Проклятая комната

— Когда это случилось? — только и спросил он, мучаясь от душевной боли, порожденной несправедливостью, и тяжести горя, вдруг придавившего его плечи.

— Три дня назад, по словам Лоралины.

— Как раз под полнолуние, — поперхнулся Гук. — О, Боже! Альбери, ты…

Но Альбери не дала ему продолжить, приложив холодный палец к его губам. Ее стальные глаза затянуло тоской.

— Я дождалась рассвета, который избавил меня от ненавистной внешности, потом я помогла племяннице похоронить Изабо рядом с бабушкой. Избавление проходило тяжело. Мне пришлось спрятаться в буреломе… Лоралина не должна была видеть превращения, как я и обещала сестре. Впервые мне было так больно, но сейчас племянница и я чувствуем себя хорошо. Я не хочу, чтобы ты беспокоился, Гук де ла Фэ.

— Почему ты мне ничего не сказала позавчера, когда вернулась из пещеры?

— Мне нужно было подумать, а тебе прийти в себя, как и всякий раз, как ты меня воображаешь… другой, — договорила она, найдя слово, не такое ранящее для них обоих.

Она хорошо понимала, что он чувствовал. Да и сама она приходила в ужас, думая о чудовище, которое сидело в ней, уживаясь с женским телом. Гук заставлял себя подходить к ней, касаться ее, обнимать после каждого полнолуния. Она не должна была чувствовать, насколько отвратительна ему ее другая сущность, но была убеждена, что внушала ему в эти периоды отвращение, поскольку сама себя ненавидела.

— Я принял тебя такой, какая ты есть, Альбери. Такой, какая ты сейчас и в каждое полнолуние. Я хочу, чтобы ты твердо это знала. Я очень хотел бы этого, — тихо повторил Гук, выдержав пристальный взгляд ее серо-голубых глаз, которые она, не выдержав, отвела.

Как и всегда, он казался таким искренним, что на мгновение ей очень захотелось ему поверить, но как мог он так любить ее, раз сама она никогда себя не любила?

— Прости меня, — только и смогла она ответить.

Не желая того, Гук вспылил. Он встал и зашагал по комнате, успокаивая нервы, подошел к камину, поворошил кочергой горящие поленья.

— Ты каждый раз просишь прощения, Альбери. Каждый раз! Ты не страшишь меня, не огорчаешь… Я просто люблю тебя. Я когда-нибудь хоть намеком выказал тебе свою неприязнь, ненависть или даже безразличие? Не заслужил ли я твоего доверия? Я никогда ни о чем тебя не спрашивал! Никогда ничего не требовал! Я целиком принадлежу тебе. Тогда что мне еще сделать? Что должен я сделать, скажи, чтобы ты перестала просить у меня прощения за то, что ты существуешь?

В наступившей после его вспышки тишине Гук остановился у камина, положил локти на каминную полку и, опустив голову, смотрел в огонь. Тут он догадался, что Альбери плакала, тихо, чтобы не мешать ему. Он сразу забыл обо всем сказанном им. Ведь Изабо умерла, и Альбери нуждалась в нем. Он пересек комнату, поднял Альбери на руки, поднес ее к окну и, освободив руку, распахнул его. Альбери прятала лицо у него на груди, уткнувшись в кожаный камзол. Он дал ей поплакать, а сам полной грудью дышал холодным воздухом, который вместе с ветром врывался в помещение, раздувая огонь в камине. Гук чувствовал, как жарко бурлит в нем кровь, потом подумал, что Альбери может простудиться, несмотря на тепло, идущее от его горячего тела. Он закрыл окно, подошел к креслу и сел, все еще держа на руках молодую женщину. Он тихо покачивал ее, убаюкивая, как маленькую девочку, затем стал задавать вопросы, которые жгли ему сердце.

— Как это случилось? Чем я могу помочь?

