая это имя в преданиях, взял его и прибавил к имени в послании, написав в своем рассказе: Игнатий Богоносец. Я думаю, что в первоначальной редакции шести апокрифических посланий слово Феофорус не составляло части имени. Постскриптум послания Поликарпа к филиппийцам, где упоминается Игнатий, и который составлен той же рукой, как и шесть посланий, - что мы увидим далее, - не имеет этого эпитета.

В праве ли мы абсолютно утверждать, что в шести сомнительных посланиях нет ни одного места, заимствованного из подлинных писаний Игнатия? Конечно, нет, и если автор шести апокрифических писем не знал, по-видимому, послания к римлянам, то маловероятно, чтобы он имел другие подлинные писания мученика. Единственное место в послании (параграф 19) к эфесянам как бы разрывает тусклое и смутное основание сомнительных посланий. То, что касается tria mustiria hraigis, это вполне соответствует туманному, необычайному, таинственному стилю, напоминающему четвертое Евангелие, то же, что мы заметили в послании к римлянам. Вышеуказанное место, как и блестящие черты послания к римлянам, часто цитируются, но это слишком одинокий изолированный факт, чтобы можно было настаивать на нем.

Существует вопрос, имеющий тесную связь с посланиями, приписываемыми св. Игнатию, это вопрос о послании, приписываемом Поликарпу. В двух отдельных местах Поликарп (параграфы 9 и 13) или тот, кто оставил это письмо, упоминает по имени Игнатия. В третьем месте он, по-видимому, тоже на него намекает (параграф 1). В одном месте мы читаем (параграф 13 и последний): "Вы мне писали, вы и Игнатий, для того, чтобы если кто-нибудь едет отсюда в Сирию, то пусть отвезет туда ваши письма. Я возьму заботу об этом на себя, если найду подходящую минуту, и исполню вашу просьбу сам, или поручу ее посланному, которого я пошлю для себя и для вас. Что же касается посланий Игнатия, обращенных к нам и другим, которые у нас имеются, мы их вам посылаем, как вы о том просили; они прилагаются к этому письму. Вы получите от них много пользы, так как они дышат верой, терпением и возвеличением нашего Господа Бога".

Старый латинский перевод имеет еще следующее дополнение: "Сообщите, что знаете об Игнатии и тех, кто с ним". Эти строки ясно соответствуют тому месту в письме Игнатия к Поликарпу (параграф 8), в котором первый просит последнего послать гонцов в разные места. Все это подозрительно, так как послание Поликарпа вполне заканчивается 12 параграфом, и если признать подлинность послания, невольно является предположение, что постскриптум прибавлен к посланию Поликарпа автором шести апокрифических посланий Игнатия. Ни в одном из греческих манускриптов послания Поликарпа нет этого постскриптума. Он известен только по цитате Евсевия и по латинскому переводу. В послании Поликарпа опровергаются те же заблуждения, как и в шести посланиях Игнатия; ход мыслей тот же самый. Во многих манускриптах послание Поликарпа присоединено к собранию посланий Игнатия а виде предисловия или эпилога. По-видимому, послание Поликарпа и послания Игнатия написаны тем же лицом, или автор посланий Игнатия, желая найти опору в послании Поликарпа, прибавил к нему постскриптум и тем создал подтверждение своей работе. Это прибавление хорошо согласовалось с упоминанием Игнатия в середине письма Поликарпа (параграф 9). Оно еще лучше согласовалось, по крайней мере по внешности, с первым параграфом этого письма, котором Поликарп хвалит филлипийцев за то, что они приняли, как следует, закованных цепи исповедников, которые проходили через их город.

Из подделанного таким образом послания Игнатия образовался псевдо-игнатьевский сборник, вполне однородный по стилю и окраске, настоящий защитник правоверия и епископата. Рядом с этим сборником сохранилось более или менее подлинное послание Игнатия в римлянам. Один признак дает повод думать, что подделыватель знал это писание, но, по-видимому, не находил удобным присоединять его к своей коллекции, так как оно нарушало единство и указывало ее неподлинность.

Иреней около 180 года знал Игнатия только по энергическим выражениям его послания к римлянам: "Я - пшеница Христа и т. д." Несомненно, он читал это послание, хотя то, что он говорит, хорошо объясняется и устным преданием. Судя по всем видимостям, Иреней не имел шести апокрифических посланий и, по всей вероятности, читал настоящее или предполагаемое послание своего учителя Поликарпа к филлипийцам без постскриптума: Egrafate moi... Ориген признавал послание к римлянам и апокрифические письма. Он цитирует первое в прологе своих комментариев "Песни Песней" и предполагаемое послание к эфесянам в своем поучении IV о св. Луке. Евсевий был знаком с игнатьевским сборником в том же виде, в каком его знаем и мы, т. е. состоящим из семи посланий. Он не пользуется Актами мученика; он не делает различия между посланием к римлянам и шестью другими. Он читал послание Поликарпа с постскриптумом. По-видимому, судьба предназначила имя Игнатия особому вниманию производителей апокрифов. Во второй половине четвертого столетия около 375 года появилась новая коллекция игнатьевских посланий, коллекция из тринадцати писаний, которым сборник из семи писем послужил как бы ядром. Но так как в этих семи посланиях было много темных мест, то новый подделыватель интерполировал их. Много пояснительных мест, внесенных в текст, бесполезно обременили его. Шесть новых писем было сфабриковано с начала до конца, несмотря на их явную неправдоподобность, они были повсеместно приняты. Дальнейшие переделки были только сокращениями первых двух коллекций. Сирийцы удовольствовались выпуском маленького сборника из трех сокращенных писем, при составлении которых не руководствовались чувством справедливости для отделения подлинного от подложного. Еще несколько произведений, не заслуживающих какого бы то ни было разбора, появились позже, увеличив собой игнатьевскую литературу. Они имеются только по-латински.

"Акты" мученичества св. Игнатия представляют разнообразия не меньше, чем и самые тексты, приписываемых ему посланий. Насчитывается до восьми-девяти редакций. Не нужно придавать большого значения этим повествованиям; ни одно из них не имеет ценности оригинала. Все они появились после Евсевия и составлены по данным, сообщенным Евсевием, данным, которые сами не имеют другого основания кроме сборника посланий, особенно послания к римлянам. В самой древней своей форме "акты" появились не ранее конца IV века. Их нельзя сравнить с "актами" мученичества Поликарпа и мученичества в Лионе, повествованиями действительно подлинными и современными описываемых в них событиям. Они полны невероятностей, исторических погрешностей и ошибок по поводу положения империи в эпоху Траяна.

В этом томе, как и в предыдущих, мы постараемся держаться середины между критикой, старающейся всеми способами защитить тексты, уже с давних пор дискредитированные, и преувеличенным скептицизмом, отбрасывающим a priori все, что рассказывает христианство о своем происхождении. Особенно будет заметен наш промежуточный метод в том, что касается вопрос о Климентах и христианских Флавиях. Именно относительно Климента заключения так называемой тюбингенской школы были из наихудших. Недостаток этой школы, иногда плодотворной, состоит в отвергании традиционных систем, правда, часто созданных из хрупкого материала, и замене их теориями, основанных на еще более хрупких авторитетах. Так в вопросе об Игнатии не хотели ли исправить предание конца II века при посредстве Иоанна Малалы? В вопросе о волшебнике Симоне теологи, к тому же прозорливые, не сопротивлялись ли до самого последнего времени необходимости признать действительности существования этого лица? В вопросе о Климентах в глазах некоторых критиков вы могли бы получить репутацию недалекого человека, если бы признавали, что Климент Римский существовал, и если вы не объясняли все, до него относящееся, недоразумением и смешением с Флавием Клименсом, тогда, как, напротив, данные о Флавии Клеменсе неопределенны и противоречивы. Мы не отрицаем света христианства, по-видимому, исходящего из мрачных развалин флавианской фамилии; но для того, чтобы извлечь оттуда крупный исторический факт, посредством которого можно исправить сомнительные предания, нужна была большая предвзятость или отсутствие меры в выводах, что весьма часто вредит в Германии редким свойствам прилежания и усердия. Отбрасывают солидные гипотезы и заменяют их слабыми; отвергают удовлетворительные тексты и принимают почти без расследования рискованные комбинации услужливой археологии. Нового, вот чего хотят во что бы то ни стало и получают новое посредством преувеличения идей, часто правильных и проницательных. По слабому течению, точно определенному в уединенном заливе заключают о великом океанском течении. Наблюдения были правильные, следствия же были выведены ложные. Я далек от мысли отрицать или уменьшать услуги, которые немецкая наука оказала в деле нашего трудного исследования, но чтобы воспользоваться ими настоящим образом, надо относиться к ним с большой разборчивостью. Особенно важно принять решение не считаться с высокомерной критикой людей системы, которые называют вас невеждой и отсталым за то, что вы не принимаете сразу последнюю новинку, порождение ума какого-нибудь молодого доктора, которое может быть полезно только, как побуждение к расследованиям среди ученых кругов.

Глава I.

Евреи после разрушения храма

Никогда народ не испытывал подобного разочарования, какое выпало на долю еврейского народа на другой день после того, когда, вопреки самым положительным уверениям божественных оракулов, храм, предполагавшийся несокрушимым, обрушился среди костра, зажженного солдатами Тита.

Почти уже касаться осуществления величайшей из грез и быть вынужденным от нее отказаться; в момент, когда ангел-истребитель уже раскрывал облако, увидеть, что все исчезло в пустоте; объявлять вперед о божественном пришествии и получить жестокое опровержение от грубых фактов, - не следовало ли усомниться в храме, усомниться в Боге? И действительно, первые годы вслед за катастрофой 70-го года были годами сильного лихорадочного состояния, может быть наиболее сильного из когда-либо пережитых еврейской верой. Едом (этим именем евреи уже называли тогда римскую империю), Едом - вечный враг Бога - торжествовал; идеи, признавшиеся наиболее неоспоримыми, обвинялись в ложности; Иегова, казалось, нарушил свой договор с детьми Авраама. Приходилось ставить вопрос, сможет ли даже вера Израиля, несомненно, наиболее пламенная из всех когда-либо существовавших, противостоять очевидности и совершить небывалый подвиг: надеяться при полном отсутствии надежды.

