Но эта наивность формы не должна вводить в заблуждение. Слово правда не имеет для жителя Востока того же значения, как для нас. Человек Востока рассказывает с поразительным чистосердечием и голосом очевидца о массе вещей, которых он не был свидетелем и в которых он далеко не уверен. Фантастические сказания о выходе из Египта, передаваемые в еврейских семьях во время пасхального бдения, никого не обманывают, но, вместе с тем, восхищают тех, кто их слушает. Ежегодно прославляющие мучеников семьи Али сценические представления в Персии обогащаются новыми выдумками с целью представить мучеников более привлекательными, а убийц более отвратительными. Все увлекаются этими эпизодами, забывая, что они только что выдуманы. Свойство восточной агады глубоко трогать тех, которые лучше всего знают, что она не более, как выдумка. Агада достигла своего торжества, создав образец искусства, введший в самообман весь мир. He будучи знакомым со свойством этого рода рассказов, доверчивый Запад принял за правдивое свидетельство показание рассказа о вещах, которых ни один глаз никогда не мог видеть.

Свойство литературы lоgiа и hadith постоянно разрастаться. После смерти Магомета, число приписываемых ему слов "людьми дивана" было бесконечно. To же самое произошло и по отношению к Иисусу. К очаровательным апологам, действительно им произнесенным, в которых он превзошел самого Будду, прибавили другие, составленные в том же стиле, трудноотличимые от подлинных. Идеи того времени выразились в семи восхитительных притчах о царстве Божием, в которых все невинные соперничества этого золотого века христианства оставили свой след. Некоторые были недовольны тем, что в церковь вступали люди невысокого достоинства; открытые настежь двери церквей св. Павла представлялись для них соблазном; им хотелось установить выбор, предварительное испытание и цензуру. Тамаиты хотели допустить к еврейскому обучению только людей разумных, скромных, из хороших семейств и богатых. Подобным разборчивым людям отвечали притчей о человеке, приготовившем пир, но вследствие отсутствия приглашенных позвавшем хромых, бродяг и нищих, или о рыбаке, поймавшем дурную и хорошую рыбу, а потом уже разобравшем ее. Выдающееся положение, непосредственно занятое св. Павлом, прежним врагом Иисуса, поздно вступившим на евангельский путь, вызывало ропот. Это дало повод притче о работниках, пришедших в последний час и получивших одинаковое вознаграждение с работавшими весь день. Изречение Иисуса: "многие первые будут последними и последние первыми", послужило основанием для нее. Хозяин виноградника выходит в разные часы для найма рабочих в свой виноградник. Он берет всех, кого находит, и пришедшие вечером последними, работавшие только час, получили столько же, сколько и проработавшие целый день. Борьба двух христианских поколений ясно видна здесь. Когда обращенные, по-видимому, задумывались с грустью о том, что все места уже заняты и им достанется только второстепенная доля, им цитировали эту прекрасную притчу, ясно показывающую, что они напрасно завидуют преждеобращенным.

Притча о хмеле, по-своему, указывает на смешанный состав царства, где и сам Сатана мог по временам бросить несколько зерен. Горчица, выказавшая свое будущее величие; закваска, показавшая силу брожения; скрытое сокровище и неоценимая жемчужина, ради которой продают все; сеть, ее успех, смешанный с опасностью для будущего, "первые да будут последними", "много званных, а мало избранных", - вот правила, которые любили повторять. В особенности ожидание Иисуса вызывало сильные и живые сравнения. Изображение вора, приходящего, когда никто об этом не думает, молния, появляющаяся на Западе сейчас же вслед за тем, когда она заблистала на Востоке, фиговое дерево, молодые ростки которого предсказывают лето, занимали в то время умы. Повторяли очаровательный рассказ о разумных и неразумных девах, - верх наивности, искусства, ума и тонкости. Те и другие ждут жениха; но уже поздно, все засыпают. Среди ночи раздается возглас: "Вот он! вот он!" Разумные девы, взявшие с собою масла в сосудах, быстро зажигают свои светильники, но неразумные остаются смущенными. Для них нет мест в покое.

Мы не хотим сказать, что эти изящные отрывки не принадлежат Иисусу. Весьма трудно в истории происхождения христианства различить в Евангелиях принадлежащее самому Иисусу от проникнутого только его духом. Иисус ничего не писал, составители Евангелия передали нам вперемешку подлинные его слова с приписываемыми ему. Нет настолько тонкой критики которая могла бы точно отделить одно от другого. Жизнь Иисуса и история составления Евангелия проникают одна в другую настолько сильно, что даже с опасностью впасть в противоречие приходится оставить между ними неясную границу. В действительности, это противоречие имеет мало значения. Иисус настоящий творец Евангелия; Иисус сделал все, даже то, что ему приписали: он и его легенда неразрывны; он настолько воплотил себя со своей идеей, что его идея стала им самим, поглотила его и создала его биографию такой, какой она должна была быть. В нем было то, что теологи называют "соотношение языка". Тоже соотношение существует между первой и предпоследней книгами евангельской истории. И если это недостаток, то недостаток, проистекающий из природы самого предмета, и будет ближе к правде, не слишком избегать его. Во всяком случае более всего поражает физиономия оригинала этих рассказов. Когда бы ни были составлены разбираемые нами книги, они настоящие цветы Галилеи, распустившиеся в первые же дни под благоуханными следами ног божественного мечтателя.

Наставления апостолов в том виде, в каком мы их встречаем в нашем Евангелии, по-видимому, являются результатом составленного представления об идеальном апостоле, созданном по образцу Павла. Впечатление, произведенное жизнью евангельского путешественника, весьма глубокое. Уже многие апостолы претерпели мученичество за то, что несли к народам призыв Иисуса. Представляли себе христианского проповедника появляющегося перед королями и высшими трибуналами и провозглашающего там Иисуса. Первым правилом апостольского красноречия было отсутствие подготовленных речей. Св. Дух должен был внушать проповеднику в каждую минуту то, что ему следовало сказать. Во время путешествия ему не следовало брать с собой ни провизии, ни денег, ни сумки, ни смены одежды, ни даже какой-нибудь палки. Рабочий зарабатывает себе свою ежедневную пищу. Когда апостольский посланник входил в дом, он мог, не стесняясь, оставаться там, есть и пить все ему подаваемое, не считая себя обязанным платить за это чем-нибудь, кроме слова и пожелания спастись. Это было правилом Павла, который, однако, применял его только при сношениях с людьми, в которых он был вполне уверен, как например с женщинами Филиппа. Как и св. Павла, апостольского путешественника от всех опасностей пути оберегает божественное покровительство, он смеется над змеями, яд не вредит ему. Его доля - ненависть мира, гонение.. Рассказ предания всегда преувеличивает первоначальные черты. Это как бы неизбежное свойство мнемотехники; память лучше удерживает острые гиперболические слова, чем обдуманные выражения. Иисус, глубокий знаток душ, должен был знать, что суровость и требовательность лучший способ удержать их в подчинении. Но мы не думаем, чтобы он дошел до крайности, ему приписываемой; мрачный огонь, проникающий в наставления апостолам, представляется нам отчасти отражением лихорадочного пыла св. Павла.

Автор Евангелия от Матфея не принадлежал к определенной партии по вопросам, разделявшим церковь. Он не исключительный еврей, в роде Иакова, и не вполне свободный еврей, подобно Павлу. Он считает необходимым связать церковь с Петром и настаивает на прерогативах последнего. С другой стороны, у него проглядывает некоторый оттенок недоброжелательности к семье Иисуса и к надменности первого христианского поколения. В частности, он умаляет в явлениях воскресшего Иисуса роль Иакова, считавшегося учениками Павла открытым врагом. Противоположные тезисы имеют у него равноценные доказательства. Иногда о вере говорится так же, как в посланиях св. Павла. Автор берет из преданий притчи, слухи, чудеса, решения противоположных значений, раз они поразительны, не стараясь их примирить. В одном месте вопрос идет о проповеди Евангелия Израилю, в другом месте о проповеди его всему миру. Хананеянка, встреченная сначала суровыми словами, потом выслушана; история, начатая с целью показать Иисуса явившимся только для Израиля, оканчивается возбуждением веры у язычницы. Центурион Капернаума получает прощение и милость. Законные вожди народа более враждебны к Мессии, нежели такие язычники, как волхвы, Пилат и жена последнего. Еврейский народ произносит сам над собою проклятие. Он не захотел торжества царства Божия, приготовленного для него; люди большой дороги (язычники) займут его место. Выражение: "было сказано древним... а я говорю вам"... упорно помещается в уста Иисуса. Круг читателей, к которому обращается автор, это круг обращенных евреев. Полемика с необращенными евреями сильно озабочивает автора. Его пророческие цитаты, как и многие обстоятельства, им сообщаемые, имеют в виду нападки, которым верные должны были подвергнуться от ортодоксального большинства; в особенности, имелось в виду главное возражение, выводимое из того, что официальные представители нации отказались верить в мессианство Иисуса.

Евангелие св. Матфея, как почти все тонкие комбинации, было работой двойственного убеждения. Автор одновременно еврей и христианин. Его новая вера не убила старой, а первая не уничтожила в нем поэзии последней. Он одновременно любит обеих. Зритель наслаждается этой безболезненной борьбой. Очаровательное состояние, когда, находясь в ней, не представляешь ничего определенного! Изящные переходы, прекрасные минуты для искусства, когда совесть является мирным полем борьбы, на котором сталкиваются противоположные партии, не потрясая его! Несмотря на то, что предполагаемый Матфей говорит о евреях в третьем лице, как о посторонних, его ум, его оправдательная речь, его мессианизм, его толкования, его благочестие существенно еврейские. Для него Иерусалим "святой город" "святое место". Полномочия, по его мнению, принадлежность только Двенадцати; он не присоединяет к ним св. Павла и, конечно, не допускает для последнего специального призвания, несмотря на то, что наставления апостолам в том виде, в каком он их сообщает, заключают в себе не одну черту, взятую из жизни проповедника язычникам. Его отвращение к евреям не мешает ему признавать авторитетом иудаизма. Христианство у него находится в положении распустившегося цветка, еще не сбросившего с себя оболочки бутона, из которого он прорвался.

В этом и заключается часть его силы. Высшее искусство в деле примирения, одновременно отрицать и утверждать, употреблять Ama tanquam osurus древних мудрецов. Павел отбрасывает весь иудаизм и даже всю религию, дабы все заменить Иисусом. Евангелия колеблются и остаются в гораздо более деликатной полутени. Существует ли Закон? И да и нет. Иисус его уничтожил и выполнил. Субботу он уничтожил и сохранил. Еврейские обычаи он исполняет и не хочет, чтобы их соблюдали. Все религиозные реформаторы должны были придерживаться того же правила; нельзя снять с людей бремя, ставшее им невмоготу, не взяв его на себя без ограничений и смягчений. Противоречие было во всем. Когда Талмуд цитирует на той же строчке два исключающих друг друга мнения, он заканчивает следующим выражением: "И все эти мнения слова жизни". Анекдот о хананеянке верное изображение этого момента в христианстве. На ее мольбу Иисус отвечает: "Я послан только к погибшим овцам дома Израиля"; тогда она подошла к нему и поклонилась: "Не хорошо взять хлеб у детей и бросить псам". - Она сказала: "Так, Господи, но и псы едят крохи, которые падают со стола господ их". - "О, женщина! Велика вера твоя; да будет тебе по желанию твоему". Обращенная язычница увлекла его силою смирения, предварительно перенеся дурной прием аристократа, желавшего, чтобы ему угождали и его упрашивали.

Возможность подобного настроения допускала только ненависть, ненависть фарисея, официального еврея. Фарисей или вернее, лицемер (так как это слово приняло обидный смысл, как у нас слово "иезуит", прилагаемое ко многим людям, не принадлежащим к обществу, основанному Лойолой) должен был представлять главного виновника, как противоположность во всем Иисуса. В нашем Евангелии собраны вместе в одну речь, полную язвительности, все изречения Иисуса, произнесенные им в разное время против фарисеев. Автор, очевидно, взял этот отрывок из какого-нибудь ранее существовавшего сборника, не имевшего определенных рамок. Иисусу приписываются многочисленные путешествия в Иерусалим; наказание фарисеев переносит нас ко временам, предшествовавшим революции в Иудее.

Во всяком случае, получилось Евангелие несравненно более совершенное, чем Евангелие Марка, но гораздо меньшего исторического значения. В действительности, Марк остается единственным подлинным документом жизни Иисуса. Рассказы, прибавленные псевдо-Матфеем к Марку, не более, как легенда. Изменения, внесенные в рассказы Марка, только способ скрыть некоторые неудобства. Внесение частей, которые автор почерпает вне Марка, произведено грубо, плохо переварено, если можно так выразиться; вставки целиком могут быть узнаны. В этом отношении Лука внесет очень большие усовершенствования. Ценность Евангелию Матфея придают речи Иисуса, сохраненные с удивительной точностью и, вероятно, в том порядке, в каком они были записаны.

Это гораздо важнее точности биографии. Евангелие Матфея, правильно оцененное, самая важная книга христианства, книга, имеющая наибольшее значение из всех когда-нибудь написанных. И не без причины при классификации новой Библии ей отвели первое место. Биография великого человека - часть его труда. Людовик Святой не играл бы такой роли в общественном сознании без Жуанвиля. Жизнь Спинозы, написанная Колерусом, лучшее произведение Спинозы. Эпиктет всем обязан Арриену, Сократ Платону и Ксенофонту. Таким же образом и Иисус отчасти создан Евангелиями. В этом смысле составление Евангелий после личных действий Иисуса главнейшая часть истории происхождения христианства; истории человечества, прибавлю я.

