Проклятая комната

— Мы не дадимся ему живыми, — твердо произнес он.

Решительно встав, он вынул из ножен длинный кинжал, который выковал сам, уже тогда думая о возможности такой последней минуты в своей жизни.

— Закрой глаза, любовь моя, — прошептал он.

Изабо сомкнула веки, но смерть не пришла. Она открыла глаза, услышав звяканье стали о камень. Бенуа стоял, пошатываясь, со стрелой между лопаток. Изабо вскочила, завыла. Позади Бенуа, в нескольких метрах, улыбался жестокой и довольной улыбкой сеньор замка Воллор. В руках он держал арбалет.

Она перестала причитать, перестала бояться, перестала дышать и жить, хотя сердце упорно продолжало биться, глаза — смотреть, кровь продолжала течь по жилам.

Она перестала быть собой после того, как на ее глазах повесили Бенуа, в котором еще теплилась жизнь. «В назидание всем, — зычно объявил Франсуа де Шазерон. — Нельзя вызывающе вести себя с сеньором. Права сеньора незыблемы. Бенуа подох, нарушив установленный порядок. Он заплатил за все. И это нормально».

Но Изабо не могла с этим смириться. Потому-то она умерла одновременно вместе с возлюбленным. Дыхание ее прервалось вместе с подрагиванием веревки. Нет суда, нет справедливости. Есть только закон сильнейшего. Закон господина. Постыдный закон спеси.

Она уже ничего не помнила: ни приступов гнева Франсуа, ни его развращенности, ни его безумных глаз, ни его рук — то нежных, то грубых — ни его хищных ногтей. Она ничего не ощущала, ничего не слышала. Она умерла, когда потухли глаза Бенуа.

— Вам нужна приманка для оборотня! Так пусть ее накроют монашеской рясой и бросят в лесу близ башен Монгерля!

Гук де ла Фэ с трудом подавил гнев, от которого кровь сильнее застучала в висках. Он только что вошел в комнату, где Франсуа де Шазерон больше часа терзал и насиловал Изабо. Та ни разу не вскрикнула, и Гук посчитал бы ее мертвой, если бы по ее бледным щекам не скатывались молчаливые слезы. Возникло желание унести ее далеко-далеко, оживить, чтобы она стала такой, какой он ее помнил до сегодняшнего дня — веселой и красивой девушкой.

Он опустил голову и промолчал. Неподчинение — это смерть. Он понимал это. Ей бы уснуть навечно. Трудно вообразить, как можно выжить после всего этого.

Подойдя к окровавленному ложу, он взял на руки нагое тело. На вспухшей левой груди Изабо отпечаталась выжженная раскаленным железом печать Шазеронов. Гук воспринял ее как пощечину за свой недостойный поступок, совершенный из трусости. Прикусив губу, чтобы не закричать, он, навсегда пристыженный, вышел из комнаты.

Отдав приказ лучникам, разместившимся на башне, прикончить Изабо, как только волк приблизится к ней, он поспешил в службы замка, где, уткнувшись в подол дородной кухарки, плакала Альбери.

Он осторожно отнял ее — ему удалось убедить девочку, что нужно поскорее уйти отсюда, пока не пришел сеньор и не наделал новых безумств. Когда они уже собрались ехать в аббатство Мутье, он вдруг вспомнил: а как же бабушка? Та Тюрлетюш, к которой Франсуа испытывал неприязнь?

Гук де ла Фэ выругался про себя. Ловко подсадив девочку в седло перед собой, он галопом помчался в Фермули, пока Франсуа де Шазерон высматривал свою жертву с западной башни Монгерля.

Прискакав, он не обнаружил ни малейшего следа старушки. Она словно испарилась. Лишь неоконченное вязание валялось на полу перед очагом. Он было подумал, что его опередил Франсуа де Шазерон, но быстро отказался от этой мысли. Тот был слишком занят наказанием Изабо, чтобы заниматься ее родней.

