Проклятая комната

— Мой… отец! — с трудом выдохнула Лоралина. Дурманил голову и вызывал тошноту сильный аромат мускуса, витавший в комнате.

Альбери повернулась к ней; недобрая искорка вспыхнула в ее стальных глазах.

— Да, Лоралина, твой отец… И палач твоей матери! Всмотрись в него хорошенько, девочка, потому что сегодня твое сердце должно сделать выбор. И что бы ты ни решила, твоя жизнь отныне принадлежит тебе.

Лоралина опустила глаза, сердце готово было выскочить из груди. Как же ей вдруг стало страшно, страшно за себя, страшно от этого безжалостного взгляда, страшно от этого безумного блеска, столько раз виденного ею в расширенных зрачках матери, когда та с криком просыпалась, выныривая из мучительных кошмаров.

Альбери безжалостно продолжала:

— Видишь эту кровать, Лоралина? На ней он насиловал ее, бил и унижал после того, как у нее на глазах повесили Бенуа, и до того, как бросили ее голую на съедение волкам. Смотри на эту кровать и на лицо того мужчины. Да, смотри и выбирай: либо показаться ему и умереть, либо отомстить за свою мать и свое рождение, так как ты всегда будешь (всегда, слышишь?) незаконнорожденной, бастардом!

У подножья башни Антуанетта только что присоединилась к своему супругу. За ней шел Гук де ла Фэ, ведший в поводу свою лошадь и мула, навьюченного двумя сундуками с личными вещами.

Гук улыбался. Он был доволен. Антуанетта хорошо справилась со своей задачей, уговорив мужа переехать вместе с ней в Воллор, чтобы вплотную заняться благоустройством замка. Гук сопровождал их с небольшим отрядом солдат. Он выполнил свое обещание, удалив на несколько дней хозяев Монгерля.

Он поднял глаза к окну с ощущением, что за ним следят, но никого не увидел. Убежденный, однако, что то могла быть его супруга, он заговорщицки подмигнул окну, затем встал во главе отряда, к большому удовлетворению Франсуа, который, недовольно посматривая вокруг, только и думал, как бы поскорее вернуться к своим делам.

Лошади тронулись спокойным шагом, и Лоралина подняла полные слез глаза, чтобы не упустить из виду ловко сидящую в седле фигуру отца. Сердце ее разбухало от ненависти. Когда он скрылся за прилегающими строениями, она необычным для себя голосом пробормотала:

— Чему быть, тому не миновать… Франсуа де Шазерон умрет.

Альбери с облегчением выпустила маленькую ручку. «В ней течет наша кровь», — удовлетворенно подумала она. Она привлекла дрожащую Лоралину к себе и нежно обняла ее.

— Когда все кончится, ты станешь свободной, обещаю тебе, — прошептала она на ухо племяннице, но та даже не слышала ее.

Как сквозь туман она буравила глазами неприбранное ложе. Гнев бурлил в ее душе. Сейчас обретали смысл крики и мольбы матери, когда та просыпалась от кошмарных сновидений. Какое-то время она стояла неподвижно. В голове проносились воображаемые сцены насилий, проходивших в этой комнате, кровь бросалась в голову. Затем она оттолкнула от себя Альбери и с глазами, налившимися кровью, почти прорычала:

— Что я должна сделать?

Альбери почувствовала, как выгибается ее поясница, подчиняясь зову зверя, дремлющего в ней, во рту ощутила терпкий вкус крови. Довольная поведением племянницы, она изложила ей свой план, потом увлекла в лабиринт подземных ходов, один из которых вел к Воллору.

Кавалькада продвигалась неспеша. Антуанетта тихо напевала веселый мотивчик. Она радовалась лучезарному солнцу и чистому свежему воздуху, на который вырвалась после череды унылых дней, а Гук ехал рядом, с лицом спокойным и безмятежным. Таким она никогда его не видела.

«Он отдаляется от жены и приближается ко мне», — самодовольно думала она, слушая, как он перекидывается шуточками со своими солдатами, или видя, как он дружелюбно здоровается с вилланами, занятыми восстановлением того, что разрушил ураган.

Несмотря на печальное зрелище следов катастрофы, встречающихся по дороге, напоенный запахами сырой земли и гниющего мха ветерок щекотал ноздри, вливая в душу новые радостные ощущения. Птичий щебет сливался с пением Антуанетты, которое раздражало Франсуа де Шазерона, недовольно косившегося на жену. Антуанетта делала вид, что не замечает его взглядов. Она была уверена, что Гуку де ла Фэ и солдатам оно нравится, и запела громче. Случилось то, на что она и рассчитывала: не вытерпев, Франсуа пустил лошадь в галоп и умчался, далеко опередив своих спутников. Гук хотел было его догнать, но она удержала его.