Обыденное чтение мира - книга, в которой священник всегда виноват, где порядочные люди всегда тартюфы, где все гражданские власти представляются негодяями, где все богатые предаются проклятиям. Эта книга наиболее революционная и наиболее опасная из всех, католическая церковь благоразумно ее устранила, но она не могла воспрепятствовать ей принести плоды. Недоброжелательное к духовенству, насмехающееся над ригоризмом, снисходительное к человеку, хотя и распущенному, но доброго сердца, Евангелие было постоянным кошмаром для лицемеров. Евангельский человек всегда был противником педантической теологии, смеси духовной иерархии и созданного веками церковного духа. В средние века его жгли.

И в наше время великое порицание двадцать третьей главы св. Матфея против фарисеев, является еще жестокой сатирой на тех, кто прикрывается именем Иисуса, но которых сам Иисус, если бы возвратился, прогнал бы бичом.

Где написано Евангелие от Матфея? Все указывает на Сирию, на кружок евреев, говоривших только по-гречески, но имевший некоторое понятие о еврейском языке. Автор пользуется евангелическими оригиналами, написанными по-еврейски; между тем сомнительно, чтобы еврейские оригиналы когда-нибудь выходили из Сирии. В пяти или шести случаях Марк сохранил маленькие арамейские фразы, произнесенные Иисусом; предполагаемый Матфей устранил их все, кроме одной. Характер преданий, помещенных самим нашим евангелистом, существенно галилейский. Согласно ему, все явления воскресшего Иисуса происходили в Галилее. Его первыми читателями, по-видимому, были сирийцы. У него нет, как у Марка, ни объяснений обычаев, ни топографических заметок. Наоборот, у него есть места, которые, не имея смысла в Риме, представляли интерес на Востоке. Таким образом, можно предполагать, что Евангелие от Матфея было составлено тогда, когда Евангелие от Марка, составленное в Риме, достигло Востока. Появилось греческое Евангелие - драгоценная вещь; но люди были поражены пробелами произведения Марка; и его пополнили. Прошло не мало времени прежде, чем получившееся таким образом новое Евангелие достигло обратно Рима. Тем и объясняется, что Лука не встречал его в Риме в 95 году.

Тем же объясняется также и то, что для возвышения значения нового Евангелия, в противовес имени Марка, ему дали более авторитетное имя Матфея. Матфей апостол, иудео-христианин, вел аскетический образ жизни, подобно Иакову, воздерживаясь от мяса, питаясь только овощами и молодыми побегами деревьев. Может быть, его прежнее звание мытаря давало повод думать, что он, имея привычку писать, скорее, чем кто другой, подумал записать события, которых был свидетелем. Конечно, Матфей не был составителем Евангелия, носящего его имя. Апостол умер задолго перед тем, как Евангелие было составлено, и кроме того, само произведение не допускает, чтобы автором его был апостол. Разбираемая нами книга менее всего похожа на произведение очевидца. Если бы наше Евангелие принадлежало перу апостола, то неужели у него была такая плохая основа для общественной жизни Иисуса? Может быть, еврейское Евангелие, при помощи которого автор пополнил Евангелие Марка, носило имя Матфея. Может быть, сборник logiа носил его имя. Так как новое Евангелие получило свой особый характер от вставленных logiа, которые, может быть, в доказательство их правдивости, носили имя апостола, и составители решили сохранить то же имя для обозначения автора Евангелия, приобретшего свое значение, благодаря этим дополнениям. Все это сомнительно. Папий верит, что это, действительно, труд Матфея; но через пятьдесят или шестьдесят лет у него не могло быть достаточно средств разобраться в таком сложном вопросе.

Во всяком случае достоверно, что приписываемое Матфею произведение не пользовалось тем авторитетом, который могло придать ему его имя и не считалось окончательным. Выло сделано еще много подобных же попыток, но не дошедших до нас, самое имя апостола не было достаточной рекомендацией для этого произведения. Мы скоро увидим Луку, который не был апостолом, предпринимающим попытку составить Евангелие, резюмирующее все остальные и делающее их излишними, и в то же время Лука не знал о существовании Евангелия от Матфея.

Глава XII.

Христиане семьи Флавиев - Иосиф Флавий

Неизбежный закон цезаризма начал сказываться. Законный король становится лучше по мере того, как стареет, цезарь начинает хорошо, а оканчивает плохо. Каждый год ознаменовался увеличением дурных страстей Домициана. Он всегда был скверным человеком, его неблагодарность к отцу и брату была чем-то ужасным. Однако, первоначально он не был дурным правителем. Но мало помалу мрачная зависть ко всему достойному, утонченное вероломство и низкая хитрость, заключавшиеся в его натуре, прорвались наружу. Тиберий был страшно жесток, но по некоторого рода философскому озлоблению против человечества, имевшему своеобразное величие, и которое не помешало ему быть, во многих отношениях, самым развитым человеком своего времени. Калигула, мрачный шут, одновременно смешной и ужасный, но забавный и малоопасный для тех, кто не приближался к нему. В правление Нерона, воплощенной сатанинской иронии, некоторого рода вид оцепенения держал мир в ожидании; ясно сознавали, что присутствуют при окончательной борьбе добра и зла. После его смерти все вздохнули свободно; зло представлялось скованным, распущенность мира смягченной. Какой же ужас должен был охватить всех честных людей при виде возродившегося зверя, когда поняли, что самоотвержение всех хороших людей империи предало мир в руки властителя, заслуживающего больших проклятий, чем те чудовища, которых считали отошедшими в прошлое.

Домициан, вероятно, наиболее злой человек из всех существовавших. Коммод более отвратителен, так как он сын прекрасного отца; но он не более, как простое животное; Домициан же человек вполне разумный, сознательно злой. Для него не могло быть оправданием сумасшествие; он имел вполне здоровый, холодный и ясный ум. Он был человек политически серьезный и логический. У него не было воображения, и хотя одно время он упражнялся в литературе и писал недурные стихи, он делал это только с целью показать, что не интересуется делами; но скоро он бросил литературу и перестал думать о ней. Он не любил искусства, был равнодушен к музыке и при своем меланхолическом темпераменте чувствовал себя хорошо только в уединении. Целыми часами видели его гуляющим в одиночку; и тогда ожидали проявления какого-нибудь из его злых умыслов. Жестокий без фраз, он почти всегда улыбался перед убийством. Чувствовалось проявление низкого происхождения. Цезари из дома Августа, расточительные и жаждущие славы, были скверны, часто абсурдны, но очень редко вульгарны. Домициан - буржуа в преступлении; он извлекал из него выгоду. Небогатый, он стремился всяким способом добывать деньги и поднял налоги до последних пределов. Его зловещее лицо никогда не смеялось сумасшедшим смехом Калигулы. Нерон, тиран-литератор, постоянно желавший вызвать к себе любовь и восторг всего мира, понимал шутки и вызывал их; Домициан не поддавался насмешкам, он был слишком трагичен. Его нравы были не лучше нравов сына Агриппины; но к низости он присоединял угрюмый эгоизм, лицемерную показную строгость, вид сурового цензора (sanctissimus censor), служившие только поводом убийству невиновных. Очень тяжело переносить тон суровой добродетели, который принимают его льстецы, Марциал, Стаций и Квинтилиан, когда стараются возвысить наиболее дорогой для него титул спасителя богов и исправителя нравов.

Тщеславие не господствовало над ним в такой степени, как над Нероном, которого оно вынуждало делать столько печальных безрассудств; у Домициана тщеславие было гораздо менее наивным. Его ложные триумфы, его памятники, полные лживой лести, представляют из себя нечто тошнотворное и гораздо более неприятное, чем тысяча восемьсот венков и периодические процессии Нерона.

Прежде пережитые тирании были менее обдуманы. Наступившая же теперь была административной, осторожной и организованной. Тиран сам выполнял роль начальника полиции и следственного судьи, Это был юридический террор. Действовали, согласно шутовской законности революционного трибунала. Флавий Сабин, двоюродный брат императора, был казнен за промах глашатая, провозгласившего его императором вместо консула; греческий историк казнен за некоторые места в описаниях, казавшиеся неясными; а все переписчики его сочинения были распяты; один знатный римлянин казнен за свою привычку повторять речь Тита Ливия, за имевшиеся у него географические карты и за то, что дал двум своим рабам имена Магона и Ганнибала; уважаемый воин Саллюстий Луцилий за разрешение назвать его именем копья нового образца, изобретенного им. Никогда шпионство не развивалось до таких размеров; провокаторы и шпионы проникали повсюду. Нелепая вера императора в астрологов увеличивала опасность. Помощниками Калигулы и Нерона были низкие люди из жителей Востока, чуждые римскому обществу, успокаивавшиеся, достигнув богатства. Агенты же Домициана - род Фукье Тенвиля, с зловещими и бледными лицами, наносили удары наверняка. Император заранее сговаривался с обвинителями и лжесвидетелями о том, что они должны были говорить; затем он лично присутствовал при пытках и наслаждался бледностью окружающих лиц и, казалось, считал вздохи, вызываемые состраданием. Нерон избегал быть свидетелем преступлений, совершаемых по его приказанию. Этот же хотел все видеть, у него была невероятная утонченность в жестокости. Его крайне подозрительный ум одинаково оскорблялся, когда ему льстили и когда ему не льстили; его недоверчивость и зависть не имели границ. Всякий уважаемый, всякий благородный человек представлялся ему соперником. Нерон, по крайней мере, завидовал только певцам, а не считал каждого государственного деятеля и каждого выдающегося военного своим врагом.

Ужасная тишина господствовала в то время. Сенат в течение нескольких лет находился в угрюмом оцепенении. Ужаснее всего было то, что не предвиделось выхода из этого положения. Императору было всего тридцать шесть лет. Прошлые периоды лихорадочных припадков злобы были коротки; чувствовалось, что это только кризисы, которые не могут долго продолжаться. Теперь же не имелось никаких оснований рассчитывать на скорый конец. Армия была довольна, народ равнодушен. Правда, Домициан никогда не достиг популярности Нерона, и в 88 году самозванец надеялся низвергнуть его, выдав себя за обожаемого властелина, который доставлял народу такие веселые дни. Тем не менее, не все было потеряно. Представления давались такие же чудовищные, как и прежде. В амфитеатре Флавиев (Колизее) даже были сделаны успехи в отвратительном искусстве развлекать народ. Так что с этой стороны не грозило никакой опасности. Император, между тем, читал только мемуары Тиберия. Он презирал поощрявшуюся его отцом Веспасианом фамильярность; он называл ребячеством доброту своего брата Тита и его иллюзию править миром при помощи доброты и тем заслужить любовь. Он считал, что лучше всех знает требования неограниченной власти, вынужденной постоянно обороняться и формироваться.

В происходивших ужасах сказывались политические причины, а не каприз бешеного. Вызванный потребностями времени отвратительный образец новой власти, подозрительной, боящейся всего и всех, приводящая в оцепенение от ужаса голова Медузы, явилась отвратительной личиной, которой прикрыл свое лицо ученый террорист в защиту от стыда.

Первыми жертвами его бешенства пали члены его собственной семьи. Почти все его двоюродные братья и племянники погибли. Все, напоминавшее Тита, уничтожалось. Эта оригинальная семья, не имевшая предрассудков, не имевшая хладнокровия аристократов и глубокого разочарования римского высшего общества, представляла удивительные контрасты.

Ужасные трагедии разыгралась в ней. Какова, например, судьба Юлии Сабины, дочери Тита, переходившей от преступления к преступлению и окончившей жизнь героинею романа подонков общества в мучениях при выкидыше! Подобная распущенность вызывала странные противоположности. Сентиментальная и нежная сторона натуры Тита проявлялась и у некоторых других членов этой семьи, особенно в ветви Флавия Сабины, брата Веспасиана. Флавий Сабина, будучи долгое время префектом Рима, мог, в особенности в 64 году, узнать христиан; этот мягкий и гуманный человек уже заслужил упрек в низости души, погубившей впоследствии его сына. При римской жестокости низость души была равнозначима человечности. Многие евреи, принятые в интимный круг семьи Флавиев, могли найти именно в этой ее части подготовленных и внимательных слушателей.

Несомненно, что христианские и иудео-христианские идеи проникли в императорскую семью, особенно в ее боковую ветвь. Флавий Клеменс, сын Флавия Сабины, следовательно, двоюродный брат Домициана, женился на Флавии Домицилле, своей двоюродной племяннице, дочери другой Флавии Домициллы, дочери Веспасиана, умершей ранее, чем отец ее стал императором. Неизвестно, каким образом, вероятно, благодаря связи Флавиев с евреями, Клеменс и Домицилла приняли еврейские обычаи, но, по всей вероятности, ограниченный иудаизм, отличавшийся от христианства только значением, которое последнее приписывало Иисусу. Иудаизм прозелитов, ограничивающийся предписанием noachiques, был тот, который проповедовал Иосиф, клиент семьи Флавиев, установленный, как говорили, по соглашению всех апостолов в Иерусалиме. Клеменс был увлечен этим иудаизмом. Домицилла, может быт, пошла дальше и заслужила имя христианки. Но, однако, не следует преувеличивать. Флавий Клеменс и Флавия Домицилла не были настоящими членами церкви Рима. Как и многие другие знатные римляне, они сознавали пустоту официального культа, недостаточность моральных законов, вытекающих из идолопоклонства, и отвратительное безобразие нравов и общества того времени. Очаровательность иудео-христианских идей подействовала на них.

