Проклятая комната

От слез щипало глаза. Ей хорошо были известны скрытая боль, появляющаяся во всех членах, животная злоба, постепенно, за несколько часов овладевающая ею, жажда вкуса крови во рту. Скоро это начнется. Сперва с живота, который покроется шерстью, потом шерсть появится на ногах и руках. Затем ей станет плохо, плохо до такой степени, что захочется выть, потому что ее тело начнет скручиваться, вытягиваться, изменяться до тех пор, пока в нем не останется ничего человеческого. И все же она не забудет, кем была и для чего все это.

Альбери сильнее уцепилась ногтями за камень и успокоилась. Итак, превратившись в волчицу, она воссоединится с родными. А это самое главное.

Гук де ла Фэ стоял у окна. Глаза его были печальны. Солнце медленно опускалось за замок, оставляя за собой краснеющее зеркало пруда, возле которого мирно паслись овцы и коровы. В последние недели он много помогал Берилу и его людям и почти забыл, что ожидало его этой ночью, как и во все полнолунные ночи за последние тринадцать лет. Тринадцать лет уже прошло со времени, как он открыл страшную тайну Монгерля и молчал о ней.

Той роковой ночью сентября 1500 года, доверив Альбери аббатству Мутье, Гук вернулся в Монгерль в надежде застать Изабо в живых. Он посчитал, что буря разогнала волков, и, убедившись, что лучники покинули башню, а ворота замка закрыты, под проливным дождем поспешил туда, где должна была лежать Изабо, но обнаружил на том месте лишь окровавленную рясу. Добрый час он обшаривал заросли кустов вокруг, однако никаких следов Изабо не нашел и отказался от дальнейших поисков. Должно быть, непоправимое свершилось. Утром Франсуа де Шазерон, не проявляя ни малейших признаков раскаяния и заявив, что не желает ничего больше слышать, со слугами и всем имуществом отбыл в Воллор, где его якобы ждали неотложные дела. Напоследок он приказал, чтобы ни один заклинатель злых духов не появлялся в его владениях.

А несколько недель спустя он одарил аббатство Мутье значительной суммой для возведения новой часовни в память о погибших от когтей хищников.

С наступлением нового века Франсуа де Шазерон вообще замкнулся в мрачном молчании и совсем потерял интерес к своим землям и вилланам. Все свое время он проводил в замке, изредка выезжая в Клермон либо к королевскому двору. Никто не знал, чем занимался он в своей башне, из которой временами по утрам поднимался тошнотворный дымок. Несколько раз к нему приезжали странные типы, прятавшие лица под опущенными капюшонами. Оставались они в замке не больше недели.

Гук перестал ходить к нему с докладами и как мог управлялся с краем с помощью аббата Гийома де Монбуасье. Два-три раза в год бесследно пропадали дети. Настоятель аббатства был уверен, что горы вокруг Тьера коварны, и отважившиеся углубиться в их леса становились легкой добычей для волков — другого объяснения нет и не было — и что подобное часто бывало и раньше. Но Гука это не убеждало. Разные слухи ходили среди вилланов. Поговаривали, что Франсуа сошелся с дьяволом и приносил ему в жертву детей. Прево с трудом верилось в эти суеверия, но тем не менее ему становилось не по себе всякий раз, как только глаза его останавливались на высокой стене башни Воллора. За запертыми на ключ дверями башни укрывался его сеньор.

В конце концов Гук стал посмеиваться над необоснованными страхами и больше времени уделять Альбери. Тем более что жизнь в крае протекала спокойно, дни проходили без каких-либо особых потрясений, а легенда об оборотне постепенно забывалась.

Но гнусные убийства снова возобновились. Ровно через три года после вышеописанной драмы на дороге, ведущей в Монгерль, был разорван в полнолунную ночь Гийом де Монбуасье. Затем наступило следующее полнолуние, и Гук не мог сомкнуть глаз. Альбери как раз исполнилось четырнадцать лет. По этому случаю Гук подарил ей витой серебряный браслет и сладкий ореховый пирог. Она как-то странно посмотрела на него. Показалось, что за ее холодной внешностью таилось нечто другое, готовое воспламениться. Сузив глаза, она сдержанно поблагодарила его, потом повернулась и ушла, оставив Гука разрываться между желанием показать ей свою нежность и стремлением стушеваться.