Сикарии, экзальтированные, почти все были перебиты; те, которые пережили, провели остаток своей жизни в состоянии угрюмого оцепенения, в которое впадают сумасшедшие вслед за припадком бешенства. Саддукеи почти исчезли в 66 г. вместе со священнической аристократией, которая жила храмом и от него получала свой престиж. Предполагали, что некоторые из оставшихся в живых членов знатных семейств вместе с Иродианами укрылись на севере Сирии, в Армении и Пальмире, и долгое время были в связи с династиями этих стран, и в последний раз блеснули в лице Зиновии, которая появилась в III-м веке, как еврейка секты саддукеев, ненавидимая талмудистиам и опередившая своим простым монотеизмом арианизм и исламизм. Это весьма возможно; но во всяком случае, подобные осколки, более или менее подлинные, саддукейской партии стали почти совершенно чуждыми для остальной части еврейской нации; фарисеи считали их врагами.

Падение Иерусалима пережило и осталось почти без изменения только фарисейство, - умеренная партия еврейского общества, партия, менее других частей еврейского народа смешивавшая политику с религией, ограничивая цель своей жизни тщательным исполнением предписаний. Удивительная вещь: фарисеи пережили кризис почти целы и невредимы; революция прошла по ним, почти не задев их. Поглощенные своей единственной заботой, точным соблюдением Закона, они почти все бежали из Иерусалима раньше наступления последних судорог и нашли себе приют в нейтральных городах Явнее и Лидде. Зелотами были только отдельные экзальтированные личности, саддукеи были только классом; фарисеи были нацией. По существу мирные, преданные тихой жизни и трудолюбивые, фарисеи были довольны, если могли исполнять свой семейный культ, эти настоящие израильтяне противостояли всем испытаниям; они составили ядро иудейства, которое через средние века в целости достигло наших дней.

Закон, - вот все, что осталось у еврейского народа после разрушения его религиозных учреждений. Общественное богослужение, после разрушения храма, стало невозможно; пророчество после ужасного удара, которое оно только что получило, было вынуждено замолчать; святые гимны, музыка, церемонии, - все это стало безжизненно или бесцельно, с тех пор как храм, служивший центром еврейского мира, перестал существовать. Тора же в своей неритуальной части была по-прежнему возможна. Тора представляла собой не только религиозный закон, а полное законодательство, гражданский закон, личные правила, делающие из народа, ему подчиняющиеся, род отдельной республики. Вот предмет, к которому прикрепилась отныне с фанатизмом еврейская вера. Ритуал должен был глубоко измениться; но каноническое право сохранилось почти вполне. Объяснять и в точности исполнять Закон явилось единственной целью жизни. Единственная наука уважалась, это наука Закона. Предание стало идеальным отечеством еврея. Острые споры в течение стольких лет, охватывавшие все школы, были ничто в сравнении с тем, что последовало. Религиозная мелочность и точность святош заменили собой весь культ у евреев.

Не менее важным последствием нового порядка вещей, в котором отныне жил Израиль, была окончательная победа ученого над священником. Храм погиб, но школа была спасена. Священнику, после разрушения храма оставалось мало дела. Ученый, или вернее судья, толкователь Торы, наоборот, стал главным лицом. Трибуналом (beth-den) в эту эпоху была великая школа раввинов. Ab-beth-den, президент трибунала, был одновременно и религиозным и гражданским вождем. Всякий признанный раввин имел право входа в огороженное пространство; решения постановлялись большинством голосов. Ученики же, стоя за барьером, слушали и учились тому, что нужно для того, чтобы в свою очередь сделаться судьями и учеными.

"Непроницаемая цистерна, не пропускающая ни капли воды", вот отныне идеал Израиля. Еще не было писанного руководства для этого традиционного права, и должно было пройти более ста лет, прежде чем споры школ привели к созданию свода, называвшегося Мишна [Мишна означает "законы, передаваемые устно, а не писанные" в противоположность Mikza - "законам, читаемым, а следовательно писанным"]. Но основы этой книги в Галилее, в действительности же она зародилась в Явнее. Около конца 1-го столетия появились маленькие тетрадки с записями почти алгебраического стиля в сокращенной форме, дававшие разрешения знаменитыми раввинами затруднительных случаев.

Самая могучая память уже не могла выдержать всей тяжести преданий и предыдущих решений. Это вызвало необходимость записывания. И с этих пор мы начинаем слышать о Мишна, т. е. о маленьких сборниках или halakoth, называвшихся по имени рабби Елиазара-бен-Иакова, которого в конце 1-го века определяли так: краткий, но хороший. Мишнический трактат Eduioth, отличающийся от всех других тем, что не имеет в виду специального предмета, а представляет собой сокращенный Мишна и имеет ядром ediuoth'ы или свидетельства, относящиеся до предыдущих решений, которые были собраны в Явнее и пересмотрены после отрешения рабби Гамалиила младшего. В то же время рабби Елиазар-бен-Иаков составил по воспоминаниям описание святая святых, представляющее основание для трактата Middoth. Simeon de Mispa был по-видимому, в еще более отдаленную эпоху автором трактата Joma, в первой его редакции, относящегося к празднику Судного Дня, а может быть и трактата Talmud.

Противоречие между этими тенденциями и зарождающимся христианством было такое же, как между водой и огнем.

Христиане все более и более отрывались от Закона; евреи все более и более неистово цепляясь за него. Сильная антипатия существовала, по-видимому, у христиан к духу мелочности без снисхождения, который все более и более стремился одержать верх в синагогах. Пятьдесят лет перед тем Иисус выбрал именно этот дух мишенью своих наиболее горячих речей. С тех пор казуисты все более и более углублялись в свое тщетное остроумие. Несчастья, постигшие нацию, ничем не изменили их характера. Спорщики, тщеславные, завистливые, подозрительные, взаимно нападая друг на друга по чисто личным мотивам, проводили свое время в путешествиях между Явнеей и Лиддой, исключая друг друга по пустякам.

Название "фарисей" до этого времени принималось христианами в хорошем смысле. Иаков и вообще все родные Иисуса были верными фарисеями. Сам Павел хвалился тем, что он фарисей и сын фарисея. Но после осады началась война. При собирании по преданиям слов Иисуса, это новое настроение оказало свое влияние. И слово "фарисей" в обыкновенных Евангелиях, как впоследствии слово "еврей" в Евангелии, приписываемом Иоанну, приобрело смысл врага Иисуса. Осмеяние казуистики было одним из существенных элементов евангельской литературы и одной из причин ее успеха. Для человека, действительно добродетельного, ничто так не противно, как нравственный педантизм. Чтобы очиститься в своих собственных глазах от подозрений в обмане, ему приходится по временам сомневаться в своих собственных поступках, в своих собственных достоинствах. Ему представляется врагом Бога тот, кто претендует получить спасение по безошибочным рецептам. Фарисей стал чем-то худшим порока, так как он представляет добродетель в смешном виде, и ничто не доставляет нам большей радости, как видеть Христа, наиболее добродетельного человека, высказывающим презрение в лицо лицемерной буржуазии, давая ей понять, что сами правила, которыми она гордится, может быть, как и все остальное, не более как суета.

Последствием нового положения, в которое был поставлен еврейский народ, было усиление его обособленности и развитие духа исключительности. Ненавидимый, презираемый миром Израиль все более и более замыкался сам в себе. Необщительность "Terioschouth" сделалась законом общественного спасения. Жить только между собой в чисто еврейском мире, все менее и менее приходить в сношение с язычниками, прибавить к Закону новые требования, сделать его трудновыполнимым, - вот цель, которую преследовали ученые, и умело достигли ее. Отлучение умножилось. Для соблюдения Закона требовалось такое сложное искусство, что еврею не оставалось времени думать о чем-нибудь другом. Таково происхождение "восемнадцати мер", полного свода секвестрации, установление которых относят к временам, предшествующим разрушению храма, но которые получили применение только после 7-го года. Эти все "восемнадцать мер" были предназначены для преувеличенного обособления Израиля, как например: запрещение покупать самые необходимые вещи у язычников, запрещение говорить на их языке, принимать их свидетельства, их приношения, запрещение приносить жертвы императору. Впоследствии сожалели о введении многих из этих предписаний; стали даже утверждать, что день, в который они были приняты, настолько же гибелен для Израиля, как и день, в который они воздвигли золотого тельца; но они не уничтожили их. Вот легендарный разговор, выражающий чувства двух партий, на которые был разделен еврейский народ по этому поводу. "Сегодня наполнили меру", - сказал рабби Елиазар. "Сегодня ее переполнили", - сказал рабби Иониза. "Бочка, полная орехов", - сказал рабби Елиазар, - может вместить желательное количество кунжутного масла". "Когда в вазу, наполненную маслом, наливают воды, то проливают масло", сказал рабби Иониза. Несмотря на все протесты, восемнадцать мер получили такой авторитет, что стали утверждать, что никакая власть не могла их уничтожить. Возможно, что некоторые из этих мер были внушены глухой оппозицией христианству и в особенности либеральным проповедям св. Павла. Очевидно, чем более христиане стремились сделать их непреодолимыми.

Этот контраст сказывался особенно чувствительно в том, что касалось новообразуемых прозелитов. Евреи не только не стремились приобрести их, но чувствовали плохо скрытое недоверие к этим новым братьям. Хотя еще не говорили, что "новообращенные - это проказа Израиля"; но не только не поощряли, а, наоборот, отговаривали их, указывая на опасности и трудности, которым подвергаются присоединяющиеся к презираемому народу. В то же время сильно возрастает ненависть к Риму. Замыслы, питаемые по отношению к нему, замыслы крови и убийства.

Но, как всегда в течение своей длинной истории, Израиль заключал в себе прекрасное меньшинство, протестовавшее против ошибок большинства. Великая двойственность, всегда лежавшая в основах жизни этого странного народа, продолжалась. Обаятельность и мягкость хорошего еврея были вне всякого упрека.

Шаммая и Гиллель, хотя и давно умершие [Нужно отдать себе в этом отчет для того, чтобы оценить выражение "последователи Гиллеля", "последователи Шаммая", так как, если принять эти выражения в буквальном смысле, значило бы предположить несоразмерное долголетие обоих учителей], как бы стояли во главе двух противоположных семей, - одной, представлявшей недоброжелательную мелкую сторону, и другой - представлявшей широкую, добродетельную, идеалистическую сторону религиозного гения Израиля. Контраст был поразителен. Смиренные, вежливые, ласковые, всегда ставившие чувства других выше своих, гиллелиты руководствовались, подобно христианам, принципом: что Бог возвышает того, кто смиряется, и унижает того, кто возвеличивается; что величие бежит от того, кто его ищет, и ищет того, кто от него бежит; тот кто хочет ускорить время, ничего от него не получает, тому же, кто умеет выжидать, время служит помощником.