Они видели в этих идеях жизнь будущего, но они не были положительными христианами. Далее мы увидим Флавию Домициллу действующей более, как римлянка, нежели как христианка, и не останавливающейся перед убийством тирана. Принятие консульства Клеменсом означало согласие на жертвоприношение и церемонии вполне языческие. Клеменс был вторым лицом в государстве. Он имел двух детей, которых Домициан предназначал себе в наследники и которым дал имена Веспасиана и Домициана. Воспитание детей Клеменса было поручено одному из наиболее приличных людей, всаднику Квинтилиану, которому Клеменс выхлопотал почетные знаки консульства. Квинтилиан с таким же ужасом относился к еврейским идеям, с каким он относился к идеям республиканским. Рядом с Гракхами, он помещал "автора иудейского суеверия" среди наиболее зловредных революционеров. Кого предполагал Квинтилиан: Моисея или Иисуса? Может быть, он и сам хорошо не знал этого. Выражение "иудейское суеверие" в то время еще охватывало евреев и христиан. Христиане не одни в те времена придерживались еврейского образа жизни, не употребляя обрезания. Многие из тех, кого привлекал закон Моисея, довольствовались только соблюдением субботы, Та же чистота жизни, то же отвращение к многобожию объединяли все эти маленькие: группы благочестивых людей, о которых поверхностные язычники говорили: "они ведут еврейский образ жизни". Если Клеменс и Домицилла были христианами, то очень неопределенными христианами. Публика могла заметить мало из того, что могло касаться обращения этих знаменитых лиц в христианство. Окружавший их веселый мир не знал хорошенько, чем они были: христианами или евреями. Подобные перемены сказывались только двумя путями: во-первых, плохо скрытым отвращением к национальной религии, уклонением от всех внешних обрядов, причем думали, что уклоняющиеся придерживаются тайного культа Бога неосязаемого, неизреченного; во-вторых, кажущейся беспечностью, полным пренебрежением обязанностями и почестями гражданской жизни, тесно связанными с идолопоклонством. Стремление к уединению, к тихой спокойной жизни; отвращение к театру, спектаклям и сценам жестокости, на каждом шагу встречавшимся в римской жизни; братские отношения с людьми низшего ранга, не имевшими в себе ничего военного, которых римляне презирали; удаление от общественных дел, казавшихся пустяками в глазах тех, которые верили в скорое пришествие Христа; мечтательность и отчужденность, - вот что римляне называли одним словом ignavia. Согласно духу времени, каждый должен был иметь столько самолюбия, сколько допускали его происхождение и состояние. Высокопоставленный человек, равнодушный к жизненной борьбе, избегающий проливать кровь, мягкий и гуманный, считался ленивым, опустившимся человеком, неспособным ни на какое дело. Нечестивец и трус служили ему кличками, которые в тогда еще энергичном обществе должны были рано или поздно погубить его.

Клеменс и Домицилла были не единственными, которые в царствование Домициана склонились к христианству. Ужас и грусть потрясали души. Многие лица из римской аристократии прислушивались к учениям, которые среди господствовавшей тьмы указывали чистое небо идеального царства. Мир был так мрачен, так зол! Никогда еврейская пропаганда не была так деятельна. Может быть, к этому времени надо отнести обращение семидесятилетней римской дамы, Ветурии Паулы, принявшей имя Сары, которая затем в течение шестнадцати лет была матерью синагог Марсова Поля, и Волумнии. Большая часть оживления в обширных предместьях Рима, где волновался низший класс населения, - гораздо более многочисленный, чем аристократическое общество, замкнутое в ограде Сервия Туллия, - происходила от детей Израиля. Поселившись у Капенских ворот, вдоль нездорового ручья фонтана Егерии, скапливались евреи, нищие, занимавшиеся контрабандными ремеслами, выполнявшие роль цыган, предсказывавшие судьбу, собиравшие плату за вход в егерийский лес, сданный им в наем. Впечатление, производимое этим странным племенем, было сильнее, чем когда бы то ни было. "Тот, кому судьба дана отцом, соблюдающим субботу, не довольствуется поклонением Богу неба и приравниванием мяса свиньи к мясу человека, - он еще спешит избавиться от крайней плоти. Привыкший презирать римский закон, он изучает и со страхом выполняет еврейский закон, написанный Моисеем в таинственной книге. Там он научился указывать дорогу только своим единоверцам; если его спросят, где фонтан, он туда приведет только обрезанного. Виноват в этом его отец, признавший отдых в седьмой день и решивший в этот день прекращать все житейские дела".

Действительно, суббота, несмотря на все неудовольствие настоящих римлян, не походила на другие дни. Мелкий торговый люд в обыкновенные дни наполнявший общественные места, как будто уходил под землю. Эта неправильность более, чем их легко узнаваемый тип, привлекала внимание и делала этих странных чужеземцев предметом праздных разговоров.

Евреи, как и все остальные, много терпели от тяжелых времен. Жадность Домициана побудила его увеличить все налоги и в особенности подушную подать, называвшуюся fiscus judaicus, которой подвергались евреи. Ранее ее взимали с тех, кто признавал себя евреем, но многие скрывали свое происхождение и не платили ничего. Дабы это устранить, прибегли к гнусному способу установления принадлежности к еврейству. Светоний вспоминает, как в своей молодости он видел совершенно голого девяностолетнего старика, представленного перед большим собранием для определения, совершен ли над ним обряд обрезания. Эти строгости повели к тому, что очень многие стали прибегать к операции натягивания; число recutiti в это время было весьма значительно. С другой стороны, подобные розыски привели римские власти к открытию, очень их удивившему: многие люди вели еврейский образ жизни, не будучи обрезанными. Решено было обложить этих лиц, improfessi, как их называли, той же податью, как и обрезанных. Таким образом, "еврейская жизнь", a не обрезание, облагалась налогом. Поднявшиеся по этому поводу жалобы тронули даже государственных людей, наименее симпатизировавших евреям и христианам; либералы были возмущены подобными телесными освидетельствованиями и различиями между гражданами, которые государство установило по названию их религиозных учений, и включили в свою программу уничтожение в будущем подобных злоупотреблений.

Стеснения, введенные Домицианом, содействовали уничтожению еще существовавшей тогда неопределенности характера христианства. Рядом со строгим правоверием ученых Иерусалима и Явнеи существовал иудаизм аналогичных с христианством школ, не бывших, однако, тождественным с ним. Аполлос, на лоне церкви, служил примером евреев, искавших и испробовавших много сект, не пристав ни к одной. Иосиф, когда писал для римлян, сводил свой иудаизм к некоторого рода деизму, признавая, что обрезание и еврейские обряды годны только для евреев по происхождению, а что истинным культом должен быть тот, который каждый сам свободно себе выберет. Был ли Флавий Клеменс христианином в полном значении этого слова? Можно сомневаться. Ему нравилась "еврейская жизнь", он придерживался еврейских нравов: только это и поражало современников. Они не разбирались дальше, да и сам Клеменс навряд ли знал, к какой категории евреев он принадлежал. Все стало выясняться, когда вмешался государственный налог. Обрезание получило смертельный удар. Жадность Домициана распространила налог на евреев, fiscus judaicus, даже на тех, которые, не будучи евреями по происхождению и не будучи обрезаны, придерживались только еврейских нравов. Тогда определились разные категории евреев: чистых евреев, определяемых телесным освидетельствованием, и почти евреев, improfessus, бравших от иудаизма только его чистую нравственность и очищенный культ.

Наказания, установленные специальным законом за обрезание не-евреев, содействовали тем же результатам. Неизвестно точное время издания этого закона, но, очевидно, он принадлежит эпохе Флавиев. Всякий римский гражданин, принявший обрезание, наказывался вечной ссылкой и потерей всего своего состояния. Господин подвергался такому же наказанию, если позволял своим рабам принять обрезание; доктор-оператор наказывался смертью. Еврей, совершивший обрезание над своими рабами не-евреями, также подвергался смертной казни. Это вполне согласовалось с римской политикой, относившейся к чужим религиям терпимо, пока они не выходили из своей национальности, и строго, когда начиналась пропаганда вне своей среды. Можно понять, насколько эти меры имели решительное влияние в борьбе обрезанных евреев с необрезанными или improfessi. Только эта последние могли свободно заниматься прозелитизмом. По законам империи, обрезание не должно было выходить за узкие пределы семьи Израиля.

К тому времени Агриппа II, и, вероятно, Вереника уже умерли, что было огромной потерей для еврейской колонии, которую эти высокопоставленные лица поддерживали своим влиянием у Флавиев. Что касается Иосифа, то он, среди этой пылкой борьбы, удвоил свою деятельность. Он обладал той поверхностной восприимчивостью, которая дает возможность еврею, перенесенному в чуждую ему цивилизацию, с удивительной точностью ознакомиться с ходом идей в той среде, в которую забросила его судьба, и понять, каким образом он может лучше этим воспользоваться. Домициан покровительствовал ему, но, по всей вероятности, относился равнодушно к его писаниям. Императрица Домиция осыпала его милостями. Кроме того он был клиентом некоего Епафродита, важного лица, который предполагается тождественным Епафродиту Нерона, взятому Домицианом к себе на службу. Епафродит был человек любознательный, либеральный, поощрявший изучение истории и интересовавшийся иудаизмом. Не зная по-еврейски и плохо понимая греческое изложение Библии, он заказал Иосифу написать историю еврейского народа. Иосиф с горячностью ухватился за эту идею. Она соответствовала его литературному честолюбию и его либеральному иудаизму. Лица, проникнутые красотами греческой и римской истории, ставили евреям в укор, что они не имеют истории, что греки не интересовались их существованием, что известные авторы не упоминали их имени, что они никогда не имели сношений с благородными народами, и что в их прошлом не было героев, подобных Сцеволе. Доказать, что еврейский народ тоже имел высокую древность, что у него были воспоминания о героях, равных греческим героям, что в течение веков он вел равноправные прекрасные сношения с народами и что о нем говорили многие греческие ученые, - вот цель, которую поставил и выполнил протеже Епафродита в своем труде, разделенном на двадцать книг и озаглавленном Иудейская археология. Библия, конечно, послужила основанием; Иосиф сделал к ней дополнения, не имеющие цены для античных времен, так как он не имел других документов, помимо тех, которые имеются и у нас. Но для более современных периодов его дополнения имеют очень важное значение, заполняя пробел в последовательности священной истории.

К этому любопытному произведению Иосиф прибавил, в виде приложения, автобиографию или скорее апологию своего собственного поведения. Его старые галилейские враги, правильно или нет, называвшие его изменником, были еще живы и не давали ему покоя. Юст Тивериадский, описывая историю гибели своего отечества, обвинял Иосифа во лжи, изображал его поведение в Галилее в самом непривлекательном виде. Нужно отдать справедливость Иосифу: он не сделал ни одной попытки погубить этого опасного соперника, что для него было весьма легко, благодаря покровительству, которым он пользовался в высших сферах. Иосиф слабо защищается от обвинений Бюста, ссылаясь на официальные одобрения Тита и Гриппы. Очень жаль, что история еврейской войны, написанная Юстом с точки зрения революционера, потеряна для нас. По-видимому, свидетели катастрофы чувствовали потребность описывать ее. Так Антоний Юлиан, один из помощников Тита, написал рассказ, послуживший основанием для Тацита, но также не дошедший до нас.

Плодовитость Иосифа была неистощима. Многие высказывали сомнение по поводу написанного им в Археологии и возражали, что если еврейский народ настолько древний, каким он его изображает, то греческие историки непременно говорили бы о нем; на эти возражения Иосиф ответил оправдательной запиской, которую можно считать первым памятником апологетической литературы еврейства и христианства. Еще около половины второго века до Рождества Христова, Аристобун, еврей перипатетик, утверждал, что поэты и философы Греции были знакомы с еврейскими писаниями и заимствовали из них те места своих сочинений, которые носят характер монотеизма. Для доказательства он, не стесняясь, выдумывал цитаты из Гомера, Гесиода и Лина, которые, по его утверждению, они заимствовали из Писания. Иосиф Взялся за дело с большей добросовестностью, но с таким же отсутствием критики. Надо было опровергнуть таких ученых, как Лисимах Александрийский и Аполлоний Молон (около ста лет до Рождества Христова), отозвавшихся неблагоприятно о евреях. Следовало разрушить авторитет ученого египтянина Апиона, который, за пятьдесят лет до того, в своей истории Египта или в отдельном сочинении, развернул громадную эрудицию, оспаривая древность еврейской религии. В глазах египтянина или грека это было равносильно отнятию у нее всякого права на благородство. Апион имел в Риме связи с императорским домом; Тиберий называл его "цимбалами мира"; Плиний же находил, что более подходящим было бы назвать его там-там. Его книга могла еще читаться при Флавиях.