Альбери не сразу ответила. Он был так нежен с ней, так предупредителен, услужлив, так располагал к себе. Чего бы не отдала она, чтобы быть такой, как все люди! Быть просто человеком. Она искала слова, которые не могли бы сказать всего. Ей не хотелось вмешивать его в то, что должно было произойти. Она обязана оберегать его, как он оберегал ее до сегодняшнего дня. Он столького еще не знал. Она досадливо кусала губы. Если бы только Франсуа де Шазерон оставил в покое ее семью! Тогда ей не пришлось бы лгать, обманывать единственного любимого мужчину. Придав голосу уверенности, она заговорила:

— Она неудачно упала, возвращаясь в пещеру. У входа образовался завал из поваленных бурей деревьев, ветвей, скатившихся с горы камней. Я всегда просила ее быть осторожней, но после дождей и морозов место стало крайне опасным. Она мучилась несколько дней. Я не могла бы ее спасти, Гук, даже если сразу поспешила бы к ней. А этого я не могла сделать из-за сеньора, который в последние дни не покидал замок.

Гук молча кивал. «Какая досада», — подумал он.

Альбери продолжала:

— Пятнадцать лет назад ее сочли погибшей и отслужили по ней мессу, а теперь она умерла без священника, без исповеди, без прощения церкви. Изабо была ревностной католичкой, Гук, и дочь воспитала такой же, хотя та не прошла обряда крещения. И мне хотелось бы, чтобы душа ее покоилась с миром.

Гук повернулся к ней, нежно обнял за плечи.

— Ты права, девочку мы должны взять к себе.

— Нет!

Альбери почти взвыла.

Нет, ничего-то он не понял! Голос ее смягчился, но лицо окаменело.

— Нет, Лоралина уже не ребенок, Гук, ей пятнадцать лет, и она удивительно похожа на ту Изабо, которую когда-то знал Франсуа де Шазерон. Если, к несчастью, он узнает о ее существовании, одному богу известно, что произойдет. Лоралина родилась среди волков, выросла среди них и знает их язык. Ее сожгли бы живьем, как мою прабабушку. Нет, Лоралина на своем месте, я позабочусь о ней, не бойся. Аббат Антуан де Колонь встретился с Изабо, когда умирала бабушка. Я попросила его наставить Лоралину. Да вот опасаюсь, как бы она не наделала глупостей, не начала мстить за мать. Ведь присутствие Шазерона здесь, в Монгерле, все больше озлобляет ее. Я не хочу повторения истории, Гук. Мне самой стоило огромного труда все забыть — потребовалось тринадцать лет, чтобы научиться любить тебя, заглушить в себе ненависть и мысль о мщении. Сделай так, чтобы Шазерон на несколько дней покинул Монгерль. Антуану де Колоню нужно время, чтобы утешить Лоралину, утихомирить ее гнев. Помоги мне!

Гук помрачнел. Так, значит, аббат из Мутье все знал! Он встречался с Изабо, а ему, Гуку, запретили видеться с ней! Мысль эта потрясла его до глубины души, хотя внутренний голос и говорил, что аббата призвали лишь для исполнения религиозного обряда и не для чего другого. Он взял себя в руки. Нет, его не предали, не отстранили. Только он один по-настоящему разделял судьбу этих несчастных, нес их крест, старался смягчить их участь любовью к Альбери.

— Ты мне поможешь? — настаивал голос Альбери, хорошо понимавшей, как огорчило его ее признание.

Гук покачал головой.

— Это будет нелегко. Какую причину выдумать? Сеньор де Шазерон потерял интерес к семье, да и вообще к людям!

Альбери только этого и ждала со времени бури — с тех пор, как Франсуа де Шазерон вернулся в Монгерль и Антуанетта вынашивала его ребенка.

Изабо и она не переставали обдумывать план мести. И вдруг это стало таким легким, таким очевидным. Шазерон расплатится. И прежде чем умереть, он настрадается, страх будет его преследовать, ни в чем не найдет он облегчения.

Безумная жажда крови неожиданно охватила Альбери. Впившись стальными зрачками в глаза мужа, она изложила ему свои доводы.

3

Антуан де Колонь удовлетворенно потирал руки, внутренне упрекая себя за скрытую радость, поневоле испытываемую им.

— Успокойтесь, отец мой! Никто не должен знать, не забывайте, иначе…

Аббат согласно кивнул в ответ на надтреснутый голос, прозвучавший под надвинутым на изнуренное лицо капюшоном плаща из грубой шерстяной ткани.

