Помоги проекту - поделись книгой:
Темно-серая окраска Дома Советов отдавала в синеву, как шаровой колер боевых кораблей. Да и крутая лестница у подъезда райкома отдаленно напоминала парадный трап. Обойдя парочку «волжанок» статусной вороной масти, толокшихся у тротуара, я поднялся на борт «крейсера», державшего курс к коммунизму.
— А где мне найти Николая Ефимовича?
Весьма целеустремленная женщина с кипой бумаг, тяжело ступавшая в ужасных туфлях на платформе, даже головы не повернула.
— Третья дверь налево, — бросила она, печатая шаг и поневоле рождая ассоциации с непарнокопытными.
«Не стоит благодарности», — решил я и постучался в указанную дверь.
— Можно?
В довольно тесном кабинете, но с высоким потолком, обнаружился антикварный стол, сколоченный годах в тридцатых. Мебельный раритет был заставлен телефонами и завален папками, а за ними прятался глыбоподобный мужчина с глазами цвета увядших незабудок.
— Николай Ефимович?
— Угадали, юноша, — улыбнулся второй секретарь, выпрямляясь. — Он же Ефимыч, он же товарищ Виштальский… Но остановимся лучше на первом варианте. А вы, конечно, Михаил Гарин?
— Он же Михаил Петрович, — подхватил я, кое-как справляясь с неловкостью, — он же Миша.
Виштальский весело рассмеялся.
— Присаживайтесь, Миша, — Николай Ефимович решительно отодвинул папки, набитые бумагами. — Сима звонил мне, да я и раньше, конечно, слыхал о юном конструкторе микроЭВМ. Товарищ Данилин из обкома долго и обстоятельно вас расхваливал, а звонок Серафима лишь освежил мою память.
Я угловато, будто играя подростка, занял кресло для посетителей, и осмотрелся украдкой — обстановка кабинета многое может рассказать о своем хозяине.
М-да. С первого взгляда «раскрыть образ» у меня не вышло. Вдоль стен выстроились невысокие книжные шкафы, чьи полки гнулись от тяжких томов. Потрепанные Гегель и Плутарх со множеством закладок, истертая подшивка «Науки и религии», словарь Даля, сборник «Математическая смекалка», невзрачные брошюрки с клеймом «Для служебного пользования»…
Полное собрание сочинений основоположника покоилось с миром на отдельной этажерке. И как тут угадать пристрастия?
Широкий подоконник окна, выходившего в сквер Победы, оккупировал развесистый куст с революционным названием «декабрист», зеленой копной выхлестывавший из дубового бочонка. А стены над книжными полками окончательно запутывали кое-как наклеенными плакатами. Ближе к двери — самое узнаваемое фото Че Гевары в беретке, черное на красном — вдохновенный команданте со взглядом идеалиста. Ему бы к хиппи примкнуть, «травкой» баловаться, а не герильей…
Рядом косо висит черно-белый портрет большелобого Ильича, а дальше разметалась настоящая дацзыбао с небрежно намалеванными иероглифами. Винегрет!
— Тот плакат я с Кубы привез, — сказал Николай Ефимович, сладко ностальжируя. — «Серемос комо Че!» — девиз тамошних пионеров.
— «Будем, как Че!» — перевел я каким-то деревянным тоном.
Виштальский кивнул и облокотился на стол.
— Ну, меня вы, конечно, вычислили, — заговорил он со скользящей улыбкой. — Теперь моя очередь. Знаете, Миша, до вас тут многие комсорги сиживали. Бубнили про общественно-полезную деятельность, конечно, об историческом значении XXIV съезда задвигали… А как вы, Миша, оцениваете деятельность нашей партии?
Я не улыбнулся в ответ — размышлял над скрытыми смыслами вопроса. Проверка на разумность? Или на лояльность? И как мне реагировать? Стать в строй и с юным задором в очах скандировать: «Партия сказала: „Надо!“, комсомол ответил: „Есть!“»? Так это проще всего. Заучишь мантры, разрежешь тетрадку пополам, чтобы оформить дурацкий «Ленинский зачет», поскучаешь на собраниях годиков десять, отучишься в партшколе… И выйдет из тебя еще один серийный функционер. Функция.
— На «троечку», — вздохнул я, внутренне ёжась. — С минусом.
— О как! — крякнул второй секретарь. Его голубые глазки заискрились любопытством. — А что ж так-то?