Ученость Апиона - высокомерного педанта - была легковесна, но ученость, которую ему противоставлял Иосиф, стоила не больше. Греческая ученость была для него новостью, так как первоначальное образование он получил чисто еврейское и специально предназначенное к познанию Закона. Его книга не была и не могла быть ничем иным, как защитительной речью без критики: на каждой странице чувствуется предвзятость адвоката, пользующегося всем попадающимся под руку. Иосиф не подделывает текстов, но он берет отовсюду; ложные историки, подкрашенные классики еврейской школы в Александрии, не имеющие значения документы, сваленные в книгу "о евреях", циркулировавшие под именем Александра Полигистора, - все с жадностью принималось Иосифом; подозрительная литература Еполема, Клеодема, так называемых Геката Абдерского, Димитрия Фалерского и проч., благодаря Иосифу вступила в науку и серьезно потрясла ее. Апологеты и христианские историки Юстин, Климент Александрийский, Евсевий, Моисей Коренский последовали за ним по этому плохому пути. Публика, для которой писал Иосиф, была весьма поверхностной в научном отношении; ее нетрудно было удовлетворить; рациональная культура времен Цезаря исчезла; развитость человеческого ума быстро понижалась, и он легко делался добычей шарлатанизма.

Такова была литература образованных и либеральных евреев, окружавших главных представителей династии, либеральной по самому своему происхождению, но в ту минуту пожиравшуюся бешеным. Иосиф без конца составлял проекты литературных трудов. Ему в это время было пятьдесят шесть лет. При своем искусственном стиле, испещренном разнообразными лоскутьями, он серьезно считал себя великим писателем; воображал, что знает греческий язык, владел им только для заимствования. Он хотел сократить свою "Войну в Иудее" и сделать из нее продолжение своей "Археологии", хотел рассказать все произошедшее с евреями после окончания войны до данного момента. В особенности он мечтал составить в четырех томах философский труд о Боге и его сущности, согласно еврейским взглядам, о Моисеевых законах, о целью дать понятие о запретах, предписываемых этими законами и так удивлявших язычников. Несомненно, смерть помешала ему выполнить эти новые проекты. Вероятно, если бы он написал проектированные им сочинения, то они сохранились бы до нашего времени, как и прежде им написанные; странная литературная судьба постигла Иосифа. Он остался вполне неизвестен еврейской талмудической традиции, но он был принят христианами, как свой, почти как священный писатель. Его писания пополняли священную историю, которая, если следовать только библейскому тексту, ничего не говорит о нескольких веках. Его писания могли служить некоторого рода комментариями для Евангелий, исторический ход которых был бы непонятен без данных, сообщаемых еврейским историком об эпохе Иродов. В особенности, они благоприятствовали одной из любимых теорий христиан и давали основание для христианской апологии своим рассказом об осаде Иерусалима.

Действительно, предсказания Иисуса о разрушении города, не покорившегося его призыву, были одной из идей, которых наиболее придерживались христиане. Что же могло служить большим подтверждением буквального исполнения пророчества, как не рассказ еврея об отвратительных зверствах, сопровождавших разрушение храма? Таким образом, Иосиф сделался основным свидетелем и дополнением к Библии. Его усердно читали и переписывали христиане. Было сделано, если смею так выразиться, христианское издание, в котором себе позволили сделать изменения мест, не нравившихся переписчикам. Особенно три места вызывают сомнения, еще не совсем рассеянные критикой: это места, относящиеся к Иоанну Крестителю, Иисусу и Иакову. Возможно, что эти места, особенно относящиеся к Иисусу, вставки, сделанные христианами в книге, до известной степени ими присвоенной. Однако, мы предпочитаем считать, что в вышеупомянутых параграфах действительно говорилось об Иоанне Крестителе, Иисусе и Иакове, a работа христианского редактора ограничилась только исключением тех или других слов из фраз, говоривших об Иисусе, и в изменении выражений, соблазнительных для христианского читателя.

Что касается ограниченного кружка аристократических прозелитов с ничтожным литературным вкусом, для которого Иосиф написал свою книгу, он, вероятно, был удовлетворен, трудности старого текста были искусно скрыты. Еврейская история приняла ход греческой истории, перемешанной с увещаниями, составленными по правилам светской риторики. Благодаря шарлатанской выставке эрудиции, подбору сомнительных и слегка подделанных цитат, имелся ответ на все возражения. Сдержанный рационализм набрасывал вуаль на все слишком наивно-чудесное древних еврейских книг, так что, прочтя рассказ о величайших чудесах, могли свободно думать о них, что угодно. Только бы признали историческое благородство его племени, и Иосиф будет удовлетворен. На каждой странице мягкая философия, симпатизирующая всякой добродетели, признающая ритуальные предписания Закона обязательными только для одних евреев и громко провозглашающая право каждого праведного человека стать сыном Авраама. Простой метафизический и рациональный деизм, чисто природная мораль заменяют мрачную теологию Иеговы. Библия, представленная, таким образом, более гуманной, стала более приемлемой. Он ошибался; его книга, ценная для ученого, в глазах людей со вкусом была не выше вялых Библий XVII века, в которых самые ужасные древние тексты переводились академическим языком и украшенные виньетками в стиле рококо.

Глава XIII.

Евангелие от Луки

Как мы не раз указывали, евангельские писания в эпоху, о которой мы говорим, были многочисленны. Большинство этих писаний не носило апостольских имен; это были труды вторых рук, основанные на устных преданиях; они не претендовали на полноту. Единственно Евангелие от Матфея представляется как бы пользующимся привилегией происхождения от апостола; но это Евангелие не было сильно распространено; написанное для евреев в Сирии, оно по-видимому, еще не проникло в Рим. При подобном положении дел, одно из наиболее выдающихся лиц церкви Рима, в свою очередь, предприняло составление текста Евангелия, посредством комбинирования предыдущих текстов, сохраняя, однако, при этом за собой право, подобно предшественникам, вносить дополнения, согласно устным преданиям и своим собственным взглядам. Этим лицом был некто иной, как Лука или Лукан, ученик Павла, присоединившийся к нему, как мы видели, в Македонии, сопровождавший его во всех путешествиях, разделивший с ним плен и игравший большую роль в его корреспонденции. Весьма вероятно, что после смерти Павла Лука остался в Риме, и так как он мог быть очень молодым, когда познакомился с Павлом (около 52 года), то ко времени, о котором мы говорим, он был не старше шестидесяти лет. В подобных вопросах ничего нельзя утверждать с точностью; но, однако, не имеется никаких серьезных возражений против того, что Лука сам написал приписываемое ему Евангелие. Лука не имел той популярности, которая побудила бы воспользоваться его именем для придания авторитета книге, как пользовались именами Матфея и Иоанна, а впоследствии Иакова, Петра и других.

Время, когда было написано Евангелие от Луки, может быть установлено с достаточной достоверностью. Все признают, что оно написано позже 70-го года; но вместе с тем оно не могло быть написано много позже этого года. Иначе предсказания о близком пришествии Христа в облаках, которые автор третьего Евангелия, не колеблясь, выписал из более древних документов, не имели бы смысла. Автор относил возвращение Иисуса к неопределенному будущему; "конец" отодвинут возможно дальше; но связь между гибелью Иудеи и потрясением мира сохранена. Автор передает также утверждение Иисуса, согласно которому слушавшее его поколение не пройдет, пока не исполнится предсказание о конце времен.

Несмотря на крайнюю широту, допускаемую апостольским толкованием речей Господних, нельзя допустить, чтобы интеллигентный составитель третьего Евангелия, умевший вносить изменения в слова Иисуса, согласно требованиям времени, вписал бы в свой текст фразу, заключавшую в себе решительное возражение против дара пророчества Учителя.

Конечно, мы только по предположению связываем Луку и его Евангелие с христианским обществом времен Флавия в Риме. Во всяком случае, можно сказать, что общий характер произведения Луки соответствует подобному предположению. Лука, как мы уже заметили, имел римский ум, он любил порядок и иерархию, он питал большое уважение к центурионам, римским властям и представил их благосклонными к христианству. Ловким маневром ему удается избавиться от необходимости упомянуть о том, что Иисуса оскорбляли и распяли римляне. Между ним и Климентом Римским заметное сходство. Климент часто цитирует слова Иисуса из Евангелия Луки или из предания, аналогичного этому Евангелию. Стиль Луки, его латинские выражения, его общие обороты и его гебраизм напоминают Pasteur Гермаса. Само имя Лукан римское и, может быть, связано клиентством или освобождением из рабства с каким-нибудь Аннеем Луканом, родственником знаменитого поэта; это прибавит еще одну связь с семьей Аннея, которую встречают повсюду, когда разбираются в древней пыли христианского Рима. Главы XV и ХVI Деяний Апостолов дают повод думать, что автор имел сношения, как Иосиф, с Агриппой, Вереникой и маленькой еврейской партией в Риме. Даже злодейства Ирода Антипы он старается смягчить и стремится представить его роль в евангельской истории благосклонной в некоторых отношениях. Нельзя ли усмотреть римский обычай и в посвящении Феофилу, которое напоминает посвящение Иосифа Епафродиту и, по-видимому, совершенно не соответствовало сирийским и палестинским обычаям I-го столетия нашей эры? Вместе с тем, можно видеть, насколько это напоминает положение Иосифа. Лука и Иосиф писали почти одновременно, рассказывая один происхождение христианства, другой еврейское восстание, одушевленные аналогичными чувствами, умеренностью, антипатией к крайним партиям, официальным тоном, большей заботой о защите положения, чем о правде, уважением к римской власти, смешанным со страхом, даже суровость которой они стараются представить извинительной необходимостью, указывая, вместе с тем, что во многих случаях эта власть являлась их защитницей. Это дает нам повод думать, что среда, в которой жил Лука, и та, в которой жил Иосиф, были близки одна от другой и имели между собою постоянное соприкосновение.

Упомянутый Феофил, однако, неизвестен; возможно, что это имя только фикция или псевдоним, для обозначения одного из могущественных адептов римской церкви, может быть Клеменса. Маленькое предисловие точно устанавливает намерения и положения автора:

"Как уже многие начали составлять повествования о совершенно известных между нами событиях, как передали нам то бывшие с самого начала очевидцами и служителями Слова, - то рассудилось и мне, по тщательном исследовании всего сначала, по порядку описать тебе, достопочтенный Феофил, чтобы ты узнал твердое основание того учения, в котором был наставлен".

Из этого предисловия не вытекает непосредственно, что Лука пользовался "многими" повествованиями, о существовании которых он говорит. Но чтение его книги устраняет в эхом отношении всякое сомнение. Многие места у Луки буквально совпадают с Марком, а вследствие этого с Матфеем. Лука, несомненно, пользовался текстом Марка, мало отличавшемся от дошедшего до нас. Он, можно сказать, включил его почти целиком в свое Евангелие, за исключением VI, 45-VIII, 26, и рассказа о Страстях Господних, которому он предпочел более древнее предание. Во всем остальном буквальное совпадение, во встречающихся же различиях легко видеть, чем, имея в виду своих читателей, руководствовался Лука, внося поправки в имевшийся у него оригинал. В соответственных местах находящихся во всех трех текстах (Луки, Марка и Матфея) замечается следующее: дополнительные подробности, внесенные Матфеем в текст Марка, отсутствуют у Луки; там, где, по-видимому, Лука прибавляет дополнительные подробности к Матфею, они имеются у Марка. Отсутствующие же места у Марка пополнены Лукой по другим документам, чем у Матфея. Иначе говоря, в местах, общих всем трем текстам, Лука сходен с Матфеем, поскольку этот последний сходен с Марком. У Луки нет нескольких мест, имеющихся у Матфея, и трудно понять, почему он их не поместил. Речи Иисуса у Луки отрывочны, как и у Марка; было бы непонятно, почему Лука разбил бы на части длинные речи Иисуса, помещенные у Матфея, если бы он знал текст последнего. Правда, Марк вносит чрезвычайно много logia, которых нет у Марка, но, очевидно, он имел их в другом расположении, чем Матфей. Наконец, легенды о детстве и генеалогии обоих Евангелий совершенно несходны между собою. Как мог бы допустить Лука такое очевидное противоречие? Это дает право заключить, что Лука не знал Евангелия от Матфея; а те писания, о которых он говорит в предисловии, могли носить имена апостольских учеников; и ни одно из них не носит такого имени, как Матфей, так как Лука точно различает апостолов, свидетелей, действующих лиц евангельской истории и создателей ее традиции, от составителей, которые только на свой страх записали предания, не имея на то никаких полномочий.

Несомненно, рядом с книгой Марка, Лука имел перед собой и другие повествования того же рода, из которых он заимствовал немало. Большой отрывок от IX, 51 до ХVIII, 14, например, скопирован из бывшего у него документа, так как в этом отрывке замечается большой беспорядок; сам же Лука излагает гораздо лучше известные ему устные предания. Высчитали, что около третьей части текста Луки нет ни у Матфея, ни у Марка. Некоторые из Евангелий, потерянных в настоящее время, из которых заимствовал Лука, имели очень определенные черты: "те, на которых упала башня Силоамская" (XIII, 4), те, "которых кровь Пилат смешал с жертвами их" (XIII, 1). Многие из этих документов были только переделками еврейского Евангелия, сильно проникнутого эвионизмом, и, таким образом. приближались к Матфею. Тем и объясняется аналогичность некоторых параграфов, не имеющихся у Марка, с Матфеем. Большинство первоначальных логий находится и у Луки, но они расположены не как у Матфея, в виде длинных речей, а разрезанные и приспособленные к частным случаям. Лука не только не имел нашего Евангелия от Матфея, но и не пользовался ни одним из тех сборников речей Иисуса или большим последовательным рядом изречений его, внесенных, как мы уже указали, в Евангелие Матфея. Если же он имел такие сборники, то пренебрег ими. С другой стороны, Лука приближается к еврейскому Евангелию, особенно в тех случаях, когда оно превосходит Евангелие от Матфея. Может быть, он имел в руках греческий перевод еврейского Евангелия.