Он так и не мог бы сказать, простила ли она ему битье палкой по спине отца, за которое он все еще себя упрекал. Даже сейчас он не понимал, почему скончался Арман Леттерье. Ведь тот был плотным и крепким мужчиной, которому по плечу любая тяжелая работа, да и сам Гук бил не изо всех сил. Как объяснить Альбери, что он не желал смерти ее отцу, что просто исполнял волю своего сеньора из страха самому не понести наказание? Но нужных слов не находилось. Так что он отказался от этой мысли, уверив себя в том, что время все залечит, и тогда, если он окружит ее любовью, она и сама обо всем забудет. Девочка ничего не забыла. Она замкнулась, выполняла на кухне свои обязанности, старалась реже появляться в общем зале, где солдаты стражи подшучивали над ней, но не грубо, боясь обидеть ее и своего прево. Франсуа де Шазерона она избегала, ни разу не спросила о судьбе Изабо или бабушки. Однако ее глаза, встречаясь с глазами Гука, смотрели вопрошающе, и он отворачивался, потому что не было у него ответа на невысказанный вопрос.

И тогда, чтобы покончить с растущими слухами, он решил докопаться до истины. В одну из полнолунных ночей он, закутавшись в черную рясу, выскользнул из замка, его силуэт сливался с тенью облаков, падавшей на крепостные стены. С арбалетом в руке он медленно продвигался, прижимаясь к деревьям, растущим вдоль дороги, по которой в Клермон проходили путники, к тому месту, где уже два раза на них нападал волк.

Ждать ему пришлось недолго. Зверь выскочил, как ему показалось, из ниоткуда и остановился перед ним с оскаленными клыками и пеной у пасти. Не колеблясь, Гук прицелился, убежденный, что тот вот-вот прыгнет на него. Но тут же, потрясенный, опустил арбалет: там, в нескольких шагах от него, в полосе лунного света возникла сгорбленная фигура, приближающаяся к животному, которое с тихим рычанием пятилось от нацеленного на него оружия. Когда зверь и человеческая фигура оказались рядом, Гук узнал морщинистое лицо старухи Тюрлетюш, с сочувственной усмешкой обращенное к нему. А он не мог оторваться от голубоватых, с металлическим отливом глаз волка. Потом тьма окутала пару, ночную тишину разорвал громовой раскат. Когда луна вновь засияла в просвете между двумя облаками, на дороге никого не было. Гук тяжело дышал, горло его пересохло, ноги сделались ватными. Он долго стоял, всматриваясь в ясени и каштаны, раскачиваемые ветром. Приближалась гроза. Западали первые капли дождя, и он, не таясь больше, вышел на дорогу. Хмурый вернулся он в замок, молча прошел мимо часового, который сказал, что рад видеть его живым.

Поднявшись по лестнице, он в нерешительности остановился перед дверью спальни Альбери. Хотел ли он и в самом деле проверить то, что с ужасом себе вообразил? Наконец, уверившись в ее ответе, он толкнул тяжелую дверь, зная наверняка, что она не заперта, и, обхватив голову руками, упал на широкое ложе. Комната оказалась пуста, а через окна, распахнутые ветром, из ночного мрака до него доносился леденящий сердце вой волка.

Альбери возникла из какого-то прохода внутри камина, когда рассвет позолотил зеркало туалетного столика, стоявшего напротив окна. Гук не спал. Лицо девочки было осунувшимся, с темными кругами под глазами. Он прикусил губу, вспомнив о двух других утрах, когда он видел ее такой же. Вот только в этот раз в ее покрасневших глазах было нечто большее, чем усталость. Альбери плакала. Гук встал и неожиданно для самого себя раскрыл объятия. Мгновение она колебалась, потом бросилась к нему. Тело ее сотрясалось от рыданий.