— Не бойся, дитя мое. Давно уже я жду этого момента, так что Господь простит меня!

— Да благословит вас Бог от имени этих детей, которых вы спасете своим молчанием.

Антуан де Колонь наклонил голову, укрепляя дух свой перед этой очевидностью, чтобы не слышать голоса совести. Впервые за многолетнее служение Всевышнему он нарушит свой долг, преступит главную заповедь: «Не убий». Он, разумеется, не приложит к этому руку, однако будет виноват в том, что дал согласие исполниться суду женщины, пренебрегши судом божьим. Он взял сухонькими руками деревянный крест и кожаный кошель, наполненный экю, которые лежали на столе, и протянул их посетительнице.

— Да пребудет с тобой мысль о Христе, да поможет тебе он обрести покой!

— Только когда он сгинет, отец мой. Погибнет от руки той, которую породил. И тогда, быть может, если захочет Бог, я снова стану матерью. На все воля Божья, отец мой! — с одышкой проговорил надтреснутый голос.

Антуан де Колонь отвел глаза. Сердце его вдруг сжалось. Он чувствовал себя таким презренным за то, что воспользовался этой ненавистью ради избавления края от Франсуа де Шазерона и его преступлений. И хотя у него не было других доказательств, кроме обвинений Тюрлетюш, он, как и покойный Гийом де Монбуасье, был уверен, что все загадочные исчезновения людей в течение шестнадцати лет были делом рук их сеньора. И это не считая пяти убитых духовных лиц, направленных его предшественником для расследования странных ночных занятий Франсуа де Шазерона. Он был готов на все, лишь бы пролить свет и осудить его деяния! Но женитьба на родственнице герцога Бурбонского, фаворита короля Франциска I, сделала Шазерона недосягаемым. Слишком могущественным. И более чем когда-либо он распоряжался жизнью и смертью вассалов на своих землях. Хватит терпеть. Зажиточные горожане боялись его, как и вилланы. И для прекращения злодеяний оставалось лишь одно средство…

«Только волки пожирают друг друга, — подумал он, улыбнувшись Изабо, светлые глаза которой за годы бессильного гнева подернулись пеленой безумия. — Когда все закончится, надо будет позаботиться о ней и ее дочери, навсегда удалив их из этих мест».

— А теперь уходи, — прошептал Антуан де Колонь, словно продолжая свою мысль. — В Париже найдешь отца Буссара. Он мой давнишний друг, он ждет тебя и позаботится о тебе.

Изабо легонько кивнула, скрывая за этим знаком согласия смутный страх, какую-то боязнь перемены.

«Обрести свободу после стольких лет! — думала она. — Да вот только сумею ли я оценить ее?»

Понадобилась вся нежность Альбери, чтобы уговорить ее, убедить, что так будет лучше. А она так мечтала собственноручно покарать Франсуа! Но ни разу за пятнадцать лет она не набралась смелости перейти к действиям. Она довольствовалась тем, что обдумывала страдания, которые доставит ему, да изучала оружие слабых, способное излечить или убить. Как и ее бабушка, она надеялась раскрыть секрет трансмутации тел, чтобы освободить Альбери, которая неимоверно страдала от своей раздвоенности. Пришло время испытать созданное ею снадобье на единственном монстре — Франсуа де Шазероне.

Пятнадцать лет она смотрела, как подрастает дитя дьявола — девочка, бывшая зеркальным отражением ее молодости и звавшая ее мамой. А теперь Изабо решила исчезнуть, оставить ее вместо себя наедине со своей ненавистью, искупить собственное прошлое. На миг сердце ее сжалось при воспоминании об обезумевшей от горя Лоралине, обхватившей руками ее мнимую могилу.

Но Изабо тотчас взяла себя в руки. Опустив на глаза капюшон, она надавила на выступающий из стены камень. В стене открылся проход, освещенный колеблющимся пламенем факелов. Она решительно углубилась в подземный лабиринт, который соединял аббатство Мутье с Монгерлем, Монгерль — с Воллором, а Воллор — с Тьером.

Когда занимался день 11 октября 1515 года, Изабо уже скакала к Парижу на серой кобыле. Она сердцем чувствовала, что наконец-то избавилась от своего палача.