Из этого видно, что Лука занимает по отношению к Марку то же положение, как и Матфей. И тот и другой расширили текст Марка дополнениями, заимствованными из документов, в большей или меньшей степени получившими свое начало в еврейском Евангелии. Многочисленные дополнения, внесенные Лукой в текст Марка и которых нет у Матфея, очевидно, взяты Лукой, по большей части, из устного предания; Лука погрузился в это предание и черпал оттуда то, что ему было нужно. Он считал себя в этом отношении равноправным с многочисленными авторами очерков евангельской истории, писавшими до него. Стеснялся ли он вставить в текст места своего собственного изобретения, с целью придать делу Иисуса желательное направление? Конечно, нет. Предание поступало также. Предание коллективная работа, так как оно выражает всеобщее настроение; но, конечно, всегда кто-нибудь первым вносит то или другое слово, тот или другой многозначительный рассказ. Лука часто был этим кто-нибудь. Источник логий был исчерпан, и, по правде говоря, мы думаем, что, кроме Сирии, он ниоткуда не пополнялся значительно. Наоборот, вольность агады вполне сказалась в праве, присвоенном себе Лукой, выкраивать их, вставлять и переносить по своему усмотрению, для того, чтобы установить желательный порядок. Ни разу он не задумается о том, что если рассказ верен в одном виде, то он неверен в другом. Подлинность материала не имеет для него никакого значения; идея, догматическая цель и мораль для него все. Прибавлю к этому: литературный эффект. Таким образом, это и побудило его не вносить целыми ранее составленные группы логий, а даже разделять их, так как вкус изящества подсказывал ему, что эти искусственные группировки составлены несколько тяжеловесно. С несравненным искусством он разрезал составленные ранее сборники, создавал рамки для разрозненных таким образом логий, вставлял и окружал их, как маленькие бриллианты, оправой восхитительных рассказов, которые их вызывают и дают повод к ним. Его искусство размещения никогда не было превзойдено. Конечно, подобный способ компиляции, употреблявшийся Лукой, - как и автором Евангелия Матфея и вообще всеми составителями по прежде написанным документам, - ведет к повторениям, противоречиям, несвязанностям, происходящим от противоположности документов, которые составители стараются объединить. Единственно Марк, благодаря своему примитивному характеру, не имеет этих недостатков, что и может служить лучшим доказательством его оригинальности.

Мы уже указывали в другом месте, в какие ошибки впадал, благодаря удаленности места действия, римский евангелист. Его толкования основаны лишь на Семидесяти Толковниках. Автор не еврей по рождению; и пишет он, конечно, не для евреев; он имеет только поверхностное понятие о географии Палестины и о еврейских нравах; он выпускает все, что неинтересно для не евреев, и прибавляет заметки, не имеющие значения для палестинца. Генеалогия, помещенная им, дает право думать, что он обращался к публике, которая не могла легко проверить по библейским текстам. Он смягчает все, указывающее на еврейское происхождение христианства, и, несмотря на местами выражаемое им нежное сочувствие к Иерусалиму, Закон для него не более, как воспоминание.

Таким образом, гораздо легче определить господствовавшее стремление у Луки, нежели у Марка или у автора приписываемого Матфею Евангелия. Два последних евангелиста держат себя нейтрально в раздорах, которые волновали тогда церковь. Партизаны Павла и партизаны Иакова одинаково могли признать их своими. Лука же -ученик Павла, правда, ученик умеренный терпимый, полный уважения к Петру и даже к Иакову, но решительный приверженец принятия в церковь язычников, самаритян, мытарей, грешников и всевозможных еретиков. У него в тексте помещены притчи, полные милосердия: о добром самарянине, о блудном сыне, о заблудшей овце, о потерянной драхме, в которых положение раскаявшегося грешника представлено чуть ли не лучшим, чем положение несогрешившего праведника. Несомненно, в этом отношении Лука больше соответствует духу самого Иисуса; но у него замечается преднамеренность и предвзятая мысль. Его наиболее смелый шаг в этом направлении - обращение одного из разбойников на Голгофе. Согласно Марку и Матфею, эти два злодея оскорбляли Иисуса. Лука же приписывает одному из них добрые чувства: мы осуждены справедливо, а этот праведник!.. В ответ Иисус обещает разбойнику, что он ныне же будет с ним в раю. Иисус идет дальше: он молится за своих палачей, "которые не ведают, что творят". У Матфея Иисус, по-видимому, неблагоприятно относится к Самарии и советует своим ученикам избегать ее городов, как языческих мест. У Луки, наоборот, Иисус находится в частых сношениях с самарянами и отзывается о них с похвалой. К путешествию в Самарию Лука относит массу поучений и рассказов. В противоположность Матфею и Марку, ограничившими деятельность Иисуса Галилеей, он руководствуется антигалилейским и антиеврейским чувством, которое впоследствии еще более скажется в четвертом Евангелии. Во многих других отношениях это Евангелие является, в некотором роде, посредником между первыми двумя Евангелиями и четвертым, которое, на первый взгляд, представляется не имеющим ни одной общей черты с первыми двумя. Почти нет ни одного рассказа, ни одной притчи, из принадлежащих самому Луке, которые не были бы проникнуты духом милосердия и призывом грешников. Единственно сохранившееся несколько жесткое изречение Иисуса превратилось у него в аполог, полный снисходительности и великодушия. Бесплодное дерево не должно быть немедленно срублено; хороший виноградарь удерживает гнев своего хозяина и предлагает унавозить землю у корней несчастного дерева прежде, чем окончательно осудить его. Евангелие от Луки, по преимуществу, Евангелие прощения - прощения за веру: "на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии". "Сын человеческий пришел не губить души, а спасать". Всякие погрешности служат для него поводом, чтобы из каждого евангельского рассказа сделать рассказ о раскаявшемся грешнике. Самаритяне, мытари, центурионы, падшие женщины, добродетельные язычники, все, презираемые фарисейством, - его клиенты. Идея о том, что христианство имеет прощение для всех, - принадлежит ему. Двери открыты, обращение возможно для всех. Нет более вопроса о Законе; новая вера - культ Иисуса заменила его. Тут самарянин совершает благородный поступок в то время, как священник и левит проходят равнодушно. Там мытарь выходит из храма оправданным, благодаря своему смирению в то время, как фарисей, безупречный, но высокомерный, выходит более виновным. Далее, грешница, воспрянувшая, благодаря своей любви к Иисусу, получает разрешение выразить особыми знаками свою преданность к нему. Еще далее, мытарь Закхей делается сразу сыном Авраама, только благодаря вызванному им стремлению видеть Иисуса. Обещание легкого прощения всегда служило главной причиной успеха религии. "Даже самый грешный человек, - говорит Бхагавата, - если он поклонится мне и будет верить только в меня, должен считаться хорошим человеком". Лука к этому прибавляет смирение, "ибо, что высоко у людей, то мерзость перед Богом". "Могущественный будет низвергнут, а смиренный превознесен: вот для него сущность произведенной Иисусом революции. Высокомерный, это еврей, гордящийся своим происхождением от Авраама; смиренный, это язычник, не получивший славы от своих предков и всем обязанный только своей вере в Иисуса.

У Луки видно полное согласие в идеях с Павлом. Конечно, Павел не имел Евангелия в том смысле слова, как мы его понимаем. Павел не слышал Иисуса, преднамеренно был очень сдержан с непосредственными учениками Иисуса. Он их мало видел и провел только несколько дней в центре преданий, в Иерусалиме. Он слышал мало логий; a из евангельских преданий знал только отрывки. Надо заметить, однако, эти отрывки хорошо совпадают с тем, что имеется у Луки. Рассказ о тайной вечере, как его передает Павел, за исключением мелких деталей, вполне сходен с рассказом, помещенным в третьем Евангелии. Лука, конечно, избегал всего, что могло обидеть иудео-христианскую партию и вызвать споры, которые он хотел успокоить; он почтителен, насколько возможно, к апостолам, хотя и опасается, чтобы им не отвели слишком исключительного положения. В этом отношении политический расчет внушает ему весьма смелую идею. Рядом с Двенадцатью, он создает своим собственным авторитетом еще семьдесят учеников, которым Иисус дает те полномочия, которые в других Евангелиях предоставляются только одним Двенадцати.

Это подражание Книге Числ, где Бог, желая облегчить Моисея от бремени, ставшим слишком тяжким для него, передает семидесяти старейшинам часть права управления, ранее всецело принадлежавшего одному Моисею. Чтобы сделать более чувствительным это разделение и сходство власти, Лука распределяет между Двенадцатью и семьюдесятью наставления апостолам, из которых собрания логий сделали одну речь, обращенную к Двенадцати. Цифра семьдесят или семьдесят два имела к тому же преимущество соответствовать числу наций на земле, как число Двенадцать соответствовало числу колен Израиля. Существовало мнение, что Бог разделил землю между семьюдесятью двумя нациями и во главе каждой из них находится ангел. Эта цифра была мистической; кроме семидесяти старейшин Моисея имелись семьдесят один член синедриона, семьдесят или семьдесят два переводчика Библии. Таким образом, выясняется тайная мысль, внушившая Луке сделать такую важную вставку в евангельский текст. Требовалось спасти законность посланничества Павла, представить его апостольство равным апостольству Двенадцати, показать возможность быть апостолом, не принадлежа к Двенадцати; это именно и был тезис Павла. Семьдесят прогоняли бесов, имели ту же сверхъестественную власть, как и апостолы. Одним словом, Двенадцатью не заканчивалось апостольство, полнота их власти не показывала, что ничего не осталось для других... "и к тому же, - спешит прибавить благоразумный ученик Павла, - сама по себе эта власть не имеет значения, важно иметь, как и всякому верующему, свое имя записанным на Небе". Вера все, а вера дар Божий, который он дает тому, кому пожелает.

При подобном взгляде привилегии детей Авраама становятся весьма незначительными. Иисус, отвергнутый своими, нашел себе настоящую семью среди язычников. Люди отдаленных стран (язычники Павла) признали его своим царем, в то время, как его соотечественники, природным владыкой которых он был, не захотели его. Горе им! Когда законный царь возвратится, он предаст их смерти в своем присутствии. Евреи воображают, что так как Иисус пил и ел среди них и поучал на их улицах, то они всегда будут обладать своими привилегиями; заблуждение! Люди Севера и Юга займут место за столом Авраама, Исаака и Иакова, а они будут горевать у дверей. Свежее впечатление несчастий, пережитых еврейским народом, проявляется на каждой странице, и, по мнению автора, еврейский народ заслужил их, не поняв Иисуса и посланничества, с которым он пришел в Иерусалим. В генеалогии Лука не устанавливает происхождения Иисуса от иудейских царей. От Давида до Салафиила линия идет по боковой ветви.

Некоторые более скрытые признаки указывают на благоприятные для Павла намерения автора. Конечно, не случайно после рассказа о том, что Петр первым признал Иисуса Мессией, автор не помещает знаменитого изречения: "Ты Петр, и на сем камне я создам церковь мою", - слова, уже заключавшиеся в предании. Место о хананеянке, которое автор, конечно, прочел у Марка, выпущено, вероятно, вследствие суровых слов, в нем заключающихся и недостаточно искупаемых милосердным концом. Притча о плевелах, придуманная против Павла, этого досадного сеятеля, идущего вслед за уполномоченными сеятелями, превращающего их чистую жатву в смешанную, также выпущена. Другой параграф, в котором видели оскорбление христиан, освободившихся от Закона, перевернут и направлен против иудео-христиан. Строгость принципов Павла о духе апостольском проведена еще дальше, чем у Матфея, и - еще важнее - то, что было предписано небольшой группе посланников, распространяется на всех верных. "Если кто приходит ко мне, и не возненавидит отца своего и матери, и жены, и детей, и братьев, и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть моим учеником". "Кто не отрешится от всего, что имеет, не может быть моим учеником". И ко всем этим жертвам приходилось еще прибавить следующие слова: "Мы рабы, ничего не стоящие, потому что сделали то, что должны были сделать". Между апостолом и Иисусом никакой разницы. Кто слушает апостола, тот слушает и Иисуса; кто презирает апостола, презирает Иисуса и презирает пославшего его.

Та же экзальтация замечается во всем, что касается нищеты. Лука ненавидит богатство, смотрит на обыкновенную привязанность к собственности, как на зло. Когда Иисус приходит в мир, для него нет места в гостинице; он родится среди самых простых существ, быков и баранов. Первыми ему поклонились пастухи. Всю свою жизнь он был бедным. Бережливость - абсурд, ибо богатый не уносит ничего с собой; последователю Иисуса нет дела до земных благ; он должен отказаться и от того, что имеет. Счастливый человек это нищий; богатый всегда виноват; ад для него обеспечен. Потому-то нищета Иисуса и была абсолютной. Царство Божие - пир для нищих: замена классов, появление новых классов. У других евангелистов люди, заменившие первоначально приглашенных, первые встречные, собранные на большой дороге; у Луки это нищие, убогие, слепые, хромые, все обиженные судьбой. В этом новом царстве будет лучше, если приобрел заранее друзей среди нищих, даже путем несправедливости, чем если был просто добросовестно экономным. Не богатых следует приглашать на обед, а нищих, за что вам и отплатится при воскресении праведных, т. е. в тысячелетнее царствование. Милостыня - высшее предписание; милостыня имеет даже силу очищать нечистые вещи; она выше Закона.