У имеющих действительно верующую душу по временам появляются особо смелые чувства. С одной стороны, либеральная семья Гамалиилов в своих сношениях с язычниками по принципу ухаживала за их больными, вежливо им кланялась, даже в то время, когда те поклонялись своим идолам, отдавали последний долг их мертвым, стремились смягчить положение дел. Стремясь к мирному исходу, эта семья вступила в сношения с римлянами. Она не постеснялась просить у победителей некоторого рода инвеституры предательство синедриона - с их согласия вновь принять титул "наси". С другой стороны, чрезвычайно либеральный человек, Иоханан-бен-Заккай, был душой происходившей перемены. Еще задолго до разрушения Иерусалима он пользовался преобладающим авторитетом в синедрионе. Во время революции он был одним из вождей умеренной парии, державшейся вне политики, и делал все возможное, чтобы не затягивать сопротивления, которое должно было привести к разрушению храма. Спасшись из Иерусалима, он предсказал, как рассказывают, императорский титул Веспасиану; одной из милостей, им испрашиваемых, была просьба послать доктора к больному Садоку, который в годы, предшествовавшие осаде, разрушил постом свое здоровье. По-видимому, достоверно то, что он попал в милость к римлянам и добился у них восстановления синедриона в Явнее. Сомнительно, чтобы он был учеником Гиллеля, но он, действительно, был продолжателем его идей. Устанавливать царство мира было его любимым правилом. Известно, что никто не успевал поклониться ему первым, даже язычники на рынке. Не будучи христианином, он был истинным последователем Иисуса. Говорят, что по примеру древних пророков, он по временам упразднял культ, признавая, что для язычников справедливость имеет то же значение, как жертва для евреев.

Таким образом, некоторое облегчение проникло в страшно потрясенную душу Израиля. Фанатики решались проникать, с опасностью жизни, в молчаливый город и тайком приносили жертвы на развалинах святая святых. Некоторые из этих сумасшедших, возвращаясь обратно, рассказывали, что слышали таинственный голос, исходящий из развалин и сообщавший им, что их жертвы приняты. Но вообще подобные излишества порицались. Некоторые воспрещали всякие развлечения и проводили время в слезах и посте, пили только воду. Иоханан-бен-Заккай их утешал. "Не горюй, сын мой", - говорил он одному из отчаявшихся. "За невозможностью приносить жертвы, у нас осталось еще средство искупить наши грехи, которое стоит первого - это добрые дела". И он напоминал, слова Исайи: "Я более люблю благотворительность, чем жертву". Рабби Иошоа имел такие же взгляды. "Друзья мои", говорил он тем, которые вменяли себе в обязанность преувеличенные лишения, "зачем вам воздерживаться от мяса и вина?" - "Как?" - отвечали ему, - "мы будем есть мясо, которое приносилось в жертву на разрушенном теперь алтаре? Мы будем вино, которым делались возлияния на тот же алтарь?" - "Хорошо", - отвечал рабби Иошоа, - " не будем есть хлеба, так как нельзя приносить в жертву муки!" "Действительно, можно питаться фруктами". - "Что вы говорите? Фрукты также не дозволены, ведь теперь более нельзя приносить в жертву храму первых плодов". Сила обстоятельств брала верх. Прочность Закона теоретически признавалась, причем утверждалось, что и сам Илья не мог бы уничтожить ни одного параграфа; но фактически разрушение храма уничтожало значительную часть древних предписаний, не осталось места ни для чего иного, как только для казуистической морали в деталях или для мистицизма. Развитие кабалистики принадлежит позднейшему времени. С тех пор многие предавались так называемым "видениям колесницы", т. е. размышлениям о таинствах, которые связывали с символами Езекиила. Еврейский ум усыплял себя грезами, создавал себе убежище вне ненавистного ему мира. Изучение становилось освобождением. Рабби Nehounia пустил в ход идею: тот, кто подчиняет себя игу Закона, освобождается от ига политики и мира. Кто дошел до этого, тот уже не опасный революционер. Рабби Nanina имел привычку говорить: "Молитесь за существующее правительство, без него люди съели бы друг друга".

Нищета была ужасная, подушная подать лежала бременем на всех, а источники доходов были истощены. Гора Иудеи оставалась необработанной и покрытой развалинами. Сама собственность была ненадежна. Обрабатывая ее, рисковали видеть ее отобранной римлянами. Иерусалим представлял из себя кучу сваленного камня. Несомненно, в то время изгоняли евреев, пытавшихся селиться значительными группами на этих развалинах [Нет подлинного описания этой эпохи. Но несомненно, если бы у евреев была возможность поселиться в разрушенном городе, они бы это сделали. Но они селятся в Явнее, Бетаре и др., где и скопляются. Предположение Евсевия, по которому Иерусалим был запрещен евреям, только начиная с Адриана (Demonstr. evang., VI, 18), не имеет никаких оснований. См. "L'Antechrist", стр. 523, прим. 2]. Между прочим, историки, наиболее других настаивающие на том, что город был вполне разрушен, признают, что там осталось некоторое число стариков и женщин. Иосиф сидящих и плачущих на пепелище святилища, вторых - взятыми победителями себе для крайнего поругания. 10-й легион продолжал стоять в одной из частей покинутого города [Предполагали, что имеют доказательство насмешки победоносного легиона над побежденными в вещах, помеченных этим легионом клеймом со свиньей. Но свинья - римская эмблема легионов и не заключает в себе никакой насмешки]. Найденные кирпичи покинутого города с маркой этого легиона [Действительно, этот легион оставался долгое время в Иерусалиме. Находят признаки их пребывания в Aelia Capitolina после Адриана] указывают на то, что он занимался постройкой. Вероятно, солдаты за плату допускали тайные посещения еще видимых остатков храма. В особенности христиане сохраняли память и культ некоторых мест, преимущественно трапезной на Синайской горе, где, как верили, собрались последователи Иисуса после его вознесения, и могилу Иакова, брата Господня, возле храма. По всей вероятности, не забывали Голгофу. Так как ни в городе, ни в окрестностях не строили, то огромные каменные части больших сооружений оставались на своих местах, так что легко было узнать все памятники.

Изгнанные из святого города и дорогой для них земли, евреи разбрелись по городам и деревням долины, простирающейся у подножья горы Иудеи до моря. еврейское население умножилось. В особенности одно место стало театром возрождения и было столицей еврейской теологии до войны Бар-Кохбу. Это был прежний филистимский город Явнея или Ямния [Теперь деревня. Это Ибелин крестоносцев.], расположенный в четырех с половиной милях от Яффы [Как и другие города филистимлян, он имел свой порт или maiouma на расстоянии полутора мили]. Это был значительный город, населенный язычниками и евреями, но последние преобладали, несмотря на то, что со времени похода Помпея, этот город уже не входил в состав Иудеи. Там происходила живая борьба между обеими частями населения. Пищевые продукты там находились в изобилии, и в начале блокады многие из мирных ученых, как например, Иоханан-бен-Заккай, не находившиеся под влиянием национальной химеры, укрылись в Явнее. Там они и узнали о пожаре храма; они рыдали, рвали на себе одежды, погрузились в траур, но находили еще возможность жить для того, чтобы видеть, уготовил ли Бог какое-нибудь будущее Израилю. Говорят, что благодаря просьбам Иоханана, Веспасиан пощадил Явнею и ее ученых [Есть некоторое несогласие в летоисчислении. Обстоятельства побега Иоханана, предполагают, что город был уже блокирован. Между тем, в то время Веспасиан не был уже в Иудее, а в 67-68 г., наоборот, он проходил через Явнею]. В действительности же еще до войны с Явнеей процветала раввинская школа, и, по каким-то неизвестным причинам, в политику римлян входило не препятствовать ее существованию. С прибытием Иоханана-бен-Заккая эта школа приобрела наиболее важное значение.

Рабби Гамалиил младший довел до высшего предела известность Явнеи, когда после того, как рабби Иоханан [причины соперничества этих двух ученых неясны. См. Derenbourg, op. cit., стр. 306 и след.] удалился в Berour-Hail [деревня, расположенная недалеко от Явнеи, по-видимому, по направлению к Kulonie], принял управление его школой. С этого времени Явнея становится первой еврейской академией в Палестине [В списке переселений синедриона, составленном еврейским преданием, первое место занимает переселение из Иерусалима в Явнею]. Туда из разных местностей евреи шли на праздники, как раньше ходили в Иерусалим, и как в былые времена пользовались путешествием в святой город, чтобы узнать мнение синедриона и школ в сомнительных вопросах, так и в Явнее трудные вопросы предлагали на разрешение beth-din. Этот трибунал называли редко называли старинным именем синедриона, что было бы неправильно, но он имел неоспоримый авторитет; ученые всей Иудеи по временам собирались там и придавали тогда beth-din характер верховного суда. Впоследствии еще долго сохранялось воспоминание о фруктовом саде, где происходили заседания этого трибунала, и о голубятне, в тени которой сидел председатель.

Таким образом, Явнея представлялась как бы маленьким возрождением Иерусалима. По привилегиям и религиозным обязанностям ее вполне уподобляли Иерусалиму; на ее синагогу смотрели как на законную наследницу Иерусалимской синагоги и как на центр нового религиозного авторитета. Сами римляне применились к этому взгляду и даровали "наси" или "ab-beth-din" Явнеи официальный авторитет. Это было началом еврейского патриархата [Сомнительно, чтобы официальный титул существовал в эпоху, о которой мы говорим. Тем не менее, обратите внимание на письмо Адриана в Vopiscus, Saturn., 8 (ipse illi patriarcha)], который впоследствии развился в учреждение, подобно христианскому патриархату нашего времени в оттоманской империи. Подобные должности, одновременно религиозные и гражданские, даруемые политической властью, были у великих империй Востока постоянным средством избавиться от забот о своей райе. Существование подобного единоличного учреждения не представляло никакой опасности для римлян, особенно в городе частью языческом и римском, где евреи сдерживались военной силой и антипатией основного нас6ления. Религиозные беседы между евреями и не-евреями по-видимому часто происходили в Явнее. Предание изображает нам Иоханана-бен-Заккая ведущего частые споры с неверными, объясняющим им Библию и еврейские праздники. Его ответы нередко уклончивые, и среди своих последователей он посмеивается над малоудовлетворительными ответами, которые он давал язычникам.