— Однажды мне попалась на глаза памятка для поступающих в Московский институт иностранных языков, — неторопливо заговорил я, гадая, кто кого проверяет. — Там было четко указано, что в Инъяз принимают мужчин, проживающих в Москве — и получивших рекомендации от ЦК ВЛКСМ. Не ошибусь, если скажу, что такой же «фильтр» установлен и на входе в МГИМО. Вопрос: у парня из глубинки, мечтающего стать переводчиком-референтом или дипломатом, есть хоть малейший шанс на поступление? Ответ отрицательный.
— Да-а… — протянул Виштальский задумчиво, и стал крутить ручку в толстых пальцах. — Вы, конечно, не перечислили все основания для «неуда», но мне понятно, что осталось «за кадром»…
Я покачал головой.
— Не подумайте лишнего, Николай Ефимович. «Нерушимый блок коммунистов и беспартийных» — это наше всё, просто партии нужна ха-арошая чистка!
— Ну-у, кой-какие перемены грядут, однако… — беспокойно задвигался Виштальский. — Между нами, я склонен согласиться с вашей оценкой, Миша — социальные лифты у нас работают из рук вон, а чинить их никто даже не собирается. М-да… — он с облегчением направил разговор в иное русло: — А чем вы займетесь, как секретарь школьного комитета комсомола?
— Начну с нахальной просьбы, — заерзал уже я. — Хочу сделать подарок своему десятому «а»… — взяв паузу, тут же ляпнул: — За счет райкома! — и зажурчал: — А класс у нас очень дружный, настоящий, такой, ученический коллектив. Вон, на той неделе маршировали на перемене и скандировали: «Ди-на-мо! Ди-на-мо!»[11]
— Да-а… — сожмурился Виштальский. — Побили наши немцев, конечно! А как им Блохин зарядил… М-м… — он восхищенно покачал головой. — Весь стадион стонал от восторга!
— У меня к футболу не так, чтобы очень, — смутно выразился я, — но топал со всеми в одном строю. Еще и махал чем-то бело-синим…
«Болтаю много! — подумал недовольно. — Чего ты так волнуешься? Спокойней! Ты же не выпрашивать пришел у торгаша-бызнэсмэна, а у своего просить».
— В общем, народ в классе дюже активный, — продолжил я, упорно скатываясь в многоглаголание. — И спортом занимается, и учится на «четыре» да «пять»… Есть, правда, у нас один отстающий — Юра Сосницкий, но ничего, подтянем. На днях.
— Дальше, — мягко сказал второй секретарь, возвращая меня в колею. — Дюже интересно, какой же подарочек ждет ребятня из десятого «а»?
— Поездку в Ленинград на октябрьских! — выпалил я. — Пусть «живьем» увидят Зимний, поднимутся на борт «Авроры», посмотрят парад. Понимаете? Еда — это на день, одежда — на сезон, а впечатления — навсегда! Проблема в том, что далеко не все родители могут оплатить такую экскурсию…
— Понимаю… — затянул Николай Ефимович, легонько похлопывая по столу в ритме самбы. — Конечно, я подумаю над… э-э… подарком. Дальше.
— А дальше — наш Центр НТТМ «Искра», — угомонив нервы, я стал мерно излагать. — Сейчас в Центре шестнадцать человек — из нашей школы, из одиннадцатой, плюс пара студентов-заочников. И нам тесно! Гараж и крошечная мастерская — не развернуться. Зато планов — вагон и маленькая тележка! Например, привлечь девушек. Пока у нас только Рита Сулима занимается, из нашего класса… кстати, чемпионка района по гимнастике. Она разработала сумку на колесиках, уже оформлен патент. Европейцы, говорят, засуетились. А девчонок я планирую занять кройкой и шитьем. Но не передничков, как на уроках труда. Пусть шьют настоящие джинсы, чтобы все, как полагается.
— Ух, ты! — хмыкнул Виштальский.
— А что? — задиристо спросил я. — Джинсы — всего лишь синие штаны, изначально рабочие! Их шили для пастухов, шахтеров, моряков, докеров…
— Нет-нет, я не спорю, конечно, — поднял руки Николай Ефимович, — это и смело, и… занятно.
— Ну, вот, — подуспокоился я. — Мальчишки у нас, в основном, в машинах копаются. «Ижа» мы сделали, сейчас доводим до ума битую «Волгу» — оч-чень интересно получается. Но этого мало! Вот, хочу завести первую в СССР электронную почту. А где? В гараже?! Да там даже швейную машинку не знаешь, куда приткнуть!
— Я понял так, что пора мне готовить еще один подарочек, — холмики щек второго секретаря поднялись, смешливо ужимая морщинки в уголках глаз. — Нежилые помещения под ваш Центр. М-м?
— Зато мы сразу развернемся! — воодушевился я. — Станем городским или даже районным центром НТТМ! Пригласим рукастых и головастых старшеклассников, студентов, молодых рабочих. А цель у нас очень даже комсомольская: добиваться, чтобы всё, отмеченное штампиком «Сделано в СССР», было лучшим в мире!