— Не стоит, друг мой. Он хочет поскорее очутиться в своей башне, а вы только помешаете ему. Лучше поболтаем, не возражаете?

Подчинившись, Гук придержал лошадь. Некоторое время они ехали рядом и молчали. Эскорт по знаку прево немного приотстал. Антуанетта опять запела, позволив Гуку наслаждаться своим серебристым голоском. В Монгерле такое развлечение было редкостью. Там можно было услышать лишь щебетание трясогузок, но и те смолкали при приближении человека.

— Никогда не слышала, как поет ваша супруга, — заметила Антуанетта, будто догадавшись, о чем он думает.

Странно, что Гука это неприятно поразило. С неохотой он ответил:

— Альбери вообще не поет. Полагаю, у нее нет голоса.

— О! Как это должно быть печально, — жалостливым тоном произнесла Антуанетта, возрадовавшись в душе, что у нее есть дополнительный козырь против соперницы: оказывается, так легко и весело преодолевать трудности музыкой. — Мой добрый Гук, вы заслуживаете подобных развлечений. Что до меня, то, хотя мой супруг не признает музыку, я не могу без нее обойтись. Раз уж мы возвратимся в Воллор, я захвачу с собой арфу. Буду играть для вас… И для вашей жены, — добавила она, чтобы подчеркнуть свое преимущество. Причем голос ее звучал почти ласково.

Гук почувствовал, как кровь сильнее застучала в висках. Он опустил голову и помрачнел.

Влечение к Антуанетте все больше и больше раздражало его. Он знал ее и преклонялся перед ней со времени ее прибытия в Воллор, но никогда до этого не испытывал подобного волнения. Он постарался думать об Альбери и о том, как она обрадовалась, когда он объявил ей, что ему удалось удалить Франсуа из Монгерля. «Так что, — сказал он в заключение, — ты сможешь без помех заняться Лоралиной». И тем не менее сейчас он задавался вопросом, сделал ли он это ради нее или ради себя? Пятнадцать лет он был невольным соучастником гнусностей, творимых его господином, и сознавал это, признавался себе в своей трусости. Но ведь сеньор был всесильным…

В конце концов смерть Изабо предоставляет Альбери полную свободу. Но не жаждал ли он свободы для себя самого? Освободиться от кого или от чего? Мысль эта привела его в оцепенение. Антуанетта, которой надоело его упорное молчание, наивно поинтересовалась:

— А что с тем знаменитым волком, которому приписывают столько преступлений?

Гук растерянно посмотрел на нее.

— Откуда вы знаете…

Но тут же спохватился и неловко поправился, силясь быть спокойным:

— Где вы слышали эти басни?

Антуанетта шумно вздохнула:

— Стало быть, правду говорят вилланы. Какой-то оборотень в прошлом наводил страх в этих местах. Я случайно подслушала разговор двух бездомных в аббатстве Мутье. Один из них сказал, что вроде бы в крае стало спокойней с тех пор, как оборотень поубивал монахов. Когда же я подошла к ним и попросила рассказать подробности, они всполошились и в один голос заявили, что знать ничего не знают. Странно, вы не находите? Тем же вечером я спросила об этом Франсуа, но он ушел от ответа, сказав, что меня не касается происходившее до нашей женитьбы. Я согласна с этим, Гук, но, видите ли, раз уж я живу на этих землях и не очень-то верю в невежественные предрассудки, мне хочется знать суть этой истории. Может быть, это поможет мне лучше понять моего супруга. А вы тоже отмолчитесь, друг мой?

Гук никогда еще не чувствовал себя так неловко, ведь он дал клятву своему господину. Верноподданническую клятву. Поклялся забыть то, что забыть был не в силах. Ради Альбери. Ради самого себя. И еще одно «ничегонезнание» было бы еще одной обычной ложью в повседневном лицемерии. Но это претило ему. Антуанетта, такая добрая, такая увлекающаяся, заслуживала того, чтобы знать о муже всю правду. Однако же именно ее незнание и невинность служили бы ей лучшей защитой от него.

— Подъезжаем, дама, — уклонился он от ответа, с облегчением заметив башни замка.

— Вы не ответили, Гук, — настойчиво произнесла ждавшая разъяснений Антуанетта.

— Не в моей воле ответить вам, дама. Но ваш супруг прав. Не следует вспоминать о плохом и омрачать старыми сплетнями такое прелестное личико. Не вспоминайте об этом, лучше думайте о вашем ребенке.

Антуанетта отвернула вспыхнувшее румянцем лицо. Ответ совсем не удовлетворил ее, но Гук намекнул, что она красива, и этого уже было достаточно. А сама она хорошо знала, что рано или поздно выведает у него эту тайну. Она все чаще спрашивала себя, не лежит ли на совести ее мужа более тяжкий грех, нежели его непонятные причуды, наверняка связанные с нечистой силой.