Напевая под нос, Антуанетта позволила горничной одеть себя. Накануне заметно потеплело, да и Гук после их беглого объятия стал более предупредительным, внимательным к ней и даже уговорил ее воспользоваться восстановительными работами для обновления старого замка Воллор, чтобы создать больший комфорт ребенку, когда тот появится на свет. Когда же она выразила беспокойство по поводу сроков, Гук с оптимизмом ответил, что осуществление этого проекта будет способствовать ускорению восстановления деревень. «Ко всему прочему, — добавил он, — расширение Воллора вынудит Франсуа запастись терпением. Наши люди смогут завершить срочные работы, Франсуа даже не будет подозревать об этом, а вы спокойно разрешитесь от бремени в замке Монгерль».

Антуанетта чувствовала, как сердце ее наполняется радостью. Раз уж Гук так желал быть поближе к ней, значит, он тоже любит ее. К тому же его забота о Воллоре и благосостоянии вилланов заставляла и ее предпринимать какие-то шаги. Франсуа только и мечтал, как бы побыстрее вернуться в свою башню, и, дабы умерить нетерпение, поглощал огромное количество книг по астрономии, алхимии и астрологии, приобретенные им в последнее посещение Парижа и перевезенные в Монгерль. Если в первые месяцы совместной жизни Антуанетту беспокоили бледность его лица и синие круги под глазами — следы бесконечных часов сидения над книгами, — то сейчас она относилась к этому с полнейшим безразличием. До того ужасного урагана она настойчиво просила Франсуа уделять побольше времени занятиям на свежем воздухе, к которым он привык с детства.

Однако теперь и речи не могло быть о том, чтобы заставить его принять участие в охоте на косуль или кабанов в здешних лесах, и Гуку потребовалось все красноречие, чтобы уговорить Франсуа заняться физическими упражнениями, дабы тело сеньора от неподвижного образа жизни не утратило навыка владения мечом или арбалетом. В результате Франсуа несколько оживился, стал больше есть, у него появилась здоровая усталость от тренировочных поединков. Антуанетта была уверена, что усердие Гука является эхом ее собственных желаний, что заботило его не столько здоровье господина, сколько отношение к ней. Гук оберегал ее. Гук ее любил. Стало быть, настало время удалить своего унылого супруга, отдать ему то, что было ему милее всего.

Вот почему в этот день, 12 октября 1515 года, Антуанетта де Шазерон была такой веселой. Посмотревшись в зеркало, она осталась довольна. Ее сияющее личико прекрасно подходило для роли, которую ей предстояло сыграть. Она отпустила горничную и бабочкой вспорхнула по лестнице к подножью западной башни, где Франсуа де Шазерон по утрам занимался военными упражнениями.

Не показываясь, чтобы получить больше удовольствия от зрелища, она долго любовалась фехтующими мужчинами, затем неслышно приблизилась к арене, над которой вилось облачко пыли. Гука не так-то легко было одолеть. Он ловко отбивал атаки Франсуа, бывшего на семь лет моложе и слывшего искусным фехтовальщиком.

«Как же он хорош», — подумала она, невольно зааплодировав удачному выпаду Гука, когда его меч скользнул по кольчуге противника.

При звуке хлопающих ладошек Франсуа обернулся и мрачно посмотрел на свидетельницу своего промаха.

— Можно узнать, чем обязан вашему присутствию, дама? — довольно нелюбезно спросил он. Гук тем временем утирал ладонью пот со лба.

Антуанетта нехотя отвела взгляд от прево и, натянуто улыбаясь супругу, проговорила, стараясь окрасить искренностью свои слова:

— Развлечения так редки здесь, а поединок ваш такой занятный! Простите меня, муж мой!

Франсуа скривил рот в горькой усмешке. Не привык он к подобному жеманству жены, и, вот странно, почувствовал укол ревности. Видя, как она опустила голову, пытаясь скрыть заалевшие щеки, он искоса взглянул на Гука, который с безразличным видом вытирал меч, собираясь вложить его в ножны. Поведение прево успокоило Франсуа. Так что он отнес внезапный интерес жены на свой собственный счет и настроение его переменилось.