Школы Лидды соперничали со школами Явнеи, или в некотором роде были их отделениями. Явнея и Лидда отстояли друг от друга на четыре мили, и когда кого-нибудь отлучали в Явнее, отправлялся в Лидду. Все деревни данитские и филистимские, морской долины: Berour-Hail, Bakiin, Gibton, Gismo, Bene-Berak, расположенные на юге от Антипатрии и которые прежде еле считались принадлежащими к Святой Земле, в равной мере теперь послужили убежищем для знаменитых ученых. Также и в Даром и в южную часть Иудеи, расположенную между Eleutheropolis и Мертвым морем, прибыло много еврейских беглецов. Эта богатая страна лежала вдали от дорог, посещаемых римлянами, и почти на границе их господства.

Очевидно, что течение, повлекшее в последствии раввинизм в Галилею, еще не сказалось. Были исключения: рабби Елиазар-бен-Иаков, редактор первых Мишна, по-видимому был галилеянином [Derenbourg, op. cit. стр. 375]. Около 100-го года уже можно было встретить мишнических ученых в Галилеи и Цезарии. Но только после похода Адриана, Тивериада и верхняя Галилея сделались по преимуществу странами Талмуда.

Глава II.

Бетар, книга Иудеи, еврейский канон

С первых же годов войны, по видимому, образовался около Иерусалима населенный пункт, который через пятьдесят-шестьдесят лет позже должен быть играть важную роль. В двух с четвертью милях на восток юго-восток от Иерусалима [Данные Талмуда о положении Бетара так неточны и так противоречивы, что по ним нельзя прийти ни к какому заключению. Евсевий (Hist. eccl. IV, VI, 3) разрешает вопрос тем, что он говорит о расстоянии между Бетаром и Иерусалимом, согласно Аристону де Пелла, о землях, купленных в Бетаре, предполагает то же расстояние.] находилась малоизвестная деревня Бетар [Baitor или Betor Иосии, XV, 60 согласно Семид. Толк. ныне Битир, маленькая деревня, у входа в теснину Битир, возле которой находятся развалины, наз. Khirbetel-Sahoud "еврейские развалины". Расстояние сорок верст от моря, даваемое Талмудами, подтверждается для Битира. Другое мнение отождествляет Бетар с Beth-schemesch, основываясь на греческом переводе II Sam. XV. 24, и I Chron., VI, 59. Beth-schemesch находится в пяти милях от Иерусалима в направлении к Битиру. Несомненно в голове греческого переводчика произошла путаница (сравн. Иос. XV, 10 и 60, согласно Семид. Толк). Что касается предположения, что Бетар находится на севере от Иерусалима, они опровергаются тем обстоятельством, что продажа пленных Бетара имела место около Ramet-el-Khalil. Он не нашел настоящее место расположения Битира соответствующим особенно по снабжению водой тому, что можно вывести из гипотезы о Битир - Бетар. Но можно сделать те же самые возражения по поводу места расположения Jotapata, которое, между тем, несомненно. Tobler думал, что нашел цистерны акрополя. M. Guerin устранил все затруднения, указав, что город, взятый римлянами, мог заключать в себе современную деревню, акрополь и нижнее плато, над которым господствовал акрополь. Нужно заметить, что город, разрушенный римлянами, имел значение только в течение нескольких лет, его жители были очень бедны, а укрепления импровизированы (Dion Cassius, LXIX, 12), и, наконец, что рассказы Талмуда полны преувеличений.]. Кажется, значительное число лет до осады большое количество богатых и мирных буржуазных семейств Иерусалима, предвидя бурю, долженствующую разразиться над столицей, купили себе там земли, чтобы иметь куда укрыться. Бетар, действительно, был расположен в плодородной долине в стороне от важных дорог, соединявших Иерусалим с Севером и морем. Господствовавший над городом акрополь, построенный у прекрасного источника, представлял естественное укрепление; нижнее плато служило местом расположения нижнего города. После катастрофы 70-го года значительная масса эмигрантов собралась там. Они учредили синагоги, синедрионы и школы. Бетар скоро превратился в святой город, в некотором роде заменивший Сион. Крутой холм покрылся домами, опирающимися на древние работы в скале и естественные расположения холма, таким образом, что они составили род цитадели, дополненной потом рядом больших каменных глыб. Удаленное положение Бетара дает право думать, что римляне не были озабочены этими работами; возможно также, что часть работ была произведена раньше осады Тита [Большие земляные работы и раскопки были проведены только в момент восстания, в 132 г. Dion Cassius, LXIX, 12]. Поддерживаемый еврейскими общинами Явнеи и Лидды, Бетар стал довольно большим городом и укрепленным лагерем фанатизма в Иудее. Мы увидим там иудейство, дающее последнее и безнадежное сражение могуществу римлян.

По-видимому, в Бетаре была составлена редкая книга, полное отражение души Израиля того времени; в ней находятся богатые воспоминания прежних поражений и предчувствие яростных восстаний в будущем: я говорю о книге Юдифь [Иосиф не знал еще книги Юдифь. А потому, если бы эта книга вышла до 70-го года, то непонятно, как Иосиф не знал ее, и еще более непонятно, как не зная ее, он не воспользовался этой книгой, которая затрагивает основную цель, им преследуемую, говорит о героизме его соотечественников и показывает, что в этом отношении они ни в чем не уступают ни грекам, ни римлянам. С другой стороны, около 95-го года Климент Римский (Ad. Cor., 1, 55 и 59, изд. Philothee Bryenne) цитирует книгу Юдифь. Следовательно, она составлена около 80-го года. Государственное устройство евреев, вытекающее из рассказа, должно было нравиться людям, пережившим революцию 66-го года. Израиль, согласно автору, не имеет иного правительства, кроме центрального gerovsia и великого священника]. Пламенный патриот, составивший эту агаду по-еврейски [Греческий текст носит явные признаки перевода с еврейского, так, напр., III, 9 и в собственных именах местностей. Халдейский текст, о котором говорит св. Иероним (Proef.), если и существовал, то не был оригиналом. Изложение св. Иеронима не имеет здесь никакого значения; только один греческий имеет авторитет. Мы цитируем именно по греческому тексту.], заимствовал, согласно обычаю еврейских агад, хорошо известную историю Деборы, спасающей Израиля от его врагов убийством их вождя [См. Книгу Судей, IV, 9]. В каждой строке проскакивают прозрачные намеки. Древний враг божьего народа Навуходоносор (точный тип римской империи, который по греческим понятиям, был создан пропагандой язычества [вспомните Апок. Иоанна, IV, 9] хочет подчинить себе весь мир и принудить обожать себя вместо всех богов. Он поручает своему полководцу Олоферну [Это имя персидское. Автор не стесняется анахронизмом.] выполнить это предприятие. Все преклоняются, кроме еврейского народа. Израиль, хотя и не воинственный, но гордый народ, было трудно принудить. Он непобедим, пока соблюдает закон.

Разумный язычник Ахиор (брат света) знающий израильский народ, старается остановить Олоферна. Первым делом, по его мнению, следовало узнать, нарушил ли закон Израиль; если да, то его легко победить, если нет, надо остерегаться нападать на него. Но все напрасно; Олоферн идет на Иерусалим. Ключем к Иерусалиму служит один пункт, расположенный около Дофаима, при входе в гористую местность, на юге долины Ездрилон. Это место называлось Beth-eloah (Божий дом) [По-гречески Beteloea или Baiteoea par itoacisme, для Baiteloa. Имя деревни Betomesfaim (IV, 6) параллельно Beth-eloah, по-видимому тоже символическое и, кажется, не обозначает никакого географического места. Из всех многочисленных систем, придуманных, чтобы придать реальность этой фантастической топографии, единственно система Шульца имеет некоторое правдоподобие. Betylua в этой системе будет как Beit-ilfah, на северной горе; и эта система может ли противостоять возражениям.]. Автор описал его точно по образцу Бетара. Он расположен при входе в теснину, на горе, у подошвы которой бьет ключ, необходимый для жителей, так как цистерны верхнего города незначительны. Олоферн осаждает Beth-eloah, который доведен жаждой до крайнего положения. Но высший промысел предпочитает набирать более слабых для совершения великих подвигов. Вдова зилотка, Юдифь (иудейка), встала, помолилась и, выйдя из города, представилась Олоферну, как строго набожная женщина, не могущая выносить тех нарушений Закона, свидетельницей которых она была в городе, и обещала ему указать верное средство победить евреев. "Они теперь умирают от жажды и голода", - говорила она, - "что вынудило их нарушить предписание о съестных продуктах и есть первые плоды, предназначающиеся священникам, они послали в Иерусалим просит разрешение синедриона, но в Иерусалиме народ также распущенный и там им разрешат; и тогда будет легко победить осажденных." "Я буду молиться Богу," - прибавляет она, - "чтобы он сообщил мне, когда они согрешат". В то время, когда Олоферн вполне убедился в ее готовности на все, она отрубила ему голову. В течение всего своего путешествия, она ни разу не нарушила Закона. Она молилась и совершала свои омовения в назначенное время; она ела только то, что захватила с собой; даже тогда, когда пришла разделить ложе Олоферна, она пила свое вино. После совершения своего подвига Юдифь живет еще сто пять лет, счастливая и уважаемая, отказываясь от самых выгодных предложений вступить в брак. В течение ее жизни и еще долго после нее никто не осмеливался беспокоить еврейский народ. Ахиор тоже был вознагражден за свое знание еврейского народа. Он принял обрезание и стал на вечные времена потомком Авраама.

Автор, по своей склонности воображать превращение язычников, своей уверенностью, что Бог любит слабых, что он по преимуществу Бог отчаявшихся, приближается к христианам. Но по своей привязанности к букве Закона, он представляет собой чистого фарисея. Он мечтает об автономии израильтян под главенством синедриона и их наси. У него тот же идеал, что и в Явнее, согласно которому существует такой образ жизни людей, который угоден Богу; Закон составляет безусловное правило для этого строя; Израиль создан для того, чтобы выполнить его. Это народ, которому нет подобного; народ, ненавидимый язычниками, знающими, что он способен увлечь весь мир. Народ непобедимый, если он не грешит. К строгости фарисея присоединяется фанатизм зилота; призыв к мечу для защиты Закона; апология наиболее кровавых примеров религиозного насилия. Подражание книге "Эсфирь" проникает весь труд; автор читал эту книгу не в том виде, в каком она существует в еврейском оригинале, а с искажениями, заключающимися в греческом тексте. Литературное исполнение слабо; заурядные избитые слова еврейской агады, гимны, молитвы и т. п., напоминающие по временам тон Евангелия Св. Луки. Однако, теория мессианских ожиданий слабо разработана. Юдифь за свои добродетели по-прежнему награждается долгой жизнью. Эта книга, вероятно, с увлечением читалась в кругах Бетара и Явнеи; но, по-видимому, Иосиф не был знаком с ней в Риме; ее, несомненно, скрывали в виду того, что она заключала в себе много опасных намеков. Успех этого произведения среди евреев, однако, был непродолжителен; еврейский оригинал вскоре затерялся, но греческий перевод получил место в христианском каноне. Мы увидим, что этот перевод был уже известен в Риме в 95 году. Вообще, все апокрифические работы имели успех, признавались и цитировались непосредственно после выхода в свет. Эти новинки имели эфемерную скоропроходящую славу и быстро забывались.