А потом она все ему рассказала. Впервые за три года она поведала о печальной истории своей семьи. Оказалось, что ее прабабка, та колдунья Тюрлетюш, казненная зажиточными горожанами, тайно придерживалась языческих обрядов: во время летнего солнцестояния она совокуплялась с волком. Бабушка, родившаяся в результате противоестественного союза, обрела способность быть одновременно женщиной и волчицей и возможность передавать потомкам качества, которые считала наилучшими среди этих двух существ. Так, ее дочь Амалия Пижероль удовлетворяла жажду крови, убивая в полнолуние коз или овец. И наконец, было совершено несколько убийств, приписываемых серому оборотню, и страх, посеянный ею, девочкой с фермы Фермули, которая, не подозревая о тяготеющем над ней проклятии, навлекла на свою семью гнев Франсуа де Шазерона после того, как рассказала о виденном ею звере. Именно она, Альбери, была виновницей потери родных. С неосознанным чувством вины жила она вплоть до тех последних месяцев, когда, идя проверять силки для дроздов, на лесной тропинке повстречала свою бабушку, считавшуюся умершей. Тюрлетюш отвела ее в горы к сестре Изабо, жившей там вместе с дочерью, родившейся среди волков 24 сентября 1501 года. Тут-то Тюрлетюш и сказала ей, что скоро умрет, а ее способности отныне переходят к Альбери. Изабо же унаследовала лишь пучок серой шерсти под волосами на затылке и не могла совершать превращения. А вот Альбери была одной породы с Тюрлетюш, и такая способность проявится у нее с наступлением половой зрелости. Альбери обрадовалась встрече с сестрой, бабушкой и даже со своей племянницей Лоралиной, которая безмятежно спала между лап волка по кличке Ситар. Но слова бабушки сильно напугали ее. Однако та успокоила ее, сказав, что только в первые три раза она будет жаждать человеческой крови, потом это желание утихнет, и она сможет довольствоваться кровью домашних животных. Так что бояться нечего. Зато теперь у нее есть семья. Альбери немного приободрилась, несмотря на странный блеск в глазах Изабо — блеск, порожденный то ли ненавистью, то ли безумием. Потом Тюрлетюш рассказала ей о подземном ходе, ведущем из этой комнаты в ближайший лес.

Гук выслушал ее вроде бы невозмутимо, но почувствовал, как похолодела кровь в жилах и шевелятся волоски на руке, обнимавшей плечи супруги. Она села рядом с ним на ложе, застеленном покрывалом из кроличьих шкурок. Стойкий запах выделанной кожи на мгновение вызвал в нем видение волчицы с оскаленной пастью.

Будто читая его мысли, Альбери повернула к нему голову и смущенно проговорила:

— Меня остановил только твой запах. И тогда что-то, что сильнее инстинкта, заставило меня убежать. В эту ночь я стала Тюрлетюш, женщиной-волком.

Воцарилось молчание. Вопросы теснились в голове Гука, но он не позволил вырваться ни одному из них. И тут он услышал тихий, дрожащий голосок:

— Убей меня, но не выдавай моих родных сеньору Воллора…

Он почувствовал, как заныло сердце. Сжав широкими ладонями ее личико, он твердо прошептал:

— Никогда! Никогда! Клянусь жизнью!

— Мессир Гук?

Гук вздрогнул. Погруженный в воспоминания, он не слышал ни стука в дверь, ни покашливания служанки за спиной.

— Мессир Гук? — настойчиво окликнула она, пока он приходил в себя, пытаясь улыбнуться. — Мессир Франсуа… Он обыскался вас и, кажется, сильно разгневан…

Странно, что Гук обрадовался этому и, нервно рассмеявшись, последовал за служанкой. Франсуа де Шазерон только что вернулся из Монгерля. Но что-то заставило прево предположить, что пробил час расплаты.

2

Антуанетта де Шазерон тщетно растирала свои руки. Ей никак не удавалось отогреть их, разогреть кровь в венах. Сопровождаемая Гуком де ла Фэ и новым настоятелем аббатства Мутье Антуаном де Колонем, она раздавала беднякам хлеб. Новым делом она увлеклась с тех пор, как, соблазненная холодной красотой Франсуа де Шазерона, позволила ему просить своей руки. В то время, еще ухаживая за ней, он был очень услужлив и тактичен, и его мало интересовало родство ее отца с герцогом Бурбонским, а еще меньше — ее богатство. Ему, как казалось, доставляло удовольствие лишь общение с ней. Вне себя от счастья семнадцатилетняя Антуанетта согласилась стать женой этого благородного сеньора.