Доктрина Луки, как мы видим, чистый эвионизм, прославление нищих. Согласно эвионитам, Сатана - царь мира, великий собственник мира; он дает богатства своим последователям. Иисус царь будущего. Пользование благами диавольского мира равносильно отречению от будущего мира. Сатана заклятый враг христиан и Иисуса; общество, князья и богатые - его союзники в деле сопротивления царству Иисуса. Демонология Луки странная и материалистическая. Его чудесное имеет в себе нечто грубо-материалистическое, как у Марка; оно пугает. Лука не вносит в него смягченных тонов Матфея.

Восхитительное народное чувство, тонкая и трогательная поэзия, звук ясный и чистый серебристой души, что-то оторвавшееся от земли и толкования препятствуют замечать его ошибки, многие недостатки логики и странные противоречия. Судья и докучливая вдова, друг с тремя хлебами, нечестный домоправитель, блудный сын, прощенная блудница, многие собственные комбинации Луки первоначально представляются позитивным умам мало согласующимся со схоластическим рассуждением и строгой моралью; но эта кажущаяся слабость, похожая на милые слабости женской мысли, является лишь чертами правдивости и сильно напоминает взволнованный, то замирающий, то прерывающийся тон и женственную живость речи Иисуса, руководившуюся гораздо более чувством, нежели рассудком. Особенно в рассказах о детстве Иисуса и в Страстях Господних сказывается это божественное искусство. Рассказы о яслях, о пастухах, об ангеле, сообщающем униженным великую радость; о небе, спустившемся на землю к этим бедным людям, чтобы спеть гимн мира усердным; затем старец Симеон, почтенное воплощение древнего Израиля, окончившего свою роль, но считающего себя счастливым, что его время кончается, так как его они видели славу своего народа и свет мира; и восьмидесятичетырехлетняя вдова, умирающая успокоенной; и такие чистые, такие нежные гимны: Magnificat... Gloria in exehist... Nunc dimittis... Benedictus Dominus Deus Israel... послужившие основанием новой литургии; весь этот пасторальный эскиз, набросанные легкими штрихами на фронтоне христианства - произведение Луки. Никогда не придумывали более нежной песенки для убаюкивания горестей бедного человечества.

Склонность Луки к благоговейным рассказам побудила его создать и для Иоанна Крестителя "детство", подобное детству Иисуса. Долголетнее бесплодие Елизаветы и Захарии, видение священника во время воскурения фимиама, посещение обеих матерей, гимны отца Иоанна Крестителя являлись пропилеями перед портиком, подражанием самому портику, воспроизводившим его главные линии. Мы не думаем отрицать, что Лука не нашел в документах, служивших ему материалом, зародыши этих хорошеньких рассказов, всегда служивших главными источниками для христианского искусства. Действительно, стиль рассказов Луки о "детствах", обрывист, переполнен гебраизмами, не то что в прологе. Кроме того, эта часть в книге Луки более еврейская, нежели все остальное; Иоанн Креститель священнического рода: обряды очищения и обрезания тщательно выполняются: родители Иисуса каждый год ходят на богомолье, многие анекдоты вполне в еврейском вкусе. Замечательно, что роль Марии, отсутствующая у Марка, постепенно растет по мере удаления от Иудеи, а Иосиф, в свою очередь, постепенно теряет права отца. Легенда нуждается в Марии и много говорит о ней. Нельзя же было представить обыкновенной женщиной ту, которую Бог избрал для оплодотворения Святым Духом; она служила гарантией целых частей евангельской истории, и с каждым днем ее ставили во все более и более высокое положение в церкви.

Также мало исторически верны собственные рассказы третьего Евангелия о Страстях, смерти и воскресении Иисуса. В этой части книги Лука почти совсем покидает Марка и следует другим текстам. В результате получается еще более легендарный, чем у Матфея, рассказ. Все преувеличено. В Гефсимании Лука прибавляет ангела, кровавый пот и исцеление отрубленного уха. Явка на суд к Ироду Антипе целиком его выдумка. Прекрасный эпизод с девами, имеющий целью указать невинность толпы в смерти Иисуса и перенести всю гнусность дела на сильных и на вождей, обращение одного из разбойников, молитва Иисуса о своих палачах, взятая у Исаии, LIII, 12, все это преднамеренные прибавления. Прекрасный вопль безнадежности: Elohi, elohi lamma sabacthani, не соответствовавший создавшимся в то время идеям божественности Иисуса, Лука заменил более спокойным возгласом: "Отче, в руки твои предаю дух мой". Жизнь воскресшего Иисуса рассказывается по плану вполне искусственному, отчасти согласно Евангелию от евреев, по которому загробная жизнь Иисуса продолжалась один день и закончилась вознесением, чего нет ни у Матфея, ни у Марка.

Таким образом, Евангелие от Луки является Евангелием измененным, дополненным и далеко ушедшим по легендарному пути. Как псевдо-Матфей, Лука исправляет Марка, предупреждая возражения, сглаживая кажущиеся или действительные противоречия, уничтожая более или менее шокирующие черты, отбрасывая детали вульгарные, преувеличенные или не имеющие значения. To, чего он не понимает, он отбрасывает или искусно переворачивает. Он прибавляет трогательные и деликатные черты. Выдумывает мало, изменяет много. Эстетические трансформации, производимые им, поразительны. To, что он создал из Марии и Марфы, ее сестры, поразительно; ни одно перо не набросало более очаровательных штрихов. Его изображение "женщины, изливающей миро на ноги Иисуса", не менее восхитительно. Эпизод с учениками, шедшими в Еммаус, наиболее тонкий и оттененный из всех когда-нибудь существовавших на каком бы то ни было языке.

Евангелие от Луки самое литературное из всех Евангелий. Все указывает на ум широкий, кроткий, разумный, умеренный и рассудительный в иррациональном. Его преувеличения, его невероятности, его непоследовательности вытекают из самой природы притчи и составляют ее очаровательность. Матфей округляет несколько угловатые контуры Марка; Лука делает больше: он пишет и выказывает настоящее искусство сочинения. Его книга - прекрасное последовательное повествование, одновременно гебраическое и эллинистическое, присоединяющее волнение драмы к ясности идиллии. Все смеется, все плачет, все поет; повсюду слезы и гимны, это гимн нового народа, осанна малых и униженных, введенных в царство Божие. Дух святого детства, радости и волнения, евангельское чувство в своей примитивной самобытности придают всей легенде окраску несравнимой мягкости. Никто не был меньшим сектантом, чем наш автор. Ни одного упрека по адресу отверженного древнего народа; его отверженность не есть ли уже достаточное наказание само по себе? Это прекраснейшая книга. Удовольствие, которое испытывал автор, писав его, никогда не будет вполне понято.

Историческое значение третьего Евангелия, конечно, меньше значения двух первых. Однако, важное обстоятельство, хорошо подтверждающее, что синоптические Евангелия действительно заключают в себе отклик слов Иисуса, устанавливается при сравнении Евангелия от Луки с Деяниями Апостолов. Оба эти произведения принадлежат перу одного и того же автора. Однако, при сравнении речей Иисуса в Евангелии с речами апостолов в Деяниях устанавливается полное различие: в первом случае очарование и наивное увлечение; во втором (я хочу сказать, в речах апостолов, особенно в последних главах Деяний) некоторого рода риторика, по временам довольно холодная. Откуда произошло это различие? Очевидно, во втором случае Лука сам составлял речи, а в первом руководствовался преданием. Слова Иисуса были написаны до Луки, слова апостолов не были написаны. Между прочим, можно вывести важное заключение из рассказа о Тайной Вечере в первом послании св. Павла к коринфянам. Это самый древний из написанных евангельских текстов (первое послание к Коринфянам в 57 году); и этот рассказ сходен с рассказом, помещенным у Луки. Так что Евангелие от Луки может иметь основную ценность и помимо Марка и Матфея.

Лука представляет последнюю степень обдуманной редакции, до которой могло достигнуть евангельское предание. После него уже нет больше апокрифических Евангелий, составленных только путем простого увеличения многословия и предположений a priori, без помощи новых документов. Однако, далее мы увидим, что евангельские тексты Марка, Луки и псевдо-Матфея оказались недостаточными для удовлетворения потребностей набожных христиан, как появилось новое Евангелие, имевшее претензии превзойти остальные; и в особенности нам придется выяснить, почему ни одному из евангельских текстов не удалось вытеснить другие тексты и как христианская церковь своей добросовестностью дала повод к сильным возражениям, вытекающим из различия Евангелий.

Глава XIV.

Гонения Домициана

Чудовищность "лысого Нерона" возрастала в ужасающей прогрессии. Он дошел до бешенства мрачного, обдуманного. До сих пор были интервалы между ужасами; теперь начался непрерывный припадок бешенства. Злость с примесью лихорадочного гнева, по-видимому, продукта римского климата, страх показаться смешным, благодаря своему военному ничтожеству и ложным триумфам, которыми он себя награждал, наполняли его непримиримой ненавистью ко всякому честному человеку. Словно вампир вонзился в труп умирающего человечества; была объявлена открытая война всякой добродетели. Писать биографию великого человека считалось преступлением. Казалось, хотели уничтожить человеческий ум и отнять у совести ее голос. Все знаменитое трепетало; мир наполнялся убийствами и ссылками. Надо отдать справедливость нашей несчастной породе, она прошла через это испытание не погнувшись. Философия проявляла себя, более чем когда-либо, в борьбе с мучениями: были героические жены, преданные мужья, постоянные зятья, верные рабы. Семьи Трасея и Barea Soranus были всегда в первых рядах добродетельной оппозиции. Гельвидий Приск (сын), Арулен Рустик, Юний Маврикий, Сенецион, Помпония Гратилла, Фанния, целое общество великих и твердых душ безнадежно сопротивлялось. Эпиктет ежедневно повторял им своим серьезным тоном: "Переноси и воздерживайся. Страдание, ты не убедишь меня, что ты несчастие. Anytus и Melitus могут меня убить, но не могут мне повредить.

Делает честь философии и христианству, что, как при Домициане, так и при Нероне, их преследовали вместе. Как выражается Тертуллиан, то, что осуждали эти чудовища, несомненно, было чем-нибудь прекрасным. Правительство достигает предела злобы, когда не дозволяет существовать добру даже в его наиболее уступчивой форме. С тех пор название философ стало включать в себя аскетические привычки, особый образ жизни и плащ. Этот род светских монахов своим отречением выражал протест против мирского тщеславия и в течение первого века был главным врагом цезаризма. Философия, скажем это к ее чести, не легко принимает участие в низости человеческой и в печальных последствиях, вносимых в политический мир этой низостью. Наследники либерального духа Греции, стоики римской эпохи мечтали о добродетельной демократии во времена, допускавшие только тиранию. Политики, по принципу державшиеся в рамках возможного, конечно, питали большую антипатию к подобным взглядам. Уже Тиберий чувствовал отвращение к философам. Нерон (в 66 г.) прогнал этих докучливых людей, присутствие которых служило для него постоянным укором. Веспасиан (в 74 г.) поступил так же, но по гораздо более серьезным мотивам. Его молодую династию постоянно подкапывал республиканский дух, которого придерживались стоики, и он, только в виду самозащиты принял меры против своих смертельных врагов.

Домициану для преследования мудрецов достаточно было кипевшей в нем злости. Он с ранних пор чувствовал ненависть к писателям; всякая мысль подразумевала приговор над его преступлениями, над его посредственностью. В последнее время он не мог этого вынести. Декрет сената изгнал философов из Рима и из Италии. Эпиктет, Дион, Златоуст и Артемидор уехали. Мужественная Сульпиция осмелилась поднять голос в защиту изгнанных и обратилась к Домициану с пророческими угрозами. Плиний Младший просто чудом избег казни, которой он должен был бы подвергнуться за свои достоинства и за свою добродетель. Пьеса Октавия, написанная в то время, выражала страшное негодование и отчаяние:

"Urbe est nostra mitior Aulis

Et Tamorum barbara tellus:

Hospitis illic caede litatur

Numen superum; civis gaudet

Roma cruore".

Неудивительно, что на евреях и христианах отразились эти ужасные неистовства. Одно обстоятельство делало войну неизбежной: Домициан, подражая безумию Калигулы, хотел, чтобы ему воздавали божеские почести. Дорога, ведущая в Капитолий, была запружена стадами скота, который гнали для принесения в жертву перед статуей Домициана; заголовок писем его канцелярии начинался словами: Dominus et Dew noster. Нужно прочесть чудовищное предисловие, помещенное одним из лучших умов того времени, Квинтилианом, в начале одного из его сочинений на другой день после того, как Домициан поручил ему воспитание усыновленных им детей, сыновей Флавия Клеменса: "...Теперь это показало бы непонимание божественной оценки, если бы я оказался ниже своей обязанности. Какое надо приложить старание к выработке нравов, которые должны получить одобрение наиболее святого из цензоров! Какое усердие я должен прилагать в занятиях, дабы не обмануть ожидания великого властителя своим красноречием, как и всем прочим! Никто не удивляется тому, что поэты, призвав муз в начале своей работы, повторяют свой призыв, приближаясь к труднейшим местам своих произведений... Пусть также простят мой призыв о помощи, обращенный ко всем богам и прежде всего в тому который более всех других божеств оказал милости нашему делу изучения. Пусть он вдохнет в меня гений которого требуют от меня обязанности, возложенные им на меня; пусть он присутствует при мне беспрерывно; пусть он сделает меня тем, чем предполагал".