На его вопросы Альбери отвечала презрительной улыбкой, будто была хранительницей неприкосновенной тайны. Гук де ла Фэ не стал настаивать. Во всяком случае бабушке не угрожала опасность. Он был в этом уверен. Сейчас нужно было спасать сиротку.

Изабо не смогла бы сказать, в какой момент она почувствовала холод. Это случилось вдруг. Ей неожиданно стало больно, очень больно. Она приподняла голову. Среди черных туч, собирающихся пролиться над Овернью, холодно улыбалась полная луна.

Изабо осознала, что лежит ничком в грязи у ручья, за стеной замка. Вспоминались ей лишь жестокие глаза Франсуа, когда он с рычанием насиловал ее. Именно эта боль и привела ее в чувство. В тот же момент зигзаг молнии прочертил грозовое небо, на мгновение высветив отверстие пещеры в склоне горы. И сразу же на ее раны хлынул ливень, словно смывая нанесенные телу оскорбления. Ей еще казалось, что вся она разбита, поломана, что на ней не осталось живого места. Но это уже не имело значения.

В то время как пальцы ее цеплялись за грязную землю, подтаскивая тело к убежищу, одно слово принесло ей облегчение: месть, месть.

Когда послышался дикий вой, Франсуа де Шазерон, которого ливень загнал внутрь башни, выскочил наружу и попытался что-нибудь рассмотреть в темноте, но увидел только деревья, раскачивающиеся под натиском разыгравшегося урагана.

Он вернулся, испытывая радость от удовлетворенной похоти. Завтра же он уедет в Воллор. Он провел рукой по намокшей одежде, и глаза его широко раскрылись от изумления. На ладони среди каштановых волос Изабо, печальных следов его жестокости, выделялись серые волчьи шерстинки.

1

Можно было подумать, что вся темень всосалась в водоворот, сопровождаемый треском, стонами, грохотом воды и ударов. Будто нужно было, чтобы не осталось ничего целого, прочного на этой земле, которую в течение долгих недель поливал дождь.

К вечерней службе ветер усилился, и ночь безмятежно нацепила несколько звездочек на свой плащ. Потом их закрыли тучи, тогда уже ничто не осмелилось препятствовать проявлению гнева Всемогущего.

Волки укрылись в норе, в недоступном месте горы близ Тьера, и ни один молящийся не мог поднять головы от своих четок, вздрагивая всем нутром при каждом ударе грома.

Гроза разразилась в одну из ночей октября 1515 года несколько недель спустя после битвы при Маниньяне, в которой молодой король Франции Франциск I одержал победу над герцогом Миланским.

— Тяните! Да тяните же, черт бы вас побрал! — горячился Гук де ла Фэ.

Поплевав на огрубевшие ладони, он бросился помогать вилланам и лесорубам, изо всех сил тянувшим толстый пеньковый канат, обмотанный вокруг дерева, надеясь сдвинуть с места исполинский ствол. Два десятка местных здоровяков надрывались с самого рассвета, очищая крыши, вспоротые ветками или целыми деревьями. Но этот колосс остался еще от предыдущей бури. Старый многовековой дуб свалился на одну из башен замка Воллор, с оглушительным грохотом безжалостно сметя кровлю и все, что на ней было. Только для того чтобы обрубить все ветви почтенного старца, понадобился целый день, и теперь замок походил на развалины с наискось торчащим из них гигантским колом. И для освобождения строения требовалось выпрямить ствол и оттащить его метров на тридцать.

Гук де ла Фэ выругался и вновь взялся за канат под обеспокоенными взглядами обитателей замка, молящихся о ниспослании сил труженикам в этой неравной борьбе.

— Поддается, мессир, клянусь Богом! — сквозь сжатые зубы прохрипел один из геркулесов, на виске которого набухла голубая пульсирующая вена.

— Тяните! Тяните! — неистовствовал Гук с багровым от напряжения лицом. Глаза его пощипывало от обильного пота.