— Хорошо, дама! Раз уж вам так не хватает моего общества, можете меня сопровождать. Гук, вели седлать двух лошадей, — бросил он через плечо. — Сегодня моя супруга нуждается в сильных эмоциях!

Антуанетта приблизилась к мужу и, играя замешательство, робко предложила:

— Вы не так поняли меня, мессир. Скачка за вами сквозь заросли по следу косули взволнует дитя, которое я ношу под сердцем. А я, как вам известно, очень берегу его. Лучше будет, если вы соблаговолите немного пройтись со мной, мне хотелось бы побеседовать с вами об интересующем вас деле. И тогда, если вам это понравится, мы с пользой проведем этот прекрасный день.

Невольно соблазнившись приветливым тоном супруги, Франсуа пошел за ней, думая в то же время о переменчивости отношения женщин, когда другая занимает их место на супружеском ложе.

Гук де ла Фэ молча смотрел на удаляющуюся пару, вопреки своей воли задерживая взгляд на покачивающихся бедрах Антуанетты. Он отвел возбужденные глаза, огляделся, ища другое занятие, мельком взглянул на окно второго этажа башни, из которого на него с любопытством смотрела Альбери. Настроение вдруг испортилось и он ограничился слабой улыбкой. Лицо тотчас исчезло, и Гук подумал, что оно почудилось ему. Но прево тут же воспрянул духом. Ведь все, что он делал, он делал ради нее. И только для нее. А остальное — пустяки.

Стуча каблуками по вымощенной плоскими камнями дорожке, прево направился к сводчатой двери, из-за которой доносился смех его солдат. Если все пройдет, как было задумано, самое большее через час они будут скакать к Воллору.

Лоралина приподнялась на своих белых дрожащих ручках. Она чувствовала себя такой одинокой, так зловеще, мрачно, угрожающе было все вокруг с тех пор, как она лишилась матери, изменилась даже пещера, бывшая когда-то такой уютной, приветливой, гостеприимной.

Она засучила рукава тонкой рубашки, поверх которой была надета накидка из волчьей шкуры. Ее приятная тяжесть, запах и тепло действовали успокаивающе. Лоралина плеснула в миску из обожженной глины немного воды, размешала в ней сушеные корешки, ягоды и ячмень. Получилась каша, которой она питалась с самого рождения. Правда, пищей ей служили еще и молоко, мелкая дичь и фрукты. А сейчас нужно было продолжать. Но что продолжать? Тетка ее, Альбери, постоянно повторяла, что она обязана чтить память матери. Что она должна отомстить за своих гонимых родных, чтобы вернуться к нормальной, пристойной жизни. Но Лоралина не представляла себе такую жизнь — нормальную и пристойную.

Вся ее жизнь прошла у этих горных родников, среди волков, и до сих пор она не знала, что такое одиночество и тоска. Теперь же все давило на нее. Не радовала даже погода. Сидя на небольшом валуне возле журчащего ручейка и помешивая кашу, она принялась вслух оживлять прекрасные образы, о которых рассказывала ей мать: широкие и мозолистые ладони дедушки, срезавшего созревшие колосья, его обветренное, смеющееся лицо; праздники урожая, когда все на ферме натирались дикой мятой и наряжались по-праздничному, а потом отплясывали фарандолу под протяжные звуки волынок и подбадривающие восклицания старушек; Изабо, кружащаяся в танце со своим отцом, голубые глаза Альбери, с восторгом глядевшие на все и на всех; бабушка Тюрлетюш, раздвигавшая тонкие губы в беззубой улыбке и в такт хлопавшая в ладоши, и шутки Бенуа, над которыми так смеялась мама… Шутки Бенуа. Нежность Бенуа. Любовь Бенуа.

Когда однажды восьмилетняя Лоралина наивно спросила, кто такой Бенуа, Изабо долго смотрела на нее, затем, отодвинувшись, холодно бросила:

— Он мог бы быть твоим отцом!

В дальнейшем Лоралина не осмеливалась спросить, кто был ее отцом, раз это не был Бенуа, потому что в тот раз ее очень напугали глаза матери. А впрочем, если рядом всегда была мать, к чему тогда отец? Ей и в голову не приходил вопрос: откуда берутся дети?