Вот тон, взятый человеком "благочестивым", согласно понятиям того времени. Домициан, подобно всем лицемерным властителям, показывал себя строгим охранителем древних культов. Слово impietas, особенно начиная с его царствования, имело политический смысл, являясь синонимом оскорбления величества. Религиозное равнодушие и тирания дошли до того, что только император оказывался единственным из богов, величие которого внушало страх. Любовь к императору означало благочестие; подозрение в оппозиции или только равнодушие равнялось обвинению в нечестии. В то время не думали, что слово от этого потеряло свой религиозный смысл. Любовь к императору включала почтительное признание священной риторики, которую ни один здравый ум не мог принять бы всерьез. Считался революционером тот, кто не преклонялся перед этими нелепостями, которые превратились в государственную рутину, а революционер - нечестивец. Империя превращалась в правоверие, в официальное учение, как в Китае. Признание всего, что желательно императору, с преданностью, несколько похожей на ту, которую англичане выражают по отношению к своему государю и установленной церкви, вот что называлось religio, и доставляло название pius.

При подобном употреблении слов и настроении ума, монотеизм евреев и христиан должен был представляться высшим нечестием. Религия христиан и евреев имела высшего Бога, поклонение которому как бы похищалось от языческого Бога. Почитать Бога означало создавать соперника императору; почитать не тех богов, которым покровительствовал император, являлось еще большим оскорблением. Христиане или, вернее, благочестивые евреи считали своей обязанностью выказать более или менее заметный знак протеста, проходя мимо храмов; во всяком случае они не посылали воздушных поцелуев священным зданиям, проходя мимо них, как то делали благочестивые язычники. Христианство, по своему космополитизму и революционному принципу, было "врагом богов, императоров, законов, обычаев и всей природы". Впоследствии лучшие императоры не умели разобраться в этом софизме и, не сознавая и даже не желая, делались гонителями. Благодаря своему узкому злому уму, Домициан начал гонения с педантизмом и некоторого рода сладострастием.

Римская политика в религиозном законодательстве делала основное различие Если то или другое лицо в своей стране придерживалось своей религии, но не занималось прозелитизмом, то в этом римские государственные люди не находили ничего дурного. Но, если то же самое лицо придерживалось своего культа в Италии, а особенно в Риме, дело круто изменялось; глаза истинного римлянина неприятно поражались видом странных обрядов, и время от времени полиция изгоняла все то, на что римская аристократия смотрела, как на позорные вещи. К тому же иностранные религии привлекали к себе низшую часть населения, и государству ставилось в обязанность не допускать этого. Но всего более обращали внимание на то, чтобы римские граждане и известные лица не покидали религии Рима ради восточных суеверий. Это считалось государственным преступлением. Римляне продолжали считаться основой государства. Человек не был вполне римлянином без римской религии; и для римлянина переход в чужую религию был равносилен измене. Так например, римский гражданин не мог быть посвящен в друидизм. Домициан, желавший приобрести репутацию восстановителя культа латинских богов, не мог упустить такого удобного случая удовлетворения своей страсти к наказаниям.

Нам достоверно известно, что много лиц, принявших еврейские нравы (христиан часто включали в эту категорию), были преданы суду по обвинению в нечестии или атеизме. Как и при Нероне, это было результатом клеветы, исходившей, может быть, от ложных братьев. Одни были приговорены к смерти, другие сосланы или лишены своего имущества. Были случаи вероотступничества. В 95 году Флавий Клеменс был консулом. В последние дни его консульства, Домициан казнил его по самому легкому подозрению, вызванному подлым предательством. Подозрения, конечно, были политического характера, но предлог был религиозный. Клеменс, конечно, выказывал мало усердия в исполнении языческих обрядов, которыми облекались все гражданские дела: возможно, что он воздержался от какой-нибудь церемонии из считавшихся наиболее важными. Этого было достаточно для обвинения его и Флавии Домициллы в нечестии. Клеменса казнили; Флавию Домициллу сослали на остров Пандатарий, бывший местом изгнания Юлии, дочери Августа, Агриппины. жены Германика, Октавии, жены Heрона. За это преступление Домициан поплатился очень дорого. В какой бы степени Домицилла не была христианкой, она осталась римлянкой и считала своей обязанностью отомстить за мужа и спасти детей, судьба которых зависела от капризов сумасбродного чудовища. Из Пандатария она продолжала поддерживать сношения со своими многочисленными рабами и отпущенниками, оставшимися у нее в Риме и, по-видимому, весьма преданными ей. Из всех жертв Домициана известно имя только одной: Флавия Клеменса. Злоба правительства, очевидно, более обрушивалась на римских прозелитов, привлеченных к иудаизму или христианству, чем на евреев и христиан восточного происхождения, поселившихся в Риме. По-видимому, из presbiteri или episcopi церкви никто не претерпел мученичества. Среди христиан никто не был брошен на растерзание зверям в амфитеатре, так как почти все принадлежали к сравнительно высшему классу общества. Рим, как и при Нероне, оказался главным местом насилия; были также притеснения и в провинции. Некоторые из христиан не выдержали и покинули церковь, в которой они нашли на время успокоение души, но где оставаться было для них слишком тяжело. Другие, наоборот, сделались героями благотворительности: тратили свое состояние на прокормление проповедников и надевали на себя оковы, чтобы спасти тех заключенных, которых они считали более важными для церкви, чем они сами.

Девяносто пятый год, конечно, не был таким важным годом для церкви, как 64-й; однако, он все-таки имел свое значение. Произошло как бы второе освящение Рима. На расстоянии тридцати одного года сумасшедший и злейший из людей как бы сговорились разрушить церковь и Иисуса, а в действительности укрепили ее и дали повод апологетам говорить впоследствии в виде доказательства: "Все чудовища нас ненавидят, значит, мы правы".

Вероятно, благодаря сведениям, которые Домициан собирал о иудео-христианах, до него дошли циркулировавшие слухи о существовании потомков древнеиудейской династии. Фантазия агадистов давала пищу подобным слухам и привлекала сильное внимание к роду Давида, которым мало интересовались в течение веков. Эти слухи возбудили недоверие Домициана, и он велел умертвить тех, которые были ему указаны; вскоре обратили его внимание на то, что среди предполагаемых потомков царского рода были люди, по своему характеру находившиеся вне всяких подозрений: внуки Иуды, брата Иисуса, мирно жившие в уединении в Ватанее. Подозрительный император между прочим уже слышал о будущем триумфальном пришествии Христа: все это беспокоило его. Еvоcatus был послан привести святых людей из Сирии; их было двое; они были привезены к императору. Прежде всего Домициан спросил их, правда ли, что они потомки Давида. Они ответили да. Император спросил об их средствах существования. "У нас двоих, - ответили они, - девять тысяч динариев, из которых каждый из нас имеет половину, и имеем мы их не в деньгах, а в тридцати трех арпанах земли, за которую платим налоги и живем трудами рук своих". Затем они показали свои покрытые мозолями руки, морщинистая кожа которых указывала на привычку к работе. Домициан спросил их о Христе, о его царстве, о его будущем пришествии, о времени и месте этого события. Они объяснили, что царство, о котором говорится, не здешнего мира, a небесное, ангельское; что оно откроется по окончании времен, когда Христос появится в славе судить живых и мертвых и воздаст каждому по заслугам. Домициан почувствовал только презрение к подобной простоте и велел освободить внучатных племянников Иисуса. По-видимому, этот наивный идеализм вполне разубедил его в политической опасности христианства, и он приказал прекратить преследование мечтателей.

Некоторые указания дают повод думать, что Домициан к концу жизни ослабил свои жестокости. Впрочем, в данном случае нельзя ничего утверждать, так как по другим свидетельствам выходит, что положение церкви улучшилось только при Нерве. В то время, когда Климент писал свое послание, ужас, по-видимому, ослабел. Как на другой день после сражения считали павших, сожалели тех, которые еще находились в цепях; но еще были далеки от мысли, что все потеряно, просили Бога отразить злые намерения язычников и избавить свой народ от тех, которые несправедливо их ненавидят.

Гонения Домициана обрушились одинаково и на евреев и на христиан. Дом Флавиев переполнил чашу своих преступлений и стал для обеих ветвей Израиля выразителем самого отвратительного нечестия. Ничего нет невероятного в том, что Иосиф пал жертвой последних ужасов династии, которая его обласкала. После 93 и 94 годов о нем ничего не слышно. Работы, проектированные им в 93 году, не были выполнены. В начале 93 года его жизнь уже была в опасности, благодаря язве времени - доносчикам. Два раза он избег опасности; обвинявшие его были наказаны; но Домициан имел отвратительную привычку возвращаться опять к обвинениям, по которым он уже вынес оправдание, и, наказав доносчика, казнил обвиняемого. Ужасная страсть к убийству, охватившая Домициана в 95 и 96 годах, всего, соприкасавшегося с еврейским миром и с его собственным семейством, делает маловероятным, чтобы он не покарал человека, который восхвалял Тита (самое непростительное в его глазах преступление), а его хвалил только мимоходом. Милость к Иосифу Домиции, которую он ненавидел и решил предать смерти, тоже была достаточным к тому поводом. В 96 году Иосифу было всего 59 лет. Если бы он жил в справедливое правление Нервы, он продолжал бы свои писания и, вероятно, объяснил бы многие двусмысленности, к которым страх перед тираном вынуждал его.

Будем ли мы когда-нибудь иметь памятник об этих мрачных месяцах террора, когда все почитатели истинного Бога думали только о мученичестве, как выражено в рассуждении "о господстве ума", манускрипт которого носит имя Иосифа? Во всяком случае выраженные в нем мысли принадлежали тому времени. Сильный дух, властвующий над телом, не дает жестоким мучениям победить себя. Автор доказывает свой тезис примером Елеазара и матери, мужественно перенесшей смерть со своими семью сыновьями во время гонений Антиоха Епифана, о чем рассказывается в главах VI и VII второй книги Маккавейской.

Несмотря на декламаторский тон и некоторые вставки, отдающие излишней философией, эта книга заключает в себе прекрасное поучение. Бог находится в согласии с вечным строем, проявляющимся в человеке при посредстве разума; разум - закон жизни; долг заключается в том, чтобы предпочитать разум страстям. Как и во второй книге Маккавейской, идея будущего вознаграждения чисто спиритуалистическая. Праведные, умершие за истину, живут у Бога, для Бога, лицезрея Бога - Zwoi tф фeф. У автора абсолютный Бог философии одновременно является и национальным Богом дома Израиля. Еврей должен умирать за свой Закон, так как это закон его предков и потому, что он божественный и истинный. Мясо некоторых животных запрещено Законом, так как оно вредно человеку; во всяком случае, нарушать Закон в мелочах одинаково преступно, как и нарушать его в крупных вещах; в обоих случаях не признается власть разума. Отсюда видно, насколько подобный взгдяд близок к Иосифу и к евреям-философам. Гнев, прорывающийся против тиранов на каждой странице в изображении мучений, охватывающих ум автора, показывает, что эта книга относится ко времени высших ужасов Домициана. Для нас нет ничего невозможного в том, что Иосифу в последние часы его жизни служило утешением писать эту прекрасную книгу; почти уверенный, что ему не избежать казни, он подыскивал всевозможные доводы, по которым мудрец не должен бояться смерти.

Книга имела успех у христиан и под именем Четвертой книги Маккавейской почти вошла в канон; она находится во многих греческих манускриптах Ветхого Завета. Но, менее счастливая, чем книга Юдифь, она не осталась там: вторая книга Маккавейская не допускала ее помещения рядом с собой. В особенности интересна эта книга, как первое проявление литературы, бывшей впоследствии в большом употреблении, литературы поучений мученикам, в которых оратор для поощрения к перенесению страданий пользовался примерами слабых существ, ведших себя героически, или вернее, пользовался Acta martyrum, которые превратились в риторические произведения, имевшие целью возвеличение, действовали при помощи ораторских преувеличений, не заботясь об исторической правде, и заимствовали отвратительные детали и закваску мрачного сладострастия у античной пытки, как средство для возбуждения душевного волнения.

Отклик всех этих событий сохранился в еврейских преданиях. В сентябре или октябре месяце четыре старейшины Иудеи, рабби Гамалиил, патриарх трибунала Явнеи, рабби Елиазар-бен-Азариа, рабби Иосия, и впоследствии знаменитый рабби Акиба отправились в Рим. Путешествие описывается подробно: каждый вечер, благодаря времени года, они останавливались в каком-нибудь порту; в день праздника Кущей, раввины устроили хижину из листвы, которую на другой день разнесло ветром; время они проводили в спорах о способах платить десятину и заменять loulab, в странах, где не растут пальмы. За сто двадцать миль до города, путешественники услышали глухой шум; это шум Капитолия достигал до них. Все заплакали; один рабби Акиба разразился смехом. " Как можно не плакать, - сказали раввины, - видя счастливыми и спокойными идолопоклонников, приносящих жертвы ложным богам, в то время, как святилище нашего Бога уничтожено огнем и служит логовищем полевым зверям?" "Это-то, сказал рабби Акиба, - и заставляет меня смеяться. Если Бог оказывает столько милости оскорбляющим его, то какая же судьба ожидает исполняющих его волю, которым принадлежит царство?"