Медленно, словно мачта судна, освобожденная от снастей, ствол выпрямился.

— Отходите! Отходите! — завопил Гук, когда лесорубы дружно отклоняли дуб от строения.

Они одновременно отпустили канат и их крики смешались с грохотом дерева, обрушившегося на размокшую землю. Гук де ла Фэ вытер потный лоб онемевшей ладонью, ударил по плечу старшего над лесорубами.

— Хорошая работа, Берил, хорошая работа!

— Клянусь Богом, ну и досталось же мне, аж в глотке пересохло, — подмигнул тот, прищелкнув языком.

— Эй, в замке! — весело крикнул Гук. — Пусть принесут вина, да побольше и побыстрее!

Тотчас несколько служанок, приподняв юбки, чтобы не мешали бежать, умчались в замок. А мужчины еще суетились у ствола, освобождая его от канатов, разрубая и откатывая по частям к другим деревьям, наваленным в парке замка.

— Печальное зрелище! — проворчал Берил и сплюнул себе под ноги.

Гук покачал головой.

От всего величия Воллора в это утро осталось лишь само здание с выбитыми стеклами и парк — изуродованный, сплющенный десятками сломанных или вырванных с корнем деревьев. То же самое было и во всем крае. Лес напоминал кучу дров, приготовленных для костра, почти все дома нужно было восстанавливать. А десятки раненых и тела погибших перевезли в чудом уцелевшее аббатство Мутье.

Гук де ла Фэ подошел к пажу, который принес на подносе кубки и кувшины, и не церемонясь поднял кувшин над ртом, струйкой вина освежая пересохшее горло. Затем протянул глиняный сосуд Берилу. Пока тот утолял жажду, Гук отослал остальное вино лесорубам, не перестававшим работать.

— Надо теперь идти докладывать, — вздохнул Гук.

— Я пойду с вами. Вдвоем будет легче, — предложил Берил с вымученной улыбкой.

Гук поблагодарил его веселым подмигиванием. Они были очень давно знакомы и прекрасно изучили дурной характер своего господина. А в это утро настроение его настолько испортилось, что де Шазерон даже не показывался на людях.

— Пойдем, приятель, — бросил Гук, направляясь к уцелевшей части замка.

Франсуа де Шазерон, заложив руки за спину, кружил по единственной комнате с невыбитыми стеклами.

— Перестаньте же скулить, вы выводите меня из себя, — злобно выкрикнул он, в который уже раз поворачиваясь к своей молодой испуганной супруге Антуанетте.

Прошедшей ночью та вообразила, что настал ее последний час, и вместе с горничными, вопившими от страха, забилась под большой стол в главной башне. Ее пронзительные вопли достигали ушей пажей, укрывшихся в подвале, и раздражали супруга, который наперекор разбушевавшейся стихии стоял у окна. Осколками разбитого стекла ему даже поранило лицо, когда дуб свалился на башню.

Антуанетта подняла глаза на мужа, лицо которого покрывали порезы с уже запекшейся кровью, и вместо того чтобы успокоиться, еще сильнее зарыдала. Франсуа почувствовал, как от гнева кровь прилила к голове. Он не выносил женских слез, однако сумел овладеть собой.

— Ведь мы живы и невредимы, Антуанетта. Придите же в себя ради бога! — процедил он. — Что подумают слуги? Уже нет причин для причитаний, уверяю вас!

— Я не плачу, мессир, — всхлипывала Антуанетта, — я стараюсь молиться, о да, я стараюсь… — оправдывалась несчастная, но не смогла удержать новой волны рыданий.

Франсуа подбежал к креслу, в котором она сидела. Вцепившись в подлокотники, он близко наклонился к ней.

— Тогда старайтесь делать это молча! Вы мешаете мне думать!

Уткнув нос в платочек, Антуанетта, чьи глаза были полны слез, кивнула. Конечно, муж прав, но все это было сильнее ее.