Однако хватило нескольких месяцев, чтобы пришло разочарование. Тьерский край оказался неуютным, унылым — куда ему до парижского блеска! Ей вспоминались трубадуры Парижа, ярмарки с бродячими акробатами, шутами и развязными поэтами, своими дерзкими памфлетами то развлекавшими, то раздражавшими королевский двор.

Каким-то мрачным оказался и замок Воллор. Она хотела устроить в нем несколько празднеств, но ее родственники покинули тьерские земли при первых признаках приближающейся зимы.

Единственную радость доставляли ей встречи с матерью и сестрами, когда она приезжала к ним, устав от одиночества из-за ежедневных уединений Франсуа в главной башне, куда входить ей не разрешалось.

А потом муж вообще запретил ей отлучаться. Властный и требовательный, он хотел, чтобы ее родные считали, что она вполне довольна своей судьбой. Однажды вечером, когда они лежали в постели после скоротечной супружеской близости, Антуанетта попеняла ему, что он уделяет ей мало внимания. И тут окончательно развеялись ее последние иллюзии.

— Я женился на вас, дама[1], по двум причинам, — напрямик заявил он. — Первая — ваши прелести и здоровье, которые дают мне надежду на продолжение рода, вторая — ваше богатство и связи. До сего дня я пока не исчерпал ни одно из ваших достоинств. Так что сами понимаете, я не могу вернуть вас вашей семье. На этом и покончим.

И он оставил ее еще более одинокой и отчаявшейся, чем прежде. С тех пор, чтобы занять себя чем-то, она отдалась молитвам и заботе о бедных. Вот и в этот день она посещала несчастных, хотя капюшон ее горностаевого плаща покрылся инеем, а кожаные ботиночки на ее изящных ножках ступали по льду.

Она не могла оторвать глаз от широкой спины Гука де ла Фэ, когда он с непритворным участием наклонялся над стариками и детьми. Не чувствовала она и вины за некое желание, росшее в ней со времени переезда в Монгерль. Она много думала о непонятном браке прево. Уже немолодой, сорокатрехлетний Гук сохранил статность; лицо его с правильными чертами и чувственным ртом обрамляли густые, хотя и поседевшие волосы. В крае хватало молоденьких девушек с хорошенькими задорными личиками, но он взял да и женился на Альбери, характер которой она отказывалась понимать и которая иногда просто пугала ее непредсказуемым поведением. Кроткая, податливая, нежная Антуанетта… Качества эти так хорошо были видны… Она бы все отдала, лишь бы только смешаться с этими обездоленными, нашедшими приют в аббатстве Мутье, и чтобы Гук де ла Фэ участливо склонился над ней, обеспокоился, узнал о ее душевных муках и чувствах, на преодоление которых у нее уже не было сил.

Ушедшая в думы, таящие в себе опасность для супружеской верности, Антуанетта издала глубокий вздох, заставивший повернуться к ней улыбающегося Гука. Извиняющимся тоном он произнес:

— Холодновато… В следующий раз я пойду один.

— Нет!

Спохватившись, она повторила более мягко:

— Нет, я хочу заниматься ими, поверьте… Я думала о печальной участи этих людей, не о себе. Франсуа ничего не рассказывает мне о своих делах, как, впрочем, и обо всем остальном, — горестно добавила она, — а я беспокоюсь, хочу знать, когда же наконец они обретут свой кров…

Гук поцеловал в лобик худенькую девочку, которой только что дал яблоко, затем, выпрямившись, повел Антуанетту в опустошенный сад, оставив за собой пять десятков несчастных — их гораздо лучше согрели бы теплые одеяла, нежели молитвы.

Отойдя от здания аббатства, он остановился возле поваленного каштана с вырванными из земли корнями и повернул к ней ставшее серьезным лицо.