Преступными она их не считала, совсем нет, но ведь он мог душу заложить дьяволу за какой-нибудь редкий и ценный трактат по алхимии.

Она постаралась беззаботно улыбнуться.

— Гук, — проворковала она, — вы самый преданный и обходительный из всех известных мне мужчин. Обещаю обо всем позабыть, лишь бы к вам снова вернулось хорошее настроение.

У Гука сразу полегчало на душе. Он благодарно взглянул на нее и, чтобы изгнать демона из своих воспоминаний, вполголоса запел старинную овернскую песенку.

— Вот так-то будет лучше, — обрадовалась Антуанетта, подхватывая мелодию, когда они проезжали под каменным сводом открытых ворот во двор замка Воллор.

Только Гук спешился и стал помогать Антуанетте сойти с лошади, как на крыльцо выскочила экономка замка Клотильда, всклокоченная, с бледным лицом.

— Ради Бога, дама Антуанетта, быстрее сюда! — запыхавшись, закричала она. — Случилось несчастье!

4

Гук всем телом бросился на дубовую, обитую гвоздями дверь, преграждающую доступ на последний этаж башни, но, несмотря на все усилия, она даже не дрогнула.

— О боже! О боже! — в отчаянии причитала Антуанетта за его спиной, комкая платочек под покрасневшим носом.

— Найди Бертрандо. Пусть он пошлет Берила за топорами… Будем рубить дверь! Живо! — распорядился прево.

Слуга умчался вниз по лестнице. Гук повернулся к Антуанетте.

— Очень жаль, но придется подождать, — бросил он, потирая ушибленное плечо.

— А если он?.. О боже, Гук…

Их взгляды на мгновение встретились, оба они подумали об одном и том же. Гук тотчас отвернулся, чтобы скрыть непристойную радость, зародившуюся у него от такой мысли.

— Уверен, что это не так, но вам не следует оставаться здесь. Клотильда, проводите госпожу в покои и предложите ей успокоительный отвар.

— Я хочу остаться! — воспротивилась Антуанетта, которая уж и сама не знала, что ожидала она здесь увидеть.

Гук не уступил, положил руку на плечо дрожащей женщины.

— Сделайте как я прошу, дама Антуанетта. Не знаю, что мы обнаружим за этой дверью, к тому же мне кажется, что вам сейчас явно не по себе. Обещаю, я приду за вами, — мягко заверил он.

«Лишь бы Гук был рядом, остальное неважно», — подумала она. — А если муж погиб во время своих дьявольских опытов, пусть Бог его простит, а я сожалеть не буду!»

— Будьте осторожны, — только и ответила она в знак согласия.

Гук кивнул. Клотильда, обняв за плечи Антуанетту, стала спускаться с ней по лестнице.

Оставшись со вторым слугой, который держал подсвечник, Гук устало прислонился к стене напротив двери, тревожащей своей неподвижностью, потом тяжело сполз спиной по камню и сел прямо на пол.

Сразу после отрезвившего их крика Клотильды они поспешили в башню под сбивчивый рассказ экономки, умиравшей от страха. Так они узнали, что Франсуа де Шазерон, опередив их на полчаса, тут же ринулся к лестнице башни. Она слышала, как он открыл дверь своим большим ключом, громко выругался. Через короткое время он в бешенстве ворвался в кухню, где она спешно готовила ему легкую закуску. Она не успела ничего подумать, как Франсуа ударил ее, опрокинул на массивный стол. Снова бросившись на нее, он, одной рукой подняв ее, другой угрожающе потрясал перед ее лицом. Глаза его налились кровью.

— Кто входил в мою комнату?

Клотильда испуганно лепетала, что, насколько ей известно, никто туда не поднимался, но это еще больше разъярило его.

— Говори, или я размажу тебя по стене!

Но она не знала, что сказать, и только выла. На шум прибежали рабочие. Бригадир кровельщиков Бертрандо при виде этой сцены смело выступил, чтобы вмешаться. Франсуа, повернувшись к нему, выпустил Клотильду, которая поспешила убежать.

— Кто из вас посмел ослушаться меня? Пусть он признается, или я велю всех вас повесить!

Однако Бертрандо, отличавшийся невозмутимостью и внушительной фигурой, спокойно произнес:

— Монсеньор, скажите, в чем вы нас обвиняете? Мы выполняем свою работу по зову долга и по вашему приказу, но, как кажется, один или несколько из моих людей вам не нравятся. В таком случае только я могу их наказать, как это предусмотрено уставом нашей корпорации.

— Я запретил входить в мою комнату! — в ответ прорычал Франсуа.