Все более и более чувствовалась потребность в точном каноне священных книг. Тора, пророки, псалмы были всеми признаны основой. Только Иезекииль вызывал затруднения некоторыми параграфами, несогласными с Торой. Из затруднения вышли при помощи остроумных объяснений. Были колебания и по поводу Иова, смелость которого не соответствовала пиитизму того времени. Притчи, Экклезиаст и "Песнь песней" выдержали еще более горячее нападение. Свободная картина, набросанная в седьмой главе Притчей, профанирующий характер "Песни песней", скептицизм Экклезиаста, по-видимому, должны были лишить эти книги имени священных. Однако, восторг, внушаемый ими, к счастью взял верх. Их приняли, если можно так выразиться, с правом поправок и толкований. Последние строки Екклезиаста, по-видимому, смягчали скептическую неблагопристойность текста. Стали искать в "Песне песней" мистических глубин. Псевдо-Даниил завоевал себе место смелостью и самоуверенностью, но он не мог прорваться через непроницаемую цепь древних пророков и поместился на последних страницах рядом с книгой "Эсфирь" и позднейшими историческими компиляциями [См. порядок еврейских Библий]. Сын Сирахов потерпел поражение только благодаря откровенным признаниям современного текста. Все это составляет небольшую священную библиотеку в 24 произведения, порядок которых был неизбежно установлен. Но еще существовало много вариантов [Отступления, которые замечаются в разных вариантах, служат тому доказательством]; благодаря отсутствию гласных, к сожалению, во многих параграфах встречались двусмысленности, которыми различные партии пользовались, каждая в духе своих идей. И только несколько веков позже еврейская Библия представляла одну книгу, почти без вариантов, чтение которой было установлено до мелких подробностей.

Что касается книг, исключенных из канона, то их запретили читать и по возможности уничтожали. Этим и объясняется, почему сохранились только в греческом переводе книги вполне еврейские, имевшие не меньше прав, чем книга Эсфирь и Даниил быть включенными в Библию. Таким образом, книги Маккавейские, книга Товита, книга Еноха, Премудрости Иисуса, сына Сирахова, книга Варуха, так называемая третья книга Ездры, разные дополнения (трое юношей в раскаленной печи, Сусанна, красавица и дракон), присоединяемые к книге Даниила, молитва Манасии, послание Иеремии, псалтырь Соломона, вознесение Моисея, целая серия агадических и апокалиптических писаний, заброшенных талмудистами, были сохранены только христианами. Благодаря общности литературы евреев и христиан, продолжавшейся более ста лет, всякая еврейская книга, проникнутая религиозным духом или идеями мессианизма, немедленно принималась церквями. Со второго столетия еврейский народ предавался исключительно изучению Закона и, предпочитая всему остальному казуистику, пренебрегал всеми этими писаниями. Многие же из христианских церквей, наоборот, придавать им большое значение и более или менее официально принимали их в свой канон. Мы увидим, например, далее, что апокалипсис Ездры, произведение экзальтированного еврея, как и книга "Юдифь", спаслись от уничтожению только благодаря уважению, которыми они пользовались среди последователей Иисуса.

Иудейство и христианство еще жили вместе, подобно двум близнецам, часть организмов которых между собой тесно связана, а во всем остальном различны между собой. Одно существо отчасти передавало свои ощущения и желания другому. Книга, являвшаяся продуктом наиболее горячих еврейских страстей и, в особенности, книга зилота, немедленно принимались христианством, сохранялись христианством и благодаря ему находили место в общем каноне Ветхого Завета [Подобное же размышление может быть сделано и по поводу вполне еврейской книги Товита; но время, когда эта книга написана, очень трудно определить]. Часть христианской церкви, несомненно, почувствовала все волнения осады и разделяла страдания и гнев евреев по поводу разрушения храма и сохраняла симпатию к восставшим. Автор Апокалипсиса, который еще, вероятно, жил в то время, конечно, сохранил печаль в своем сердце и подсчитывал, когда настанут дни великого отмщения Израиля. Но христианское чувство нашло уже новый выход; и не только школа Павла, но и сама семья Учителя переживала необычайный кризис, изменяя сообразно потребностям времени сами воспоминания, которые она сохранила об Иисусе.

Глава III.

Эвион за Иорданом

Мы видели, как в 68 году христианская церковь в Иерусалиме, управляющаяся родными Иисуса, бежала из города, преданного ужасам, и укрылась в Пелле, на другой стороне Иордана. Мы видели автора Апокалипсиса, через несколько месяцев, наиболее живым и трогательным образом описывающим как Бог охранял своим покровительством покой спасшейся церкви, которым она пользовалась в своей пустыне. Вероятно, пребывание там продолжалось многие годы и после осады. Возвращение в Иерусалим было невозможно, а антипатия между христианством и фарисейством была уже слишком сильна для того, чтобы христиане переселились вместе с большинством еврейской нации в сторону Явнеи и Лидды, и святые Иерусалима продолжали жить по ту сторону Иордана. Ожидание окончательной катастрофы достигло высшей степени напряжения. Срок в три с половиной года, назначенный Апокалипсисом для осуществления его пророчеств, истекал в июле 72 года.

Разрушение храма, несомненно, было неожиданностью для христиан; они не верили в возможность этого так же, как и евреи. Иногда они представляли себе, что Нерон Антихрист возвращается от парфян, идет на Рим со своими союзниками и разоряет его, затем став во главе войск Иудеи, оскверняет Иерусалим и избивает народ верных, собравшийся на холме Сиона, но никто не думал, что храм исчезнет. Такое страшное событие должно было потрясти их. Несчастья, выпавшие на долю еврейского народа, рассматривались как 7аказание за смерть Иисуса и Иакова [Hegesippe (иудео-христианин), у Евс., Н. Е., II, XXIII, 18. Вероятно, эта идея была сильно распространена, раз Мара, сын Серапиона, не бывший, по-видимому, христианином, воспринял ее (Cureton, Spicil. syr., стр. 73-74). Этот автор, по нашему мнению, принадлежит ко второй половине II-го века.]. Обдумывая последние события, христиане пришли к заключению, что во всем этом Бог показал великую милость к своим избранным. Это только благодаря им он сократил дни, которые, если бы продолжались, то повели бы к уничтожению всякой плоти. Пережитые ужасные страдания запечатлелись в памяти христиан Востока и были для них тем же, чем были гонения Нерона для христиан Рима, "великим горем" [по-еврейски sara guedola], верной прелюдией наступления дней Мессии.

Между прочим следующий расчет сильно озабочивал христиан в эту эпоху; обсуждался параграф псалма "о если бы вы ныне послушали гласа Его: не ожесточайте сердца вашего, как в Мериве, как в день искушения в пустыне... Сорок лет я был раздражаем родом сим, и сказал: это народ, заблуждающийся сердцем; они не познали путей Моих, и потому Я поклялся во гневе Моем, они не войдут в покой Мой" [Псалом XCV, 7 и след.]. Применяли к упорствующим то, что касалось возмущения израильтян в пустыне, и так как уже прошло почти сорок лет короткой, но блестящей общественной жизни Иисуса, то это именно к неверящим относится настойчивый призыв: "Вот уже сорок лет я жду вас; время наступило, берегитесь". Несмотря на все эти совпадения, показывающие, что апокалипсический год приходится в 73-м году, свежие воспоминания революции и осады, своеобразные припадки горячки, экзальтации и безумия, которые были пережиты, и - верх чудовищности! - после всех этих ясных признаков люди имели печальное мужество не слушать голоса Иисуса, призывавшего их; это казалось невероятным и объяснялось только чудом. Было очевидно приближение минуты, когда появится Иисус и тайна времен исполнится.

Пока находились под влиянием подобной предвзятой идеи и смотрели на город Пеллу, как 7а временное убежище, где сам Бог питал своих избранных и охранял их от ненависти злых, то, конечно, не думали удалиться из местности, которая, по их мнению, была указана небесным откровением. Но, когда стало ясно, что надо примириться с необходимостью жить далее, тогда началось движение в общине; большое количество братьев, включая и членов семейства Иисуса, покинули Пеллу и переселились в Ванатею, провинцию, находившуюся в зависимости от Ирода Агриппы II, но все более и более попадавшую под непосредственную власть римлян. Эта страна была в то время в цветущем состоянии; она была покрыта городами и памятниками; господство Ирода было благодетельным, и создало ту блестящую цивилизацию, которая продолжалась с первого столетия нашей эры до исламизма. Последователи и родные Иисуса выбрали город Кокабу, по соседству с d'Astaroth-Carnaim [теперь Tell Aschtereh] недалеко от Адраа [теперь Deraat] и весьма близко от Набатеев. Город Кокаба находился в 13 или 14 милях от Пеллы, и церкви этих двух мест могли в течение долгого времени находиться в тесных сношениях. Несомненно, много христиан еще со времен Веспасиана и Тита возвратились в Галилею и Самарию [см. выше], но только после Адриана Галилея стала местом встречи еврейского народа, и в ней сосредоточилась интеллектуальная жизнь нации.

Эти благочестивые хранители предания об Иисусе называли эвионим или "нищими" [по-гречески ptohos]. Верные духу того, который сказал "Блаженны нищие!" и который предоставлял обделенным этого мира царство небесное и Евангелие, они гордились своим нищенством и продолжали, подобно первобытной церкви Иерусалима, жить милостыней. Мы видели св. Павла в постоянной заботе о бедных Иерусалима, а Иакова признающим название "бедный", как титул благородства. Во многих местах Ветхого Завета слово эвион употребляется для обозначения благочестивого человека, и путем распространительного толкования все благочестье израильтян и все святые Израиля, слабые, кроткие, смиренные, презираемые миром, но любимые Богом были отнесены к секте. Слово "бедный" придавало оттенок важности, как и теперь когда мы говорим "бедный голубчик". "Божий бедный", чье несчастье и унижение рассказывали пророки и псалмопевцы и которому предсказывали великую будущность, признавался символическим указанием на маленькую заиорданскую церковь в Пелле и Кокабе, являвшуюся продолжением иерусалимской церкви. Также как и в древнееврейском языке, слово эвион получило метафорический смысл для обозначения благочестивой части народа Божия, так и маленькая святая религиозная община в Ватанее, считая только себя настоящим Израилем, "Божиим Израилем", наследником царства небесного, называла себя нищим, любимцем Бога. Таким образом, слово эвион употребляется часто в коллективном смысле, в том же смысле, как употреблялось слово Израиль и как мы употребляем выражение "добродушный Жак" (Jacques Bonhomme). В отдаленных же местах церкви, для которых нищие Ватанеи скоро стали чужды, Эвион превратился в человека, которому приписывалось основание секты эвионитов.