— Вот-вот ударят морозы, дама. Берил делает все что может. Все здоровые мужчины заняты на самых срочных работах. Но я очень боюсь, что этого будет мало. Дело в том, что ваш супруг забрал для ремонта Воллора большую часть работников. Боюсь также, что многие из этих, — он показал на паперть часовни, — в таких условиях не переживут зиму. А о том, чтобы разжечь огонь в часовне, не может быть и речи. Аббат Антуан де Колонь делает все от него зависящее, но устав его ордена строг, и он не может, не нарушив его, создать лучшие условия для этих горемык, когда его братья живут за этой же оградой.

— Но ведь речь идет о женщинах, стариках и детях, — возмутилась она со слезами на глазах.

— Речь идет о самых слабых, Антуанетта, — ответил Гук чуть слышным голосом и взял в свои руки нежные ручки в перчатках, дрожащие от бессильного сострадания, от невозможности остановить безжалостный закон природы, который спасает сильнейших, а остальным дает избавление от страданий и вечный покой.

Она взглянула на него сквозь слезы. Почему у нее неожиданно возникло чувство, что говорил он больше не о тех обездоленных, а о ней самой, о ее разбитой, лишенной смысла жизни? Забыв о своей знатности, она прижалась к толстой коже камзола под шерстяным плащом. Гук оглянулся и, убедившись в отсутствии нескромных глаз, нежно обнял ее, невольно опьяняясь близостью беззащитной, хрупкой женщины. Но сознавая, что не сможет дальше скрывать своего волнения, прево легонько отстранил ее и смущенно откашлялся.

— Умоляю вас, дама, успокойтесь, — тихо проговорил он с улыбкой. — Эти люди не должны поддаваться отчаянию, которое сведет их в могилу быстрее, чем холод. Силу и надежду они черпают в нас. Они сохранили веру, не теряйте же и вы свою. Держите!

Он достал из-за пазухи и протянул ей чистый носовой платок с вышитыми на нем его инициалами.

Опустив глаза, Антуанетта взяла платок. Она стыдилась своей слабости, но одновременно испытывала радость от того, что чувствовала дрожь Гука, когда он обнимал ее. Она промокнула глаза, потом высморкалась, отвернувшись, чтобы Гук не увидел, как горят ее щеки.

— Если уж вы хотите одолеть природу и дать шанс этим несчастным, — продолжил он серьезным тоном, — попробуйте уговорить своего супруга повременить с ремонтом Воллора. Берилу хватило бы двух недель, будь в его распоряжении все рабочие.

Она повернулась к нему. Губки ее скривились в горестной усмешке.

— Уговорить Франсуа? Да кто я такая, чтобы навязывать свою волю супругу? У самой последней служанки для этого найдется больше умения, чем у меня. Сеньор Воллора добивается всего, что пожелает, друг мой. А сейчас ему всего дороже то, что он прячет в главной башне. А я для него что?

Гук подавил вспышку гнева. Перед его глазами все еще стояло омертвевшее лицо Изабо, распластанной на ложе господина, слышался его жесткий голос, приказывающий бросить девушку на растерзание волкам. Франсуа де Шазерон нисколько не изменился за пятнадцать лет, зато злость Гука все больше разгоралась.

— Вы ненавидите его, правда?

По этому вопросу Гук понял, насколько красноречивым оказался его взгляд. Поймав взгляд Антуанетты, он уловил в нем лишь искру непонятной радости.

— Думаю, и я тоже, — тихо добавила она и глубоко вздохнула.

— А не вернуться ли нам? — через плечо бросила она усталым голосом.

Гук покорно поплелся за нею.

— Я жду ребенка!

Антуанетта приготовилась к холодному приему этой новости, но ответом ей было гробовое молчание. Франсуа де Шазерон даже не оторвался от своей книги.

«Опять какой-то трактат по алхимии», — горько подумала она, переводя взгляд на потрескивающее пламя в камине.

Что за причина придавала ей смелости этим вечером? Может быть, то было испытанное ею чувство впервые найденного взаимопонимания, когда кто-то хоть на короткое время разделил с ней то, что накипело на сердце?