Во время пребывания четырех старейшин в Риме, императорский сенат издал декрет, чтобы более не было евреев во всем мире. Один из сенаторов, человек благочестивый (Клеменс?), открывает Гамалиилу этот ужасный секрет. Жена сенатора, еще более чем он благочестивая (Домицилла??), дает ему совет покончить самоубийством при помощи яда, который он носит в кольце, и тем спасти евреев (непонятно, каким образом). Впоследствии убедились, что этот сенатор был обрезанный или, по фигуральному выражению, "корабль не покинул порта, не заплатив пошлины". По другому рассказу дело происходило так: цезарь, враг евреев, задал вопрос великим людям империи: "Если имеешь язву на ноге, то следует ли отрезать ногу, или сохранить ее и переносить страдание?" Все были за ампутацию, кроме Katia ben Schalom. Последний был казнен no приказанию императора и, умирая, произнес: "Я корабль, уплативший налог; я могу пуститься в путь".

Это смутные образы, как бы воспоминание паралитика. Передаются также некоторые из споров, которые велись этими четырьмя учеными в Риме. "Если Бог, спрашивали их, не одобряет идолопоклонства, то почему он не уничтожил его? - Но тогда Богу пришлось бы уничтожить солнце, луну и звезды. - Нет, он мог бы уничтожить бесполезных идолов и сохранить полезных. - Но это значило бы создать божества из необходимых предметов, которые не были бы уничтожены. Мир идет своим путем. Украденное семя произрастает, как всякое другое. Распутная женщина не бесплодна, несмотря на то, что ее ребенок незаконный". Проповедуя, один из четырех путешественников высказал следующую мысль: "Бог не похож на земных царей, которые издают эдикты и не исполняют их". Мин (иудео-христианин) услышал эту фразу и, при выходе из залы, сказал ученому: "Однако, Бог не соблюдает субботы, так как мир двигается и в субботу". - He дозволено ли каждому передвигать в день субботы все, что угодно, у себя на дворе? - Да, сказал Мин. - Ну, а мир - это Божий двор".

Глава XV.

Климент Римский - Прогресс пресвитерианства

В наиболее верных списках римских епископов, несколько насилуя смысл слова епископ, вслед за Аненклетом стоит имя некоего Климента, которого, благодаря сходству имен и близости времен очень часто смешивали с Флавием Клеменсом. Это имя нередко встречается в иудео-христианском мире. По точному смыслу слова можно предполагать существование некоторой связи клиента к патрону у нашего Климента с Флавием Клеменсом. Но следует совершенно устранить, как фантазию некоторых из современных критиков, считающих Климента фиктивным лицом, двойником Флавия Клеменса, так и заблуждение, в нескольких местах вкравшееся в церковное предание, будто епископ Климент принадлежал к семье Флавиев. Климент Римский не только действительно существовавшее лицо, но лицо высшего порядка, настоящий глава церкви, бывший епископом ранее, чем епископат вполне установился, - я позволил бы себе назвать его папой, если бы это слово не являлось здесь анахронизмом. Он пользовался высшим авторитетом в Италии, Греции и Македонии в течение последних десяти лет первого столетия.

На границе апостольского века он был как бы апостолом, последышем великого поколения учеников Иисуса, одной из опор церкви Рима, которая после разрушения Иерусалима все более и более становилась центром христианского мира.

Все дает повод думать, что Климент был еврей по происхождению. Его знакомство с Библией, стиль некоторых параграфов его Послания, способ пользования книгами Юдифь и апокрифами, как Вознесение Моисея, не соответствует обращенному язычнику. С другой стороны, у него мало гебраизма. По-видимому, он родился в Риме в семье, жившей в столице в течение одного или нескольких поколений. Его познания в космографии и в языческой истории показывают, что он получал хорошее воспитание. Признается, хотя, может быть и без точных доказательств, что он был в сношениях с апостолами и в особенности с Петром; вне сомнения, что он занимал весьма высокое положение в чисто духовной иерархии церкви своего времени и что он пользовался необычайным авторитетом. Его одобрение равнялось закону. Все партии признавали его своим и хотели прикрыться его авторитетом. Темный покров скрывает от нас его личные мнения; его послание - прекрасное нейтральное произведение, которым ученики Петра и ученики Павла могли одинаково быть довольны. Возможно, что он был одним из наиболее энергичных работников в великом деле, долженствовавшем совершиться. Я говорю о деле постепенного примирения Петра и Павла и о слиянии двух партий, без чего дело Христа могло погибнуть.

Чрезвычайное значение Климента создалось, благодаря обширной апокрифической литературе, приписываемой ему. Когда около 140 года предполагали, что удалось объединить в один церковный свод писаний иудео-христианские традиции о Петре и его апостольстве, то избрали Климента предполагаемым автором этой работы. Когда задумали создать свод древних церковных обычаев и когда захотели выдать этот сборник за "свод апостольских установлений", то опять имя Климента послужило гарантией апокрифу. Другие писания, более или менее касающиеся установления канонического права, также были приписаны ему. Производитель апокрифов всегда ищет, чем бы придать вес своей работе. Во главе своей работы он всегда ставит знаменитое имя. Одобрение Климентом, очевидно, считалось наиболее важным во втором веке для придания значения книги. В "Пастыре" лже-Гермаса, Климент имеет специальную обязанность посылать вновь вышедшие в Риме книги другим церквям с предложением принять их. Приписываемая ему литература, хотя лично он не должен нести за нее ответственности, литература авторитета, на каждой странице вдалбливающая иерархию и послушание епископу. Каждая фраза, приписываемая ему - закон, постановление. Ему вполне предоставляется право обращаться к всемирной церкви. Это первый тип папы в церковной истории. Его высокая личность, преувеличенная легендой, была после Петра самым святым образом примитивного христианского Рима. Его почтенная фигура в последующие века представлялась в виде законодателя серьезного и мягкого, постоянно проповедующего подчинение и уважение. Климент пережил гонение Домициана, не пострадав. Когда строгости утихли, церковь Рима возобновила сношения с внешним миром. Идея о главенстве этой церкви стала уже проявляться. Ей предоставляли право предостерегать другие церкви и улаживать их несогласия. Подобные привилегии, по крайней мере, так думали, были предоставлены Петру среди учеников Иисуса. А между тем все более и более тесная связь устанавливалась между Петром и Римом. Серьезные несогласия разрывали церковь Коринфа. Эта церковь не изменилась со времен святого Павла. Господствовал тот же дух высокомерия, сварливости и легкомыслия. Заметно, что главной причиной сопротивления иерархии был греческий дух, всегда подвижный, легкомысленный, недисциплинированный и не могущий превращать толпу в положение стада! Женщины и дети были в открытом восстании. Высокие ученые воображали, что обладают глубоким пониманием всех великих мистических тайн, подобным глоссолалиям распознавания умов. Почтенные такими сверхъестественными чувствами, они презирали старейшин и хотели занять их место. В Коринфе был хороший пресвитериат, но не мечтавший о высоком мистицизме. Фанатики хотели отбросить его в тень и стать на его место; некоторые из старейшин были устранены. Борьба между установленной иерархией и личным откровением началась, наполнила собой все страницы истории церкви, привилегированные души считали вредным, что, несмотря на преимущества, которыми они почтены, грубое духовенство, чуждое духовной жизни, официально господствует над ними. С некоторым подобием протестантизму восставшие Коринфа составляли как бы отдельную церковь или, по крайней мере, совершали евхаристию в неосвященных местах. Евхаристия всегда была подводным камнем церкви Коринфа. В этой церкви были богатые и бедные; они плохо приспособлялись к таинству, по преимуществу таинству равенства. Наконец, новаторы, гордые величием своей высокой добродетели, преувеличивали целомудрие до порицания брака. Как видно, это уже была ересь индивидуального мистицизма, отстаивающего права духа против авторитета, претендующего стать выше общины верующих и обыкновенного духовенства, благодаря непосредственным сношениям с божеством.

Римская церковь, спрошенная по поводу внутренних замешательств, ответила прекрасно. Римская церковь была церковью порядка, подчинения и правил. Ее основным принципом было: смирение, покорность выше всех блестящих дарований: она адресовала коринфской церкви анонимное послание; одно из самых древних преданий приписывает его Клименту. Трем наиболее уважаемым старейшинам, Claudius Ephebus, Valerius Biton и Fortunatus доручили отвезти письмо и дали полномочие от церкви Рима устроить примирение.

Божья церковь, находящаяся в Риме, церкви Божией, находящейся в Коринфе, избранным посвященным волей Бога в нашего Господа Иисуса Христа, да пребудет над вами милость и мир Всевышнего Бога через посредство Иисуса Христа.

"Несчастья и непредвиденные бедствия были причиной, братья, что мы так поздно занялись вопросом, с которым вы, дорогие друзья наши, обратились к нам по поводу нечестивого и ненавистного мятежа, проклинаемого божьими избранниками, который зажгла небольшая кучка высокомерных и дерзких людей и довела его до такого безумия, что ваше имя, такое знаменитое, почетное и всем любезное, сильно пострадало. Кто, находясь среди вас, не относился с уважением к вашей добродетели и вашей твердой вере? Кто не восхищался разумностью и умеренностью вашей христианской добродетели? Кто не восхвалял широту вашего гостеприимства? Кто не считал вас счастливыми, благодаря совершенству и прочности вашей мудрости? Вы делали все без лицеприятия и шли по пути законов Божьих, подчиняясь вашим вождям. Вы оказывали должное почтение вашим старейшинам, вы поучали молодых людей честным побуждениям и степенности; а женщин поучали руководствоваться во всем чистотой и целомудрием, любить своих мужей, согласно своему долгу, подчиняясь им, занимаясь ведением хозяйства со скромностью.

"Все вы были охвачены чувством смирения без хвастовства, более расположенные подчиняться, чем подчинять себе других, более давать, чем получать. Довольные напутствием Христа, тщательно придерживаясь его слова, вы постоянно хранили его имя в своем сердце, а его страдания перед своими глазами. Таким образом, вы пользовались сладостью глубокого мира; вы обладали неотразимым желанием делать добро, и благодать Святого Духа распространялась на всех. Полные добрых желаний, ревности и святого доверия, вы простирали ваши руки к всемогущему Богу, прося простить вам ваши невольные прегрешения. Вы день и ночь боролись за всю общину, ради того, чтобы избранные Бога были спасены силой благочестия и веры... Вы были искренни, невинны и не чувствовал обиды. Всякий мятеж, всякий раздор наводили на вас ужас. Вы оплакивали падение ваших ближних, их грехи вы считали своими. Добродетель и достойное поведение были вашим украшением, и вы делали все в страхе Божием: его заповеди были записаны в ваших сердцах. Вы были в славе и изобилии, и в вас осуществилось написанное: "любимый пил и ел; он имел все в изобилии, он разжирел и заупрямился".

Оттуда и появились зависть и ненависть, споры и соблазны, преследование и беспорядок, война и пленение. Таким образом, наиболее низкие поднялись против наиболее почтенных, таким образом, справедливость и мир удалились с тех пор, как исчез страх Божий, затемнилась вера, "когда все захотели подчиняться не закону, управляться не правилами Иисуса Христа, а руководствоваться своими дурными желаниями, предаваясь несправедливой и неистовой зависти, при посредстве которой смерть проникла в мир".

Затем, указав на многие гибельные примеры зависти в Ветхом Завете, послание прибавляет:

"Но оставим древние примеры и перейдем к атлетам, боровшимся недавно. Возьмем известные примеры из нашего поколения. Это, благодаря зависти и несогласиям великие и справедливые люди, бывшие столпами церкви, подвергались преследованиям и боролись до смерти. Посмотрим на святых апостолов, например, Петра, который, вследствие несправедливой зависти, страдал не раз, не два, а много раз и, выполнив таким образом свое мученичество, достиг места славы, которое он заслужил. Это благодаря зависти и несогласиям. Павел доказал, до каких пределов может достигнуть терпение: семь раз закованный в кандалы, изгнанный, побиваемый камнями, пробыв вестником правды на Востоке и на Западе, он получил благородную награду за свою веру, после того, как поучал правде весь мир и достиг крайних пределов Запада. Исполнив, таким образом, свое мученичество перед земными властями, он был освобожден из здешнего мира и ушел в святые места, дав нам великий пример терпения. К этим людям святой жизни была присоединена огромная масса избранных, которые тоже вследствие зависти, перенесли много обид и страданий, дав нам поразительный пример. Наконец, преследуемые завистью бедные женщины, Данаиды из Дирцеи, перенеся ужасные и чудовищные поругания, достигли цели своего святого стремления к вере и получили высокую награду, несмотря на всю их телесную слабость".

Порядок и повиновение, вот высший закон для семьи и церкви. "Лучше вызвать неудовольствие неразумных и безрассудных людей, нежели, гордясь и возвеличиваясь тщетой их речей, вызвать неудовольствие Божие... Будем уважать наших наставников, почитать старейшин, наставлять молодых людей в страхе Божием, исправлять наших жен во имя добра; чтобы приятные нравы целомудрия проявлялись в их поведении, чтобы они выражали простую и искреннюю мягкость, что бы их молчание показывало, насколько они умеют управлять своим языком. Вместо того, чтобы допускать свое сердце руководствоваться своими склонностями, пусть они свято проявляют одинаковую дружбу ко всем боящимся Бога...