В этот момент в комнату вошли Гук де ла Фэ и Берил. Франсуа резко повернулся к ним. Они ожидали взрыва ярости, однако, как ни странно, вид этих мужчин утихомирил его. Твердым шагом он подошел к ним.

— Вы вовремя появились, — только и сказал он. — Следуйте за мной!

Воспользовавшись случаем избавиться от супруги, он, даже не взглянув на нее, вышел из комнаты и направился к своему кабинету. Прево и Берил последовали за ним.

— Понадобится несколько недель, чтобы привести все в порядок, а затем мы займемся ремонтом стен и внутренних помещений, — заключил Берил, только что детально перечисливший повреждения, нанесенные замку.

— Напомню, — добавил Гук, — что все дороги перекрыты и надо помочь остальным. Даже если мы привлечем лучших мастеров, плотников, каменщиков, кровельщиков, боюсь, до зимы нам не управиться.

Хозяин Воллора согласно кивнул. Все это было крайне неприятно, но он не видел другого решения и мог лишь положиться на этих мужчин, пятнадцать лет верой и правдой служивших ему.

Поскольку только Монгерль и аббатство Мутье не пострадали от бури, следовало разместить оставшихся без крова в этих местах. Но ему претило делить с чернью свое жилище. Он обратился к Гуку:

— А что с Тьером? — спросил он.

— Базилика, похоже, в хорошем состоянии, как и церкви Сен-Жан-дю-Пассе и Сен-Жене.

— Прекрасно, прекрасно. Пусть распределят наиболее пострадавших по этим приютам. Заодно они будут там молиться. А я, как и положено, займу с моими людьми Монгерль.

Гук де ла Фэ предугадал такое решение и уже послал к своей жене Альбери гонца с наказом подготовить жилище для сеньора. И все же он невольно вздрогнул.

Вот уже пятнадцать лет, как нога Франсуа де Шазерона не ступала в замок Монгерль, словно он не хотел тревожить тень гнусного прошлого той зимней ночи, когда бросил Изабо на съедение волкам. С наступлением утра не обнаружилось никаких следов девушки. И он, Гук, считая себя ответственным за грехи хозяина, поклялся тогда оберегать Альбери, вплоть до того, что предложил ей выйти за него замуж, дабы уберечь ее от любых похотливых посягательств. Кончилось тем, что он полюбил ее, несмотря на сдержанность Альбери, несмотря на холодный, с металлическим отливом взгляд, которым она постоянно одаривала его после того проклятого дня. Не помнилось, чтобы она хоть раз улыбнулась, за исключением минуты, когда он заявил, что никогда не посягнет на ее ложе. Она ни разу не предложила себя, и он смирился с ролью опекуна, а не мужа. Он лишь опасался, как бы Франсуа не воспользовался своим правом сеньора, но в отличие от старшей сестры в Альбери было нечто дикое, а ее холодные серо-голубые глаза только прибавляли ей хищной дикости. Франсуа де Шазерон благословил их брак, не задавая лишних вопросов. Гук даже спрашивал себя иногда: а помнил ли сеньор, кто такая Альбери?

— Что-то еще, Гук?

Голос сеньора прервал его воспоминания.

— Нет, мессир. С этого вечера все и начнем.

— Хорошо! Поторопитесь!

Откланявшись, Берил и Гук быстро удалились исполнять приказание.

Тем же вечером длинный караван повозок, нагруженных сундуками и кухонной утварью, отбыл из замка Воллор в направлении замка Монгерль. Караван возглавлял Франсуа с супругой, за ними тянулась челядь.