Возвращаясь к себе, она встретила Альбери и не почувствовала ни малейшей вины перед ней. Она с пренебрежением глянула на нее и даже потребовала принести теплого молока только потому, что, как ей показалось, Гуку нездоровилось. Антуанетта тут же вообразила, что его влекло к ней нечто большее, чем мимолетное желание, и мысль эта неожиданно вселила в нее уверенность в себе. Альбери же осталась холодной, как и всегда, словно ее не интересовали ничто и никто.

«Вот на ней бы жениться Франсуа, — подумала Антуанетта. — Она такая же замкнутая, бесчувственная эгоистка, как и мой муж!»

С этой мыслью она уселась в кресло напротив Франсуа. «Совсем-то она ему не нужна. Вот Гуку — да!» Идя до конца в слабой попытке к бунту, она настойчивым тоном продолжила:

— Я с вами говорила, муж мой!

— Я слышал вас… Спокойной ночи! — не взглянув на нее, добавил он, чтобы положить конец разговору.

— Я не хочу потерять этого ребенка.

— Хорошо.

Тон его был вежлив, но Антуанетта уловила в нем нотку раздражения.

«Должно быть, книга для него важнее, — поняла она. — Наплевать!» То, что она сейчас скажет, еще важнее. Собрав всю смелость, она твердо выговорила:

— Я велела Альбери приготовить мне отдельную спальню.

И снова молчание. Потом он поднял голову, и она заметила разгорающийся огонек интереса в его глазах. Она отвернулась. Дрожь охватила ее.

— Простите? — иронично произнес он.

— Аптекарь аббатства посоветовал мне воздержаться от супружеской близости на время беременности. Он считает, что иначе может произойти выкидыш. Что я вам и сказала… Я не хочу рисковать… — пробормотала она. Сердце ее так громко стучало, что Антуанетта спросила себя, мог ли он слышать ее слова в таком шуме.

— Ну а если мне очень нравится спать с вами?

«Нет! — зарычал в ней внутренний голос. — Нет, я запрещаю тебе еще раз уступать ему! Оскорби его!» — настаивал голос, вдруг ставший голосом прево. Вновь усилием воли, собрав всю свою смелость, Антуанетта встала перед ним и окинула его тем же взглядом, которым до этого встретила Альбери.

— Вы подождете, мессир! Вы подождете, пока я не рожу вам сына.

Но почувствовав закипающий в нем гнев, она прильнула к его коленям, сменила тон на умоляющий.

— Я всегда уступала вашим желаниям. Ни разу, Франсуа, я не перечила вам, подчинялась вашим настроениям, требованиям, решениям, старалась быть вам наилучшей, наипреданнейшей женой. А сейчас мои нервы напряжены. Те дети, которых я каждый день вижу страдающими от холода, вызывают во мне страстное желание стать матерью. Я ощущаю себя такой безоружной, такой беззащитной! Женившись на мне, вы хотели продолжить свой род, Франсуа. Позвольте же мне подарить вам наследника. Прошу вас, воздержитесь от ваших желаний! А я сумею быть еще более любящей вас женой, чем прежде.

В наступившей тишине прерывистое дыхание ее мужа казалось оглушительным. Он был в гневе, она это знала, но тем не менее пренебречь ее просьбой значило бы сделать бессмысленным их брак. Сеньору нужен был наследник, а Франсуа не так уж глуп, чтобы не понимать этого. «Паршивый петух», — выругалась она про себя, но глаза ее излучали нежность.

— Запритесь в своей спальне, — приказал он наконец. — Вы убьете во мне всякие желания, когда у вас начнет расти живот, и мне придется терпеть ваши недомогания и жалобы. Я бы не осмелился прогнать вас с моего ложа, но раз уж вы так решили, было бы неблагородно отказать вам. Вы, разумеется, боитесь, что я найду вам замену! — цинично добавил он.

— Я смирюсь с этим, мессир. Ведь здесь хозяин — вы, — раболепно согласилась она, чтобы скрыть от него свою радость от одержанной победы и одновременно возникшее чувство, хоть и незначительное, уважения к нему.

Она встала и, награжденная одной из его самых милостивых улыбок вышла из комнаты Франсуа, чтобы запереться в своей.