У других народностей наши сектанты слыли под именем назарян или назариан; было известно, что Иисус, его родные и первые последователи из Назарета и ближайших его окрестностей, - их и называли по месту происхождения. Предполагали, может быть, не без основания, что название относилось, главным образом, к христианам Галилеи, укрывшимся в Ватанее, тогда как слово эвион продолжало быть названием, которое давали сами себе святые нищие Иерусалима. Во всяком случае "назаряне" превратилось на Востоке в родовое слово для обозначения христиан; Магомет не знал другого имени и мусульмане употребляют его до сих пор. По странной противоположности, имя назаряне через некоторое время, как и имя эвиониты, приобрело неблагоприятный смысл у греческих и латинских христиан. В христианстве произошло то, что происходит почти во всех великих движениях: основатели новой религии в глазах чуждой им массы, присоединившейся к ним, оказались отсталыми еретиками; те, которые составляли ядро секты, остались изолированными и без почвы. Слово эвион, которым они себя называли и имевшее для них самый высокий смысл, превратилось в обидную кличку и вне Сирии стало равнозначащим опасному сектанту; его употребляли в виде насмешки, иронически придавая ему значение "нищие умом". Античное название "назаряне" с IV-го века даже в правоверной кафолической церкви стало обозначением еретиков, почти не христиан.

Это удивительное недоразумение объясняется, когда обратим внимание на то, что эвиониты и назаряне остались верными первоначальному духу церкви Иерусалима и братьев Иисуса, согласно которой Иисус был только пророком, избранным Богом для спасения Израиля, тогда как в церквях, ведущих свое начало от Павла, Иисус все более и более становился воплощением Бога. Согласно греческим христианам, христианство заменило религию Моисея, как высший культ низший. В глазах христиан в Ватанее это являлось богохульством. Они не только не считали Закона уничтоженным, а, наоборот, соблюдали его с двойным усердием. Они считали обрезание обязательным, праздновали шабаш одновременно с воскресением. Они старательно изучали еврейский язык и Библию читали на еврейском языке. Их каноном был еврейский канон, и может быть, они уже начали делать в нем произвольные отступления.

Обожание Иисуса у них было беспредельное; они его называли пророком правды, Мессией, сыном Бога, избранником Божиим; они верили в его воскресение, но для этого не покидали еврейской идеи, по которой человек-Бог - чудовищность. Иисус, по их понятиям, был простым человеком, сыном Иосифа, рожденным при обыкновенных человеческих условиях, без всякого чуда. Уже позже, они стали объяснять рождение Иисуса действием св. Духа. Некоторые признавали, что в тот день, когда он был усыновлен Богом, божественный дух или Христос снизошел на него в виде голубя, так что Иисус стал сыном Бога и помазанником св. Духа только после своего крещения. Другие, еще более приближаясь к буддийским понятиям, предполагали, что он приобрел сан Мессии, сына Божия, своим совершенством, последовательным успехом, единением с Богом и, в особенности, подвигом точного соблюдения всего Закона. Если верить им, то только один Иисус разрешил эту трудную задачу. Когда их заставляли дойти до конца, они признавали, что всякий человек, совершивший тот же подвиг, получил бы ту же почесть. Поэтому они старались в своих рассказах о жизни Иисуса изобразить его исполняющим весь Закон; правильно или нет, но они вкладывали в его уста следующее изречение: "Я пришел не уничтожить Закон, а исполнить его". Многие склонные к гностическим и каббалистическим идеям, видели в нем великого архангела, первого среди ангельских чинов своего класса, сотворенного, которому Бог дал власть над всем сотворенным и которому он специально поручил уничтожить жертвоприношения.

Их церкви назывались "синагогами", их священники - "архисинагогами". Они запрещали употребление мяса и придерживались всевозможных воздержаний, хасидизм, которые, как известно были главной частью святости Иакова, брата Господня. Иаков был для них образцом святости. Петр также пользовался их уважением. И под именем этих двух апостолов они выпускали все свои апокрифические откровения. И, наоборот, не было проклятия, которого они не произнесли бы по адресу Павла. Они называли его "человеком из Тарса", "вероотступником"; разыскивали о нем самые смешные истории; говорили, что он не вправе называться евреем, утверждая, со стороны отца и матери его предками были только язычники. Настоящий еврей, толкующий об уничтожении Закона, представлялся им абсолютной невозможностью.

Мы скоро увидим в литературе проявление этих идей и страстей. Добрые сектанты Кокабы упорно поворачивались спиной к Западу и будущему. Их взоры были постоянно направлены в сторону Иерусалима, на чудесное восстановление которого они надеялись. Так как они называли его "Божьим домом" и поворачивались к нему во время молитвы, то надо полагать, что они имели по отношению к нему своего рода обожание. Проницательный взор мог бы уже тогда заметить, что они на пути к ереси и наступит день, когда их будут считать нечестивцами в доме, ими же созданном.

В действительности, полное различие существовало между христианством назарян, эвионитов, родных Иисуса и христианством, которое восторжествовало впоследствии. Для непосредственных подражателей Христа дело заключалось не в замене иудейства, а в увенчания пришествия Мессии. Христианская церковь была для них только собранием хасидов, истинных израильтян, признающих, кроме саддукеев, представлявшийся для всякого еврея весьма сомнительным факт, что Иисус, умерщвленный и воскресший, был Мессия и в скором времени должен опять явиться и восстать на трон Давида в исполнение пророчества. Если бы их обвинили в отступничестве от иудейства, они, возмутившись, возразили бы, что они - настоящие евреи, наследники обетов. Отказ от Моисеева закона, согласно их взглядам, был бы равносилен вероотступничеству. Они не предполагали освободиться от него сами и не думали освобождать других. Они хотели положить начало полному торжеству иудейства, а не новой религии, отменяющей провозглашенную на Синае.

Возвращение в святой город им было закрыто, но так как они надеялись, что препятствия будут существовать недолго, то наиболее видные члены церкви продолжали держаться вместе и называли себя иерусалимской церковью. Со времени пребывания в Пелле, они выбрали преемника Иакову, брату Господню и, совершенно естественно, их выбор пал на одного из членов семейства Учителя. Ничего нет более неясного, как то что касается роли братьев и кузенов Иисуса в иудео-христианской церкви в Сирии. Некоторые указания дают повод думать, что Иуда, брат Господа и Иакова, был в течение некоторого времени главой иерусалимской церкви, но трудно сказать, когда и при каких обстоятельствах. Все предания указывают на Симеона, сына Клеопы, как на непосредственного преемника Иакова в управлении иерусалимской церковью. Все братья Иисуса, по всей вероятности, уже умерли до 75 года. Иуда оставил после себя детей и внуков. Но по неизвестным нам мотивам, главу церкви выбрали не из потомства братьев Иисуса, а последовали восточному обычаю наследования. Симеон, сын Клеопы, по все вероятности, был последним из оставшихся в живых двоюродных братьев Иисуса с отцовской стороны. Он, будучи ребенком, мог видеть и слышать Иисуса. Хотя и по ту сторону Иордана, Симеон все-таки считал себя главой иерусалимской церкви и наследником той особой власти, которую этот сан дал Иакову, брату Господню.

Далеко неточные сведения имеются о возвращении избранной церкви (ил вернее одной части ее) в город, одновременно преступный и святой, который был очевидцем распятия Иисуса, и тем не менее, должен был стать престолом его будущей славы. Самый факт возвращения - вне сомнений. Но в какую эпоху произошло переселение, неизвестно. В крайнем случае, можно отодвинуть это событие к моменту, когда Адриан решил восстановить город, то есть к 122 году, но, более вероятно, оно произошло после полного успокоения Иудеи. Римляне, несомненно, ослабили свою строгость к таким мирным людям, какими оказались последователи Христа. Несколько сотен святых могли жить на Сионской горе в своих домах, пощаженных разрушением, а город по прежнему считался местом опустошения и развалин. Десятый легион, Treitensis, сам по себе уже составлял некоторую группу населения вокруг Сиона. Гора Сион, как мы уже говорили, представляла собой нечто исключительное в общем виде города. Трапезная апостолов, многие другие здания и в особенности семь синагог, стояли одиноко; одна из них сохранилась до времен Константина почти неповрежденной и напоминала строфу из Исайи: "И осталась дщерь Сиона, как шатер в винограднике". Это именно там, вероятно и устроилась маленькая христианская колония, которая была продолжением иерусалимской церкви. Если угодно, можно предполагать также, что она находилась в одном из маленьких еврейских местечек, расположенных по соседству с Иерусалимом, подобных Бетару, который мысленно отождествляли со святым городом. Во всяком случае, церковь горы Сион до времен Адриана была малочисленной. Сан главы иерусалимской церкви, по-видимому, представлял собой не более, как почетное первосвященство, не подразумевавшее настоящего пастырства душ. Родные Иисуса, вероятно, остались за Иорданом.

Честь пребывания в ней среди таких выдающихся лиц внушала церкви Ватанеи чрезвычайную гордость. Возможно, что некоторые из двенадцати, то есть из апостолов, выбранных Иисусом, как, например, Матфей, были еще живы и участвовали в переселении. Некоторые из апостолов могли быть гораздо моложе Иисуса, а потому не очень стары в то время. Но данные, имеющиеся у нас об оставшихся дома апостолах, то есть о тех, которые не покинули Иудеи, не последовали примеру Петра и Иоанна, так неполны, что нельзя ничего определенного сказать. "Семь", то есть диаконы, выбранные первой церковью Иерусалима, вероятно, также умерли или рассеялись. Родные Иисуса наследовали все значение, которое имели избранники основателя, избранники первой Трапезы. С 70 до 110 года, приблизительно, они управляли заиорданскими церквями и составляли нечто вроде христианского сената. Семейств Клеопы в особенности пользовалось в этих благочестивых кругах всеми признанным авторитетом.