И все же раза три она видела, как, подобно волчицам, рожала мать. Из нее выходили странные гномики, которых Изабо помещала в стеклянные сосуды, наполненные пахучей жидкостью. У Изабо было много таких сосудов, в них плавали члены тел и органы животных и людей. Лоралина не знала, где она их доставала. Знала лишь, что вместе с книгами, приносимыми Альбери, они служили для каких-то целей. Долгие годы мать не посвящала ее в свои работы, но прошлым летом она вдруг все ей рассказала. Лоралина неожиданно почувствовала, что в нее вошла какая-то неведомая сила. Она перестала быть ребенком. Ей исполнилось пятнадцать лет и она стала достойной носительницей родственной крови.

Ей не показалось это странным, поскольку кровь эта всегда текла в ее жилах. Да и окружало ее всегда одно и то же. Ее вселенную заполняли только мать, Ситар — ее волк, Альбери, бабушка, которую она еще помнила, аббат из Мутье, которого она видела несколько раз, и серая волчица, приходившая в каждое полнолуние. Она откликалась на кличку Стельфар, ложилась рядом и следила за ней и за стаей.

Сегодня же все по-другому. Ее неотступно преследовали последние слова Изабо:

— Сеньор Воллора и Монгерля изгнал нас и повелел повесить Бенуа, моего жениха. Франсуа де Шазерон — чудовище. Он изнасиловал меня и мучил, но хуже всего то, что он отнял у нас жизнь. Особенно у тебя. Но все же ты его единственная наследница.

На этих словах Изабо угасла. Потрясенная Лоралина помогла Альбери перенести тело матери в маленькую пещеру, смежную с той, которая после смерти бабушки стала фамильной гробницей. Альбери открыла проход в склеп, где покоилась Амалия. Она ненадолго оставила Лоралину с матерью, затем тщательно заделала проход, запечатав таким образом место упокоения Изабо. После этого она увела племянницу в глубь леса до высокой скалы, откуда открывался вид на долину. На ближайшей к ней горе вырисовывалась крепость Монгерль. Тот самый внушающий ужас замок, в котором властвовал Франсуа де Шазерон. И там, напротив грозного и зловещего сооружения, Альбери дополнила признание Изабо:

— Франсуа де Шазерон — твой отец, Лоралина, и тем не менее он убил бы тебя, если бы только узнал, что ты существуешь. Поэтому-то, чтобы уберечь тебя, твоя мать пожертвовала своей молодостью, укрывшись в горах на долгие годы. Не забывай этого, Лоралина. Она поклялась отомстить, если Франсуа вновь будет проживать в Монгерле. Так что теперь он должен умереть. Это кара за его преступления, и только ты одна сможешь наказать его. С помощью этого…

Альбери протянула ей маленькую склянку, которую Лоралина не раз видела в руках у матери. Казалось, в содержащейся в ней жидкости сосредоточилась вся жизнь Изабо. Она придумала ее, постоянно добивалась совершенства, то выпаривая, то добавляя что-то новое, и без колебаний испытывала ее на себе. По словам Альбери, Изабо отравляла себя, но создала идеальный яд, следы которого невозможно обнаружить в организме.

Втиснув в свою память и этот образ, Лоралина поднесла ко рту густой комок каши и проглотила его. В этом простом действии было единственное, что придавало ей уверенности. Отныне ей предстояло продолжить. За мать. Ей просто необходимо было принести в жертву черную душу Франсуа де Шазерона для того, чтобы Изабо наконец-то обрела покой. Принести в жертву душу сеньора тому всемилостивейшему Богу, любить которого ее научил аббат из Мутье. И тогда она сможет жить в небесном мире.

Вот о чем думала она, когда Альбери вышла из подземного хода, ведущего в замок. Тетя поманила ее рукой, приглашая последовать за ней. Лоралина поставила миску на лежащий рядом камень и, оставив остатки неприхотливой еды Ситару, растянувшемуся у ее ног, вслед за Альбери углубилась в мерцающий свет факелов.

Медленно продвигаясь в чреве скалы, Лоралина почувствовала, что от волнения лишилась голоса.