Альбери тщательно прикрыла за собой дверь, как и всякий раз, когда обнаруживала Гука, сидящего на ее постели. До ее прихода он разжег камин напротив ее ложа, и маленькую, скромную комнатку залили теплые, светлые волны. А за стенами замка Монгерль холодный ветер с севера замораживал воду, оставшуюся в водосточных желобах. Завтра на рассвете слоем наледи покроются длинные пальцы веток и так помертвевших от бури, и траурный пейзаж сменится роскошной игрой света на блестящих льдинках. Альбери любила такую морозную тишину. Стряхнув с себя напряжение последних недель, в которые терпела пребывание Франсуа в замке, она с приветливой улыбкой подошла к своему супругу.

Гук протянул ей руку, и она, как обычно, села рядом, положив голову на его плечо. Так они сидели некоторое время, убаюкиваемые потрескиванием огня, который кидал на стены пляшущие отблески. Гуку было хорошо. Он нуждался в ее обществе даже после того, как держал в объятиях Антуанетту де Шазерон, и не чувствовал себя виноватым за испытанные им желания. Любовь к Альбери была совсем другой, неосязаемой, нематериальной, скрепленной печатью общей тайны.

— Я люблю тебя, Альбери, — вырвалось у него, невольно взволнованного безмятежной кротостью принадлежащих им мгновений, хотя он и не надеялся на ответное признание, зная, что услышит лишь молчание.

Альбери никогда не говорила о своих чувствах, но он точно знал, что она любит его, несмотря ни на что.

— Мне нужна твоя помощь, Гук.

Такое произошло впервые. Гук повернул к ней удивленное лицо. Альбери все еще улыбалась печально и нежно. Такое было совсем уже необычным. Нехорошее предчувствие вдруг возникло у него, несмотря на радость, доставленную этой просьбой.

— Сделаю все, что ты пожелаешь, — с готовностью ответил он.

Он так много делал для нее, что большего она никогда и не просила. Однако преподнесенная новость причинила ему острую боль.

— Изабо умерла!

Голос Альбери надломился. Горло Гука перехватило. Единственный раз за все пятнадцать лет он случайно увидел Изабо, когда однажды углубился в лес в поисках одной из собак, не вернувшейся после схватки с кабаном. Вилланы утверждали, что слышали лай собаки недалеко от места, где он потерял ее следы. А ведь то была одна из лучших его борзых, и ему очень не хотелось оставлять ее на съедение волкам. И тут он услышал женский смех, доносившийся из чащи, куда не могла забрести какая-нибудь бесстыдница. Привязав лошадь к дереву, он с заколотившимся сердцем прокрался меж деревьев. У подножья скалы Гук увидел небольшой естественный бассейн, образованный родниками — вода из него вытекала ручьем, который вливался в речку, несшую живительную влагу на поля долины. В том бассейне купалась Изабо, вместе с ней плескалась в воде смеющаяся девочка с длинными волосами орехового цвета и личиком с такими тонкими, незабываемыми чертами, что Гук был потрясен. Девочка, возможно, семи-восьми лет, удивительно походила на девушку, изнасилованную Франсуа де Шазероном. А вот Изабо выглядела совсем другой: без возраста, с огрубевшим лицом и опавшей грудью. Тело ее отяжелело, видно было, как сказались на ней годы лишений. На берегу их сторожили два мирно лежавших волка. На какое-то время Гук как бы уменьшился в размерах и, затаив дыхание, смотрел, как играют и смеются мать с дочерью. Но опасаясь, что звери учуют его запах, он осторожно удалился. Как же тяжело было на сердце!.. Альбери всегда противилась его желанию увидеть Изабо, даже после смерти бабушки. Изабо отрезала себя от мира, она была убеждена, что никто не знает, что она выжила и родила ребенка от Шазерона.

«Она не знает, что тебе все известно, — серьезно заявила Альбери в день, когда Гук попросил отвести его к ней. — Никогда не нарушай ее запрета. Изабо уже не та, которую ты когда-то знал». Гук не стал спорить. И ни разу он не обмолвился Альбери о подсмотренной сцене счастья, так как в тот день понял, насколько она была права. Изабо не нужны были люди.

И все же его очень огорчила весть о ее смерти, как в течение долгих лет огорчала мысль о том, что она выжила.