— Мы даже не подходили к ней, сеньор Франсуа. Впрочем, сдается мне, только у вас есть ключ от нее. Если бы замок оказался взломан, слуги сразу предупредили бы вас.

Именно это соображение умерило его гнев, ведь он без помех открыл дверь единственным ключом. Сеньор Воллора вдруг как-то обмяк, лицо его стало белее мела.

— Вам плохо, мессир? — спросил Бертрандо, обеспокоенный этой бледностью.

Но Франсуа, похоже, не слышал его. Пошатываясь, он прошел в свое логово и — все это слышали — закрылся на двойной оборот ключа.

Клотильда, давно привыкшая к изменчивому настроению господина, впервые видела его таким взбешенным. Вздыхая, она вернулась к прерванной работе. А рабочие тихо переговариваясь вышли, единогласно решив, что их сеньора решительно невозможно понять.

Раздавшийся взрыв пригвоздил их на месте, затем все, толкаясь, ринулись назад, чтобы, как и Гук несколькими минутами позже, натолкнуться на закрытую массивную дверь.

— Мессир Гук, мессир Гук… — звал слуга, преодолевая лестницу прыжками через несколько ступенек.

Гук вскочил на ноги.

— Бертрандо нашел способ… Он послал за вами…

Зная природную смекалку бригадира кровельщиков, Гук поспешил вслед за посланцем к подножью башни. Там Бертрандо и трое его рабочих соединили две деревянные лестницы и связывали их толстыми пеньковыми веревками. Гук сразу оценил задумку — добраться до окна, стекла которого были выбиты во время урагана, и отодвинуть задвижку.

— Полезу первым, — решил он, видя, как удлиненную лестницу приставляют к стенке.

— Нет, Гук, — остановил его Бертрандо, — ни вы, ни я. Мы слишком тяжелы.

Он показал на слугу, мальчишку лет двенадцати, худенького и лучше всего подходившего для ненадежного сооружения. Гук, согласно кивнув, подошел к подростку.

— Когда окажешься внутри, ничего не трогай и не рассматривай. Только открой дверь и убегай.

— Да, мессир Гук, — закивал тот, гордый от важности порученного ему дела.

— Поосторожнее, малыш, — подбодрил его Бертрандо, ласково потрепав по каштановым волосам, схваченным на затылке голубой шелковой ленточкой.

Гуку надо было вернуться и ждать у двери, но он не смог удержаться, чтобы не посмотреть, как Гийом отважно и ловко преодолевает пространство, отделяющее его от окна. Как и каждый из мужчин, поддерживающих лестницу, он знал, что, если веревка ослабнет, мальчик, хотя и легкий, упадет с семиметровой высоты. Так что все они, сдерживая дыхание, готовы были вмешаться, чтобы смягчить падение. Но Гийом тщательно старался наступать на середину перекладин, тем самым удерживая равновесие, и достиг цели раньше, чем прево сообразил, что все еще стоит внизу на отяжелевших ногах. Однако услышав звук отодвигаемой защелки и увидев, как мальчик перелезает в запретное логово, он поспешил в башню встречать Гийома.

Тот уже ждал его на лестничной площадке и, гордясь своим подвигом, торжественно, словно трофеем, покачивал висящим на пальце ключом. Гук улыбнулся и взлохматил непокорные густые волосы мальчика, прежде чем опустить в кошель драгоценный предмет.

— А сейчас иди и попроси Клотильду приготовить тебе горячего молока. Поделись новостью и с госпожой, передай ей мою просьбу ни в коем случае не приходить сюда, понял?

— Конечно, мессир.

— Хорошо поработал, малыш! — поздравил его Гук. — А теперь ступай!

Вздохнув полной грудью, он вошел в комнату. В ней царил неописуемый беспорядок, но пока невозможно было сказать, что послужило тому причиной.

К счастью, холодный сквозняк прогнал испарения от разбросанных ядовитых веществ, но ноздри еще щекотал неприятный кислый запах. Гук нашел Франсуа лежащим ничком у стола, на котором среди опрокинутых реторт и склянок дотлевали обугленные останки пергаментов. Не мешкая, Гук опустился на колени подле своего хозяина, принялся нащупывать пульс на шейной вене. Когда же ощутил его биение, то уж и не знал, стало ли ему от этого легче. Он переворачивал тело на спину, когда на пороге показался Бертрандо. Увидев стоящего на коленях Гука, он обеспокоенно спросил:

— Мертв?

— Нет, — услышал свой сожалеющий голос Гук, — но он потерял много крови… Железный осколок вонзился ему в висок… Надо унести его отсюда…

— Я готов, — заявил Бертрандо, собираясь подойти. Гук жестом остановил его.

— Ничего не делай. Ты и так уже слишком много видел. Если уж ему захочется наказать кого-нибудь, когда он очнется, так пускай это буду я.