Она много раз ходила подземными ходами, сливавшимися в лабиринт, забытый самими сеньорами, научилась распознавать в них опасные места, изучила все входы и выходы, но входить в этот ей запретила Изабо. В этот и в тот, который вел в Воллор. Вот уже неделю со дня смерти матери она не переставала спрашивать себя, в какой момент она отважится нарушить запрет. А потом, накануне, к ней пришла Альбери и, нежно обняв ее, объявила:

— Если все пойдет, как задумано, завтра я поведу тебя навстречу твоей судьбе.

Судьба ждала ее там, в конце красноватого каменного коридора, и впервые в жизни Лоралина испугалась. Испугалась той правды, воспринять которую противилось нечто необъяснимое, сидевшее в ней самой. Будто угадав ее тревогу, Альбери решительно взяла ее сжатый кулачок, заставила разжаться влажные пальцы и, сжимая их в своей ладони, ободряюще произнесла:

— Не бойся девочка. Все будет хорошо!

Лоралина хотела ответить, но ни звука не вылетело из сведенного горла. Тогда она стала более внимательно смотреть под ноги, чтобы не угодить во встречающиеся провалы. Какое-то время они продвигались вверх по склону, потом стены сузились, вынудив их нагнуть головы и идти гуськом, пока они не уперлись в тупик. Альбери надавила на выступающий из скалы камень и тупик раскрылся. Яркий дневной свет резанул по мокрым стенам подземелья. Альбери вошла в комнату без колебаний, за ней, осторожно ступая, последовала племянница.

Лоралина таращила свои зеленые глаза, поначалу ослепленные резким светом. Привыкнув к нему, увидела, что находится в просторной квадратной комнате, разглядела скромную кровать, сундук, обитый железными полосами, и стол, заваленный книгами в плотных кожаных переплетах. Книги лежали и на стуле с подлокотниками, там же был небрежно брошен алый плащ, издававший одурманивающий аромат мускуса.

В комнату они проникли из левого углубления в углу широкого камина. Лоралина отметила, что языки любого огня, разведенного в нем, не коснулись бы их обуви, настолько широким был очаг, занимавший всю стену. Проследив за ее взглядом, Альбери прошептала:

— Не обращай внимания на эти мелочи, девочка. Тот, кто задумал этот проход, был умным человеком. Он хотел приходить и уходить, никого не беспокоя. Только мы знаем этот секрет. Даже адское пламя не коснется тебя.

— Знаю, тетя. Такой камин я видела в Фермули. Когда я была совсем маленькой, бабушка провела меня туда по подземному ходу.

Альбери покачала головой. Она не была в Фермули с тех пор, как Гук де ла Фэ еще девочкой забрал ее оттуда, но она помнила о том проходе, помнила, как не раз бабушка отодвигала свой стул от очага и исчезала за пламенем огня. В то время она еще не знала о тайне Амалии Пижероль и лишь ждала, когда та вернется из неведомой страны, населенной домовыми и феями. И чтобы не разочаровывать ее, Тюрлетюш часто приносила ей красивые разноцветные камушки, которые Альбери церемонно, словно сокровище, укладывала в самшитовую шкатулочку. Шкатулочка вместе с сокровищем осталась там, как и беззаботное детство. Вздохнув, Альбери с ностальгией прогнала это видение. Ведь именно во имя этих утраченных воспоминаний она находилась здесь. Она смело подошла к окну, расположенному напротив камина.

— Подойди!

Лоралина повиновалась и по примеру тети, укрывшись за складками тяжелых штор, выглянула наружу. Во дворе, прямо под ней, на великолепном черном коне, бившем от нетерпения копытами, гарцевал мужчина. В его лице, красивом на вид, было нечто внушающее страх, а сам он жестким голосом поторапливал нескольких солдат, подтягивающих подпруги своих лошадей.

Лоралина почувствовала, как что-то в ней оцепенело. Она не смогла бы объяснить, каким образом мгновенно узнала этого мужчину. И прежде чем она выговорила его имя, Альбери прошептала:

— Да, это он, Лоралина. Твоя кровь не ошиблась. Вот он, сеньор Воллора и Монгерля во всей своей красе! Надменный, спесивый, жестокий…