Эти родственники Иисуса были благочестивыми, мягкими, тихими и скромными людьми, живущими трудами рук своих, верными исполнителями самых строгих иисусовых принципов бедности. Но в то же время они оставались вполне евреями и считали титул сына Израиля выше всех других преимуществ. Они пользовались большим почетом и им давали название (maranin или maranoie), быть может равнозначащее греческому desposusoi.

Весьма рано, по всей вероятности еще при жизни Иисуса, стали предполагать, что он потомок Давида, так как признавалось что Мессия должен быть из рода Давидова; признание подобного происхождения для Иисуса распространялось и на родных его, чем эти добродушные люди были сильно озабочены и немного гордились. Они постоянно занимались составлением родословных, придающих вероятность легкому обману, необходимому для христианской легенды. Встречая слишком большие затруднения, ссылались на гонения Ирода, во время которых, как утверждали, все генеалогические книги были уничтожены. При этом не было установлено точной и определенной системы: одни утверждали, что генеалогия установлена по памяти, другие, - что для ее восстановления пользовались копиями древних хроник, и признавали, что все сделано "насколько можно лучше". Две из подобных генеалогий дошли до нас, одна в Евангелии, приписываемом св. Матфею, другая - в Евангелии св. Луки; по-видимому, они не удовлетворяли эвионитов, так как ни одна из них не была включена в их евангелие, а сирийские церкви всегда протестовали против этих генеалогий.

Вышеупомянутое стремление, хотя и вполне безобидное в политическом отношении вызывало, однако, подозрение. По-видимому, римские власти не раз обращали внимание на истинных или предполагаемых потомков Давида. Веспасиан слышал, что евреи возлагают свои надежды на какого-то таинственного представителя древнего, царского рода. Боясь, не послужило бы это поводом для новых восстаний, он, как говорят велел разыскать всех, кто, по-видимому, принадлежал к царскому роду или хвастал этим. Подобное распоряжение давало повод для всевозможных притеснений, может быть коснувшихся и вождей иерусалимской церкви, укрывшейся в Ватанее. Мы увидим эти преследования возобновленными с большей силой при Домициане.

Огромная опасность для христианства, заключавшаяся в заботах о генеалогии царского потомства, не нуждается в доказательствах. Своего рода христианское дворянство было на пути к образованию. В политическом отношении дворянство почти необходимо для государства. Политика имеет дело с грубой борьбой, придающей ей более материальный, чем идейный характер. Государство непрочно до тех пор, пока некоторое количество семейных родов, благодаря традиционным привилегиям, не станут считать своим долгом и выгодой заботиться о делах государства, представлять его защищать его. Но в деле идеи рождение не при чем: каждый имеет значение постольку, поскольку послужил раскрытию истины и поскольку совершил добра. Учреждения, имеющие целью религию, литературу, нравственность, погибают если в них преобладают соображения семейные, сословные и наследственность. Племянники и двоюродные братья Иисуса погубили бы христианство, если бы церкви Павла не были бы уже довольно сильны, чтобы явиться противовесом этой аристократии, имевшей стремление признавать только себя достойной, а всех других обращенных, как бы посторонними. Стали появляться претензии такие же, как у Алидов в исламизме. Исламизм, несомненно бы погиб, благодаря смутам, вызванным семейством пророка, если бы результат борьбы в первом столетии егира не отодвинули на второй план всех близких к личности основателя. Настоящими наследниками великого человека являются те, которые продолжают его дело, а не кровные родственники. Считая предание об Иисусе как бы своей собственностью, маленькая группа назарян, несомненно заглушила бы его; родные Иисуса были бы забыты в глубине Hauran. Они потеряли всякое значение и оставили Иисуса его настоящей семье, единственной которую он признавал: "слышавшим слово Божье и соблюдавшим его". Многие места Евангелия, изображающие семью Иисуса в неблагоприятном свете, могли явиться результатом антипатии, которую претензии на благородство desposyni не замедлила вызвать к себе.

Глава IV.

Отношения между евреями и христианами

Частые сношения церквей Ватанеи и Галилеи с евреями несомненны. Это именно к иудео-христианам относилось часто употребляемое в талмудических преданиях выражение миним, соответствующее слову "еретик". Минимы изображаются чем-то вроде чудотворцев и духовных докторов, исцеляющих больных именем Иисуса и помазанием святым елеем. Известно, что это одно из предписаний святого Иакова. Подобный способ излечения и заклинания бесов был сильным средством для обращения неверных, особенно когда дело касалось евреев. Евреи присвоили себе вышеупомянутое чудесное средство, и до третьего века еще встречались еврейские доктора, лечившие именем Иисуса, чему никто не удивлялся. Вера в повседневные чудеса была сильна, и Талмуд даже предписывает читать особую молитву, когда с кем-нибудь произойдет "особенное чудо". Лучшим доказательством веры Иисуса в свою способность производить чудеса может служить то, что его родные и несомненные ученики его имели как бы своей специальностью производство чудес. Правда, пришлось бы признать Иисуса, если следовать тому же способу рассуждения, узким евреем, но это именно то, что нам противно.

Иудаизм заключал в себе два направления, создававшие два совершенно противоположные отношения к христианству. Закон и пророки по-прежнему оставались противоположными полюсами еврейского народа. Закон приводил к той странной схоластике, называемой Галаха, из которой получил свое начало Талмуд. Пророки, псалмы, поэтические книги вызывали пламенную народную проповедь, блестящие грезы, беспредельные надежды; то, что называли агада, слово, одновременно охватывающее страстные сказки, как Юдифь, и апокрифические апокалипсисы, волновавшие народ. Поскольку казуисты Явнеи относились пренебрежительно к ученикам Иисуса, постольку агадисты были им симпатичны. Агадисты совместно с христианами питали отвращение к фарисеям, любовь к мессианским объяснениям книг, к произвольным толкованием, напоминавшим свободное обращение с текстами средневековых проповедников, и веру в будущее царство потомков Давида. Агадисты, подобно христианам, старались связать генеалогию патриархальной семьи со старой династией. Как и христиане, они пытались облегчить тяготы Закона. Их система аллегорических толкований, превращавшая свод законов в книгу моральных предписаний, являлась открытым отрицанием докторального ригоризма. со своей стороны галахисты считали агадистов (христиане, по их мнению были агадистами) людьми легкомысленными, чуждыми единственно серьезному познанию, познанию Торы. Таким образом, талмудизм и христианство становились двумя антиподами морального мира. Ненависть между ними разрасталась с каждым днем. Отвращение, которое вызывали в христианах хитроумные изыскания казуистики в Явнее, отмечено в Евангелиях огненными чертами.

Недостаток талмудического изучения был в том, что он вызывал самоуверенность в учениках и возбуждал у них презрение к профанам: "Благодарю тебя, Бессмертный, мой Бог", говорил учащийся, выходя из дома обучения, "за то, что по твоей милости я посещал школу вместо того, чтобы, как другие, таскаться по базарам. Я встаю в одно время с ними, но для изучения Закона, а не для суетных дел. Я тружусь, как и они, но имею в виду будущую жизнь, тогда как они достигнут лишь могилы". Вот что так сильно оскорбляло Иисуса и составителей Евангелий и внушило им такие прекрасные изречения, как: "не судите, да не судимы будете", и притчи, в которых простосердечный человек предпочитался заносчивому ученику. Они, как и св. Павел, смотрели на казуистов, как на людей, единственным делом которых было содействию проклятию возможно большого числа людей преувеличением обязательств до размеров, невыносимых для человека. Иудейство, имея своим основанием тот будто бы выведенный из опыта факт, что человека судят в этом мире соответственно его достоинствам, старалось непрерывно осуждать, так как только при этом условии могло проявиться правосудие путей Господних. Фарисейство имело уже глубокие корни в теории друзей Иова и у некоторых псалмопевцев. Иисус, отвергнув приложение правосудия Бога в будущем, сделал бесполезными этих беспокойных критиков поведения других. Царство небесное исправит все; Бог пока дремлет, но положитесь на него. Благодаря отвращению к лицемерию, христианство пришло даже к парадоксу предпочтения открыто-порочного мира, но склонного к обращению, буржуазии, кичащейся своей внешней добропорядочностью. Многие из черт легенды, легенды, зародившихся или развившихся под влиянием Христа, проникнуты этой идеей.

Между людьми одного племени, находящимися вместе в изгнании, признающими одни и те же божественные откровения и расходящиеся между собой только по одному вопросу современной им истории, возникновение споров было неизбежно. Многочисленные следы этих споров находятся в Талмуде и в связанных с ним писаниях. Наиболее знаменитый ученый, чье имя, по-видимому, связано с этими спорами, был рабби Тарфон. До осады Иерусалима он выполнял священнические обязанности; впоследствии он любил вспоминать о храме, особенно о том, как присутствовал на эстраде священников при совершении торжественной службы в Судный день. В этот день первосвященнику разрешалось произносить неизреченное имя Бога. Тарфон рассказывал, как, несмотря на все усилия, он не мог ничего уловить, - пение других священнослужителей мешало слышать.

После разрушения святого города он был одним из светил школ Явнеи и Лидды. С тонким умом он соединял ничто гораздо более важное, любовь к ближнему. В голодный год, он, как рассказывают, обручился с тремястами женщинами для того, чтобы он в качестве будущих жен священника имели право пользоваться священными приношениями. Конечно, по прошествии голода, он более не считался с этими обручениями. Многие изречения Тарфона напоминают Евангелие. "День короток, работа длинна, рабочие ленивы; жалование велико, хозяин торопит". "В наше время", прибавляет он, "когда говорят кому-нибудь: вынь соломинку из глаза твоего, слышится ответ: "Вынь бревно из своего". В Евангелии подобная реплика приписывается Иисусу, делающему замечание фарисею; это дает повод думать, что дурное расположение духа вызвано у Тарфона полученным им от какого-нибудь мин подобный ответ. Имя Тарфон, действительно, было знаменито в церкви. Во втором веке св. Юстин, желая в одном из диалогов представить еврея, спорящего с христианином, выбрал нашего ученого защитником еврейской тезы, представив его под именем Трифона.

Выбор Юстина и недоброжелательный тон, которым он снабжает Трифона по отношению к христианской вере, вполне оправдывается тем, что мы читаем в Талмуде о чувствах Тарфона. Этот рабби знал Евангелия и книги минимов. Но не только не восхищался ими, а хотел, чтобы их сожгли. Ему замечали, что там часто упоминается имя Бога. "Пусть я лишусь сына", - говорил он, - "если не брошу в огонь этих книг, когда они попадут мне под руку, вместе с именем Бога в них находящимся. Человек, преследуемый убийцей, или угрожаемый укусом змеи, должен скорее искать убежища в храме идолов, чем в домах минимов.; так как последние знают истину и отвергают ее, тогда как идолопоклонники отвергают Бога по неведению".