Альбери уколола палец штопальной иглой и в сердцах чуть было не выругалась. Рядом с ней, мягко откинувшись в кресле, погруженная в свои мысли, вышивала Антуанетта де Шазерон. Ни за что на свете молодая женщина не нарушила бы молчания. Альбери не стремилась заводить разговор с владелицей замка, хотя и находила в ней нечто привлекательное и симпатичное. Раз и навсегда она возненавидела все, что касалось Франсуа де Шазерона, но тем не менее все пятнадцать лет добросовестно выполняла свою работу. Она прятала от всех свой смех, для всех у нее было непроницаемое лицо, на котором уничтожающей иронией поблескивали стальные глаза. Этим она защищалась от вожделения мужчин. Впрочем, последние совсем не интересовали ее. Как и ее бабушка, она лучше находила общий язык с волками, нежели с людьми.

— Я жду ребенка.

Альбери не сразу среагировала на вялую, застенчивую интонацию Антуанетты. И только когда та, слегка прокашлявшись, повторила, Альбери подняла голову, а сердце ее учащенно забилось.

— В самом деле? — произнесла она.

— Во всяком случае, я так думаю, — добавила Антуанетта, прикусив губку и уже сожалея о вырвавшемся признании.

Временами Альбери внушала ей необъяснимый страх. Правда, она хорошо заведовала хозяйством замка Монгерль, и нельзя было сказать ничего плохого ни о ее работе, ни об услужливости за ту неделю, что они жили в замке. Антуанетта не раз пыталась пробить стену ее сдержанности, но натыкалась лишь на обычную учтивость, не допускающую сближения. Нечего и говорить, что Альбери всякий раз удалялась, как только Франсуа входил в комнату, где она находилась.

— Наш сеньор, должно быть, очень радуется такой новости, — вежливо предположила Альбери, похолодевшими пальцами воткнув иголку в подушечку.

— Он еще ничего не знает. Он так раздражен этими последними событиями, что я не решаюсь ему сказать.

— Вы осмотрительны.

Тон ее голоса был сухой, очень сухой.

— Вы так считаете?

Что-то паническое набежало на ее чело, и Альбери тотчас пожалела о своих словах. Участливо улыбнувшись, она поспешила исправиться:

— Оба вы пережили бурю, и, может быть, ваши недомогания вызваны переживаниями от вполне понятного волнения. А тут еще заботы о несчастных, оставшихся без крова. По-моему, лучше немного выждать.

Антуанетта какое-то время молча смотрела на нее, потом кивнула. Да, об этом она и не подумала.

— Возможно, вы и правы. Благоразумнее будет подождать, прежде чем утверждать… Мне так хочется подарить ему сына…

Альбери подавила в себе раздражение. Ей неприятно было выслушивать сетования этой женщины. Если произойдет выкидыш, то вина ляжет на ее мужа как расплата за его жестокость, надменность, самодовольство. Ведь на нем висит проклятие, и она мизинцем не пошевельнет, чтобы отвратить его.

Давно уже ее родные ждали дня отмщения за отца, убитого по приказу Франсуа, за разбитую семью, вынужденную жить, таясь от всех.

Альбери с трудом сглотнула слюну — от сдерживаемого гнева сжало горло. Нет, Антуанетта не виновата в произошедшей трагедии, она даже не знает, что случилось пятнадцать лет назад, так как замужем она всего три месяца. А вот муж ее Франсуа не дождется наследника.

Альбери посчитала, что сейчас самое время уйти. Ее уход сойдет за проявление стыдливости. Положив свое шитье на стоящий рядом табурет, она вышла из комнаты — сердце ее и душа были глухи как никогда.

Через мгновение возникло неодолимое желание убежать далеко, очень далеко от этих стен, в которых она задыхалась, от обязанностей экономки при Гуке, от почтительности солдат и местных жителей, на которую ей давали право его имя и титул. Она вынуждена была прижаться спиной к стене, почти вдавиться в нее, после того как закрыла за собой тяжелую дверь. Запрокинув голову, она учащенно дышала. В двадцать шесть лет она уже чувствовала себя старухой, уставшей от жизни.

И тут до нее дошло, что не ярость тому причиной. Просто этой ночью будет полнолуние.