— Достойная цель, конечно, — серьезно сказал Виштальский. — Что называется, патриотизм на практике. В живом деле… — он задумался. — Вот что, Миша… Сможете завтра подойти… Тут недалеко, на Карла Либкнехта. Покажу вам один объект. Часам к трем? М-м?
— Буду как штык! — пообещал я.
— Никого не будет в доме… кроме сумерек, — незамысловатая мелодия сама просилась на язык. — Один… зи-имний день в сквозно-ом проеме… — рука неловко отмахнула шторы. — …не задернутых гардин. Не-е задернутых гардин…
Зайдя на кухню, я глубокомысленно воззрился на холодильник, и понял, что просто отлыниваю от работы. Скомандовав себе «Кругом!», вернулся в свою «берлогу». Грозился электронную почту забабахать? Давай, мечи идеи.
Стул негодующе скрипнул под седалищем. Так, теперь пришла очередь микроЭВМ испытывать силу моего отупелого взора…
И тут мою центральную нервную прошил импульс озарения.
«Ёшкин кот и другие сказочные персонажи! Ты забыл о модеме, дебилоид недолеченный! COM-порт есть? Есть. По нему можно и нуль-модемом связать два компа… в смысле, две микроЭВМ. А на большие расстояния… Вот же ж, не сообразил, дубина! Ла-адно…»
— Орешек знаний тверд, но мы не привыкли отступать! — твержу я речевку из киножурнала «Хочу все знать!», напрягая извилины. — Нам расколоть его поможет… «Зухель»![12]
«А главное, что? — мысли побежали строем и даже параллельно. — Главное, факс-модем идеально подходит для наших сильно зашумленных телефонных линий. Они ж все, считай, релейные. Хм… Кажись, пора вводить в бой тяжелую артиллерию. Нанесем удар по империализму из-за угла, пусть теперь всё покупают у нас!»
Вскочив, я намотал пару кругов по залу, раскладывая мысли по полочкам и сусекам. Да нет, должно сработать… Даже в суровых условиях «застоя».
Притопывая от нетерпения, набираю номер межгорода. Ага, гудок пошел…
— Слушаю! — лязгнула трубка по-военному.
— Револий Михайлович, здравствуйте, это Миша.
— О, Миша! Рад, рад! М-м… Что-то случилось? — на том конце провода голос теплеет — и сразу включается в режим «старшего брата».
— Еще не случилось… — прифыркнул я, чуть не разразившись глупым хихиканьем. — Но надо к этому стремиться. Есть идея, Револий Михайлович, а посоветоваться мне и не с кем… — Я откровенно подлизываюсь, но, если уж быть до конца честным, только Суслов-младший может мне помочь. И, что всего важней, он и сам этого хочет.
— Мне тут пришло в голову, как передавать информацию для ЭВМ на большие расстояния, прямо по телефонным проводам. Для любой ЭВМ, лишь бы у нее был COM-порт… — Я сжато формулирую, как сконнектить два модема. — А если присобачим разветвитель СОМ-портов, то легко собирается модемный пул — на шестнадцать линий ставим столько же модемов, и подключаем к одному компу… э-э… микроЭВМ. И теперь шестнадцать абонентов одновременно передают данные в центр или получают инфу! — Тут я запинаюсь — в голове, будто по наитию, вспыхивает, переливаясь гранями, блестящее воспоминание о будущем. Простенькая плата MOXA на четыре, восемь, шестнадцать портов!
«Ага, запузырились синапсы, загудели, заиграли аксончики! Думай, голова, думай…»
Я концентрируюсь, и продолжаю журчать в ухо директору ЦНИИРЭС:
— Стоит обмозговать идею многоканального модема на одну линию… Ну, это задачка на завтра, а вот порешать с радиомодемом для военных и КГБ можно уже сегодня. Звонок, передача пакета шифрованных данных — и всё! За десять-двадцать секунд фиг запеленгуешь!
Револий Михайлович возбужденно сопит в трубку, а я уже кручу в уме схему сетевой карты на коаксиале. А пуркуа бы и нет? Для соединения можно использовать простейшее «кольцо», и никаких железяк не надо! Есть, правда, ограничения по длине линии из-за затухания сигнала, но для начала это не критично.
«Вот это пруха! — думаю весело. — Драйв драйвовый!»
Замела мыслей круговерть, идеи косяками валят…
«Сетевые протоколы — ладно, справлюсь как-нибудь, а вот MAC-адреса… М-да… Тут паяльником не обойдешься, нужен крупный математик».