Если Тарфон, относительно умеренный человек, позволяет себе настолько увлекаться, то можно представить ненависти в пламенном и страстном мире синагог, где фанатизм Закона был доведен до высшего предела. У ортодоксального иудейства просто не хватало проклятий для произнесения их против минимов [Я думаю, что к этому обычаю относится то же, что говорит Юстин об анафемах, изрыгаемых евреями в их синагогах против Христа]. С ранних времен установили обычай тройного проклятия, произносимого в синагоге утром, в полдень, вечером против приверженцев Иисуса, под именем "назарян" [Приписывают вышеуказанную прибавку патриарху рабби Гамалиилу II и предполагают, что она была сделана в Явнее]. Это проклятие вошло в главнейшие молитвы иудейства, Амида или schemone esre. Амида прежде состояла из восемнадцати благословений, или вернее восемнадцати параграфов. Но около того времени, о котором мы говорим, в нее вставили между одиннадцатым и двенадцатым параграфом следующее проклятие:

"Предателям нет спасения! Злонамеренным погибель! Пусть сила гордости будет ослаблена, унижена, разбита, скоро, в наши дни! Слава, о бессмертный, тем, кто поражает твоих врагов и гордецов!"

Предполагают, и не без признаков основания, что врагами Израиля, подразумеваемыми в этой молитве, были первоначально иудо-христиане [Ее также называют "благословением саддукеев". Слова саддукеи, философы, эпикурейцы, самаритяне (koutiim), минимы часто ставятся одно вместо другого в Талмуде. Первое слово в проклятии по еврейскому ритуалу oulem(als)inim (предатели) заменили словом ouleminim прибавкой двух букв. Миним в действительности означает саддукеев.]; это было в своем роде schibboleth, с целью устранить из синагоги приверженцев Иисуса. Обращение евреев в христианство было нередким явлением в Сирии; этому много содействовала верность в соблюдении палестинскими христианами обрядов моисеева Закона. В то время как необразованный христианин св. Павла не мог иметь никаких сношений с евреем, иудео-христианин со своей стороны входил в синагоги, мог приближаться к teba и к налою, где находились священнослужители и проповедники, и поддерживать тексты, благоприятствующие его идеям. Разные меры принимались против этого. Самой действенной из них могло быть введение обязательства для всякого желающего молиться в синагоге прочесть молитву, произнесение которой христианином являлось бы его собственным проклятием.

Итак, вкратце, несмотря на кажущуюся ее узость, назарео-эвионитская церковь имела в себе нечто мистическое и святое, долженствовавшее производить сильное впечатление. Простота еврейских понятий о божестве предохраняла ее от мифологии и метафизики, куда не замедлило погрузиться западное христианство. Упорство, с которым она придерживалась высочайшего Иисусова парадокса о благородстве и счастье нищеты, имело в себе нечто трогательное. В этом, может быть, и заключалась высшая истина христианства, посредством которой оно приобрело успех и посредством которой оно переживет само себя. В некотором смысле мы все, ученые, артисты, священники, имеем право называть себя эвионитами, пока остаемся бескорыстными работниками. Друг правды, красоты и добра никогда не признает, что он получает за это вознаграждение. Произведения духа не имеют цены: человечество не может дать просвещающему его ученому, поучающему его нравственности священнику, очаровывающему его поэту и художнику ничего, кроме милостыни совершенно несоразмерной с тем, что оно от него получает. Тот, кто продает идеи и считает себя вознагражденным, тот очень скромен. Гордый эвион, считающий царство небесное своим, смотрит на часть, выпадающую на его долю в этом мире, не как на плату, а как на грош, опускаемый в руку нищего.

Назаряне Ватанеи имели, таким образом, неоценимую привилегию обладать истинным преданием слов Иисуса; Евангелие должно было получиться от них. Те, которые непосредственно знали заиорданскую церковь, как Гегезипп и Юлий Африкан [Юлий Африкан, кажется, был в сношениях с назарянами и слышал от них устные предания], говорили о ней с большим восторгом. Именно там, по преимуществу, казалось им, был идеал христианства; эта церковь, скрытая в пустыне, в глубоком покое, под Божьим крылом, представлялась им девственницей абсолютной чистоты. Связь этих удаленных общин с кафолической церковью совершенно оборвалась. Юстин колеблется по поводу них; он мало знаком с иудео-христианской церковью, но он знает о ее существовании, говорит о ней с уважением, по крайней мере, не прерывает сношений с ней. Это о ней он начинает целый ряд своих декламаций, которые после него повторяются всеми греческими и латинскими Отцами и увенчиваются своего рода яростью, которую вызывает у св. Епифания одно упоминание имени эвион и назаряне. Закон этого мира требует, чтобы всякий основатель вскоре становился чужим, потом исключенным, а затем врагом для своей же собственной школы, а если он жил долго, то те, кто получили начало от него, были вынуждены принимать меры против него, как против опасного человека.

Глава V.

Закрепление легенды и учения Христа

Когда происходит великое явление в религиозном, нравственном, политическом или литературном мире, то следующее поколение чувствует необходимость закрепить воспоминание о достопамятных вещах, происходивших при начале нового движения. Те, которые присутствовали при первом появлении, те которые знали во плоти учителя, в то время как многие другие обожали его только в идее, обыкновенно не расположены к писаниям, уменьшающим их привилегию, имеющим в виду передать всем святую традицию, которую они хранили, как сокровище в своем сердце. И лишь когда начинает грозить опасность, что исчезнут последние свидетели события, начинают беспокоится о будущем и стараются нарисовать образ основателя прочными чертами. По отношению к учению Иисуса наступление времени, в которое обычно пишутся воспоминания последователями, было отдалено тем, что существовала уверенность в близкой кончине мира, уверенность, что апостольское поколение не пройдет без того, чтобы кроткий назарянин не возвратился вечным пастырем своих друзей, а, следовательно, потребность в записи воспоминаний была меньше.

Тысячу раз замечали, что сила памяти находится в противоположности с привычкой к письму. Нам же трудно представить себе, как много могло сохранить устное предание в те времена, когда не рассчитывали ни на свои собственные записки, ни на имеющиеся в руках рукописи. Память человека заменяла книгу, и при помощи ее могли предавать даже те разговоры, при которых не присутствовали. "Клазомениане слышали как Антифон, имевший сношения с неким Пифадором, другом Зенона, вспоминал беседы Сократа с Зеноном и Парменидом, так как он слышал, как их передавали Пифадору. Антифон знал их наизусть и повторял всем желающим". Таково начало Парменидов Платона. Масса лиц, никогда не видавших Иисуса, знали его без помощи книг, почти не меньше его непосредственных учеников. Жизнь Иисуса, хотя и не написанная, была главным содержанием его церкви; его нравоучения постоянно повторялись; по существу символическая часть биографии в виде маленьких рассказов, как бы в отлитой форме, заучивалась наизусть; к числу их, несомненно, принадлежал рассказ о Тайной Вечери. Весьма вероятно, подобными же рассказами передавались и некоторые части Страстей; по крайней мере, согласие четвертого Евангелия с остальными тремя в этих частях жизни Иисуса, дает право так думать.

Еще легче сохранялись моральные изречения Иисуса, составлявшие наиболее существенную часть его учения, их постоянно усердно повторяли про себя. "Около полуночи я всегда просыпаюсь," - говорит Петр в эвионитском сочинении 135 года, - "и сон не возвращается ко мне, вследствие приобретенной привычки повторять про себя слышанные слова моего Господа, для того, чтобы точно их запомнить". Но так как те, которые непосредственно слышали божественные слова, постепенно умирали, и грозила опасность, что много слов и рассказов будут утеряны, то почувствовали необходимость их записать. В разных местах составлялись маленькие сборники, в которых, кроме общих им всех мест, были значительные различия: особенно различались их порядок и расположение. Каждый старался пополнить свою тетрадку, справляясь с другими, и, совершенно естественно, всякое зарождавшееся в общине характерное слово, соответствующее духу Иисуса, схватывалось на лету и помещалось в сборник. По-видимому, апостол Матфей составил один из подобных сборников, который был признан всеми. Однако, сомнение и в этом случае допустимо. Даже вероятнее, что все эти маленькие сборники слов Иисуса оставались анонимными в виде личных заметок и были воспроизведены переписчиками не как произведение отдельных личностей.

Одно из писаний может дать понятие о первом зародыше Евангелий, это Pirke Aboth, собрание изречений знаменитых раввинов со времен ossenes до второго века нашей эры. Подобная книга не могла быть составлена иначе, как путем последовательных дополнений. Развитие буддийских писаний о жизни Сакия-Муни шло тем же путем. Буддийские сутры соответствуют сборникам слов Иисуса; они просто начинаются указаниями вроде следующего: "в это время Бхагават жил в Кравасте и т. д." Повествовательная часть была очень ограничена. Наставления и притчи составляли их главную цель. Целые области буддизма имеют только сутры. У северного буддизма и у исходящих от него ветвей имеются еще книги, вроде Lalita vistara, т. е. полные биографии Сакия-Муни, от его рождения до достижения им окончательного развития. Буддизм Юга не имеет таких биографий, не потому, что они ему неизвестны, а потому, что теологическое учение могло обходиться без них, довольствуясь сутрами.

Когда мы будем говорить об Евангелии Матфея, то найдем возможным приблизительно представить себе вид первых христианских сутр. Это были тетрадки с записанными без большого порядка изречениями и притчами, которые составитель Евангелия от Матфея включил целиком. Еврейский гений всегда отличался в моральных изречениях; в устах Иисуса этот изящный способ выражения достиг совершенства. Ничто не мешает верить тому, что Иисус говорил именно таким образом. Но ограда, согласно выражению Талмуда, охраняющая святое слово, была очень слаба. Подобные сборники имеют свойство разрастаться путем медленного нарастания, причем контуры первоначального ядра никогда не пропадают. Так трактат Eduith, цельная маленькая Мишна, ядро большой Мишны, на котором осадки последовательных слоев кристаллизации преданий ясно видны, представляет собой отдельной целое в большой Мишне. Нагорную проповедь можно рассматривать как eduith'ы Евангелия, то есть как первую искусственную группировку, не мешающую образоваться последующим комбинациям и рассыпаться сшитым тонкой ниткой правилам.