Я сразу подумал о Канторовиче. Колмогоров — голова, но Леонид Витальевич набирает вес в верхах… И вообще, это единственный теоретик мирового класса, ставший великим практиком.
«Садишься в такси, — хмыкаю мысленно, — и сразу капает двадцать копеек. Это — от Канторовича…»
Ага, в трубке зародилась жизнь.
— Миша, если всё так, как ты говоришь… — голос Суслова-сына срывается, но сразу крепнет: — У-ух! Это же… Я же… Так, ладно, работаем. С меня — стопроцентная поддержка! Как только изделие будет готово, звони! Да, и подготовь список деталей. Обеспечение за мной, это же… Всё, жду!
Мы кладём трубки телефонов, и меня снова озаряет, будто током бьет: а ведь я смогу связываться с Мариной по защищенному каналу…
«Ага, связываться, когда ее нет дома! Так, стоп. Почтовый сервер… — мысли мечутся в запале. — Нет, не сейчас! Чуть позже. Сначала разберемся с доставкой, с локалкой… Как раз и подойдет очередь писать проги для почтового сервера. Хотя ещё не ясно, на чем его разворачивать… На БЭСМ-6? А вот потом… Потом можно садиться поудобнее, и вволю размышлять о доменах и интернетах. Здорово… СССР — родина „Всемирной сети“! А это уже не только престиж, это деньги — и деньги очень даже серьезные. Только бы не упустить момент! Так, хорошо, о стране я подумал, а о себе? Ну-у, есть в запасе пара мыслей…»
Дом был огромен и запущен — кирпичный куб за мощной оградой. Двор зарос травой по пояс, выбитые окна заколочены досками. Пара обитых железом ворот на первом этаже прятали гараж и мастерскую, а каменная лестница с вычурными кованными перильцами уводила на высокое крыльцо, где угрюмо чернела стальная дверь, пупырчатая от заклепок — из пушки не пробьешь.
— Ну, как вам? — Николай Ефимович потер руки с видом ловкача-маклера, готового надурить легковерного квартиранта.
— Впечатляет… — затянул я. — Прямо, Дворец пионеров!
— Лет двадцать назад здесь прописалась Заготконтора межрайбазы Райпотребсоюза, — выдал второй секретарь, как скороговорку. — Уф-ф! Запомнил же… Потом они куда-то переехали, а здание пустует. Батареи перемерзли, конечно…
— Починим, — решительно заявил я.
— Местное хулиганье малолетнее повыбило стекла…
— Застеклим.
Виштальский хмыкнул и поднялся на крыльцо. Вынув из кармана здоровенный ключ, отпер дверь, но та не спешила отворяться.
— Зар-жа… вела! — пропыхтел второй секретарь, рывками открывая тяжелую облупленную створку. Та поддавалась неохотно, жалобно взвизгивая и скрежеща. Чешуйки облезшей краски сеялись шелухой.
— Смажем, — обронил я. Покачав шаткие перила, добавил: — Приварим.
Мне очень хотелось, чтобы наш Центр справил новоселье в этом «отдельно стоящем здании», вот и старался быть убедительным.
— Прошу! — выдохнул Николай Ефимович, пропуская меня в широкую щель.
Войдя боком, я осмотрелся. Темный коридор сходился к забитому окну, цедившему свет на щелястый пол.
— Осторожно! — закряхтел Виштальский, тискаясь в узком проходе. — Доски кое-где прогнили.
— Заменим, — кивнул я, не замечая однообразия своих ответов.
В бывшей Заготконторе пованивало застарелой прелью, но сквозняк помаленьку-потихоньку вытягивал затхлость и унылый запах пыльных бумаг. Отовсюду шли тихие стуки и скрипы, шелесты и щелчки — дом словно оживал, сбрасывая многолетнее оцепенение и радуясь людям, заполнивших его бессмысленные пустые пространства.
Внутренние двери почти не пострадали, пропуская нас в обширные комнаты. Повсюду валялась брошенная или сломанная мебель — стулья, раскуроченные шкафчики и тумбочки, поведенные от сырости стеллажи. Выцветшие плакаты и графики до сих пор висели на стенах, а полов не видно под россыпями перфокарт, бланков, путевых листов и накладных.
— А намусорили… — ворчал второй секретарь, ступая осторожно, носком ботинка брезгливо разгребая бумаги, устлавшие скрипучий паркет «в елочку». — Свинтусы…
— Уберем.
— Гляньте-ка, Миша — кактус оставили. Засох, конечно…
Я чуть не брякнул: «Польем!», но вовремя прикусил язык.
— Вы где? — гулко донеслось из коридора.
Поделиться книгой: