Помоги проекту - поделись книгой:
Обучаясь в юнкерском училище, в минуты тоски по дому Сигизмунд не раз вспоминал картину, которой посвящены страницы в истории европейского искусства. Не забывал рассказ матери, как граф Шувалов привез в страну ряд картин, среди них «Завтрак» Веласкеса, австрийскому посланнику при дворе российского императора, а тот продал ее прадеду Эрлиха. На фронте поручик похвастался однополчанам:
– Любой музей мира был бы безмерно счастлив обладать нашим Веласкесом.
Офицеры потягивали трофейный шнапс. По безразличным лицам собутыльников стало видно, что имя Веласкеса никому ничего не сказало, и Эрлих добавил:
– Перед войной господа из Лувра предлагали за картину десять миллионов франков.
За столом не поверили.
– Целое состояние за какую-то картину? Полнейшая чушь.
Эрлих ответил:
– Маман прекрасно знала, как дорожают от года в год, даже со дня на день известные произведения живописи, и заявила покупателям, что принадлежащий ей шедевр дороже любых денег.
Вокруг поручика рассмеялись:
– Прости, но твоя драгоценная мамаша, мягко говоря, полнейшая дура.
Эрлих полез в драку, друзья поспешили увести его на свежий воздух, где Сигизмунд протрезвел, пришел к неутешительному выводу: «Однополчане во многом правы, напрасно маман была излишне гордой, несговорчивой. Французы заплатили бы любую запрашиваемую цену, что помогло бы выкупить заложенные драгоценности, оплатить долги, полученную в банке ссуду, отремонтировать имение».
Мысленно переводил франки в рубли, мечтал, как и где потратит их. Однажды приснилось, что Веласкес пропал, похищен. Проснулся в холодном поту. Не сразу осознал, что все было, к счастью, лишь сном, стал ругать мать за жизнь в нереальном мире…
«Продай она в свое время Веласкеса, и я бы не кормил на фронте вшей, не подставлял голову под пули, не глотал немецкий газ, безбедно, ни в чем не нуждаясь, жил бы в нейтральной Швейцарии на берегу лазурного озера. Веласкеса удалось тогда сохранить, но теперь легко потерять, как потеряли прежнюю власть, простились с самодержавием…»
Он не боялся, что за оставление службы его посчитают предателем, забывшим о данной присяге, долге, чести русского офицера защищать родное Отечество. Для Эрлиха главным был и оставался Веласкес.
Стоящая за спиной мать спросила:
– Считаешь, что могут прийти за Веласкесом?
Эрлих, не задумываясь, ответил:
– За иным к нам незачем приходить. Во время бунтов грабежи – обычное явление. Существует опись частных коллекций, там указан и наш адрес. Явятся не только грабить, а и убивать, чтобы не оставить свидетелей.
– Веласкес единственное, что осталось от моего приданого!
Эрлих скривил рот.
– Достаточно наслышан об этом. Новая власть захочет прибрать чужое добро, обычный бандитизм назовет реквизицией. Стоит людям с мандатами новоиспеченной власти прознать о местонахождении Веласкеса, как поспешат явиться. Кстати, уже почти подчистую разграблен Зимний с его собранием художественных сокровищ, начиная с археологических находок, мумий египетских фараонов в саркофагах и кончая полотнами Леонардо да Винчи. Мало того что из Зимнего унесли все ценное, дворец разрушен вставшей у Большой Невки «Авророй». От снарядов пострадали Дворцовая площадь, Мариинский дворец – корабельные пушки способны снести с лица земли пол-Петрограда.
Услышанное повергло мать в ужас.
– Стану молить Всевышнего, чтобы беды обошли нас стороной.
Эрлих напрягся – за окном послышалось тарахтение мотора. Чуть отогнул штору и увидел проходящий мимо особняка отряд моряков, проезжающий броневик. Балтийцы спешили в Смольный, в институт благородных девиц, собор которого дымчато-голубыми куполами смотрел в холодное небо.
– Надолго приехал? – спросила мать. – После всего, что произошло в столице, боюсь оставаться одной. Если случится страшное – служанка с Акимычем не смогут ни в чем помочь.
Эрлих задернул штору и стал расстегивать пуговицы на мундире.
Во всех окнах Смольного горели огни, отчего здание с колоннадой походило на корабль. Часовой, как мог, осаждал рвущихся в здание.
– Не дави, имейте сознательность! Это прежде любого пускали, теперь приказ: без пропуска ни-ни!
В сводчатых коридорах было не протолкнуться. Матрос Николай Магура с крутым разворотом плеч пристроился у подоконника, смотрел на снующие во дворе машины. К нему подошел смолящий самокрутку красногвардеец: – Привет морскому волку. Чего скучаешь? Иль на мель сел? Магура ответил: – Оставлен при комиссариате. – Это при каком? Тут их много. Магура кивнул на дверь с приколотым листком.
Комиссариат ОХЦ
Понимая, что «ОХЦ» собеседнику ничего не говорит, расшифровал буквы:
– Комиссариат по охране художественных ценностей.
– Понятно, – недоуменный взгляд рабочего говорил, что услышанное ничего не объяснило.
Магура вернулся в комиссариат, где в трубку телефонного аппарата надрывался Ятманов:
– Говоришь, препятствуют выполнению приказа? А ты там на что? Не паникуй и без крика растолкуй, что и как. Забудь про анархистские замашки. Убеждения и только убеждения! Поаккуратнее с гобеленами, они восемнадцатого века и старше. Сверь все по списку, запротоколируй, дай расписаться в обязательстве содержать экспонаты в полной неприкосновенности, иначе ответят по всей строгости революционного закона… Знаю, что в музее полно вещей, работы не на одну ночь и день, но помощи не жди – некого присылать, справляйся со всем сам!
Лицо Ятманова было серым от недосыпания. Повесив трубку и покрутив ручку – дав отбой, комиссар обернулся к Магуре:
– Форменный устроили саботаж, вроде того, что был в банке. Не желают музейщики подчиняться, не признают нашу власть. Вначале не пускали на порог, не давали ключей, затем стали мешать проведению инвентаризации. Упустим момент, зазеваемся и от музеев останется пшик, разворуют или, что еще хуже, увезут из страны, ищи-свищи потом народное достояние, доказывай с пеной у рта, что это принадлежит России. Не впервые встречаем противоборство, ставили палки в колеса и хранители частных коллекций, – комиссар устало опустился на стул с висящими на спинке кобурой с маузером и кожанкой. – Знаю, что снова будешь просить отпустить на дредноут, но не трать понапрасну силы и время. Ты нужен здесь. Думаешь, если взяли без людских потерь Зимний, отправили министров в Петропавловку и революции конец? Плохо думаешь. Впереди дел невпроворот. Контра с Керенским неспроста притихли, чего-то замышляют, собираются с силами, чтоб ударить нам в спину. Поступило известие, что в Царском Селе идет переформирование, подготовка к наступлению на Питер 17-го армейского корпуса небезызвестного атамана Краснова, который сколачивает казачьи отряды, называет нас христопродавцами, кому место в аду. В самом городе работники разных учреждений, банков устроили форменный саботаж, заперли сейфы, забрали ключи, спрятали важные документы и разошлись по домам. Не отстают и хозяева магазинов – навесили на двери пудовые замки и прекратили торговлю, желая, чтоб жители взвыли, обвинили одних нас. Зашевелилась контра. Час назад на Литейном разоружили красногвардейский патруль, хорошо, что лишь отобрали винтовки и не пристрелили. У Смольного задержали подозрительного с браунингом на взводе, без зазрения совести врал, будто револьвер имеет лишь для самозащиты. Охраняем оружейные склады, то же самое сделали с хранилищами спиртного – не уследим, и народ перепьется. Действуем, к сожалению, разобщенно, необходимо сконцентрировать силы, создать специальный комиссариат по борьбе с погромщиками, бандитами, всякими контриками. – Ятманов провел ладонью по лицу, точно смахивал усталость. – Так что рано тебе возвращаться на свою «Святую Анну» и на берегу дел невпроворот, первое – сохранение художественных ценностей. Пойдешь к большому специалисту в искусстве, он до тонкости разбирается в картинах, скульптурах, нам с тобой не чета. Доставишь культурненько.
Магура взял листок с адресом, надел бескозырку.
– Есть, культурненько.
В камине потрескивали дрова, отсветы пламени гуляли по стенам гостиной, лицам Эрлиха и матери, которая продолжала жаловаться:
– Стало пошаливать сердце, пропал сон – разве уснешь, когда за окнами поют или стреляют? Отключают свет, закрылись продуктовые лавки, в дом то и дело рвутся с требованием дать водку. Когда Акимыч принес весть о перевороте кайзеровскими агентами, захвате Зимнего, аресте правительства, я окончательно потеряла покой. Вспомнила бунты Разина, Пугачева, революцию во Франции, когда лились реки крови, вешали на каждом суку. Твой отец не без оснований считал самым страшным разгул анархии, которая способна поднять страну на дыбы, ввергнуть в пучину. Доживи отец до нынешнего времени, сошел бы с ума. Что касается Веласкеса… Эрлих резко перебил:
– Успокойтесь, завтра картина вместе со мной покинет город, а с ним погибшую империю, будет в полной безопасности в Швеции или Швейцарии, откуда два шага до Парижа. Кстати, не могу понять, отчего отклонили предложение французов? За полотно предлагали весьма приличную сумму в конвертируемой валюте. Соверши сделку, сейчас имели бы довольно много франков в зарубежном банке, вклад рос бы из месяца в месяц, лишь на одни проценты могли жить безбедно, ни в чем себе не отказывать. Вы оказались недальновидны, не послушались покупателей. Не снимаю вину и с себя, что не напомнил о наступлении тяжелейших времен с обесцениванием всего, кроме твердой валюты и подобного Веласкесу антиквариата.
– Ты прекрасно осведомлен, как мне дорог испанец, точнее, творение, вышедшее из его рук. Готова на любые лишения, лишь бы сохранить шедевр.
Мать еще что-то говорила, убеждала, но Эрлих не слушал, занятый вытаскиванием из рамы холста, скоб из подрамника. Мать продолжала:
– Следом за французами пришли из британского посольства от сэра Бьюкенена*. Не знаю, как сей дипломат проведал, где хранится «Завтрак». Господа были весьма учтивы, предлагали любую сумму, не сводили глаз с картины, не скрывали восторга. Один заявил, что «Завтраку» место в крупнейшей мировой галерее, а не в квартире, где великое полотно могут лицезреть только хозяева. – И вы вновь ответили отказом, – напомнил Сигизмунд.
– Да, и ничуть об этом не жалею. Гости пугали надвигающимися беспорядками, равносильными если не всемирному потопу, то вандализму, который неизбежен при любой насильственной смене власти. Просили если не продать полотно, то по крайней мере передать на временное хранение, обещая щедро оплатить за право выставить в своем музее, когда же хаос в России прекратится, вернуть в целости и сохранности. Между прочим, англичане давали несравненно больше французов.
– Они оставили номер телефона? Посольство по-прежнему на Дворцовой?
Мать не успела ответить, как по квартире прошелся сквозняк, зашевеливший шторы. Эрлих отложил свернутый в трубку холст, поспешил на кухню, где на подоконнике у открытой форточки стояла худенькая девочка в заштопанных чулках, с хвостиком волос на затылке.
– Немедленно закрой! – приказал Эрлих.
– Напустишь холод – не протопить квартиру! – грозно добавила хозяйка.
Девочка отпрянула от окна, с поспешностью захлопнула форточку, спрыгнула на пол.
– Намочи белье! Завтра стирка, – напомнила баронесса и объяснила сыну: – Это новая служанка, взяла в твое отсутствие, иначе бы не справилась с хозяйством. К тому же одной жутко оставаться.
Старушка в чепце, свалившейся с плеч шали бегала по тесно заставленной книжными шкафами комнате, заламывала руки.
– Не думай спорить, Вольдемар! Прекрасно знаешь, что меня невозможно переспорить, я всегда права! Лучше полоскай горло. Или желаешь слечь с высокой температурой, получить осложнение, а меня вогнать в могилу? При простуде необходим постельный режим. Кашлял целый день и всю ночь, мешая мне уснуть! В твои годы при хрупком здоровье с простудой шутки плохи! Муж, в мешковато сидящем сюртуке робко успокаивал:
– Верунчик, войди в положение, ты всегда была на зависть мудрой, дальновидной. Пойми, я вновь стал нужен, даже необходим, как изволил выразиться гость. Безмерно счастлив, что про меня вспомнили, призывают принять участие в экспертизе, мою скромную персону возвращают к горячо любимой деятельности на благо его величества искусства. Что касается позднего времени, то с сопровожатым вернут к тебе.
Старушка перебила:
– Не желаю ничего слушать! Не спорь, меня не переспоришь! Прекрати пререкаться и марш в постель! Обойдутся без Лапина, как прекрасно обходились после отправки в отставку с нищенским пенсионом. Вспомни, как директор твоего разлюбезного Эрмитажа граф Лунц вышвырнул за дверь, вместе с обер-церемониймейстером Толстым наплевал на твою многолетнюю службу, научные изыскания, поиски и находки утерянных шедевров, помощь в их реставрации. Изволь лечь в постель, накрыться одеялом, положить в ноги грелку! – Старушка приблизилась к переминающемуся с ноги на ногу Магуре: – О какой консультации может идти речь, когда музеи закрыты, на дворе ужасная погода, а супруг почти при смерти? Ко всем хворям у Вольдемара подагра, в нем еле теплится жизнь. Как можно тащить больного черт знает куда да еще ночью? Имейте совесть и сострадание к человеку преклонных лет, годящемуся вам если не в деды, то в отцы!
Старушка говорила, как заведенная, и Магура понял, что заставить ее умолкнуть, тем более увести супруга, не удастся.
«Способна кричать до утра, а время поджимает. Легче разоружить роту юнкеров, справиться с тремя налетчиками, нежели проводить работника музея в Смольный».
Лапин сделал к жене несмелый шаг.
– Верунчик, умоляю успокоиться. Ты же слышала, что необходима моя помощь как специалиста по западноевропейскому искусству минувших веков. Как-никак я единственный не только в столице, а и во всей стране, кто досконально разбирается в искусстве Италии, Франции, Испании, других стран, не раз приглашался для экспертиз новых поступлений в музеи.
– Это точно, знаниями богаты, – подтвердил Магура.
Вольдемар Лапин поднял дрожащую руку с оттопыренным указательным пальцем, привстал на цыпочки.
– Слышала? Я нужен, притом позарез и сейчас. Проведу консультацию и тотчас вернусь, беспрекословно выполню все необходимые процедуры. Кашель, к счастью, прошел, температура нормальная…
Он не успел договорить, жена резко перебила, загнала мужа в угол.
– Помолчи, береги горло, тебе вредно разговаривать! Может начаться бронхит, он перейдет в воспаление легких, от которого два шага до кладбища! Эти революции окончательно сведут с ума! Людям давно не до твоего искусства, для них главное – демонстрации, митинги, манифестации! Требуют мира, а сами взялись за оружие! Какая может быть консультация, когда на улицах стреляют? Чем напрасно спорить, пытаться меня разжалобить, давить на сознательность, полоскай рот и пей молоко с содой!
Лапин горестно вздохнул, вышел из угла к матросу.
– Не знаю, как вас называть – господин или товарищ, но она, – Лапин кивнул на жену, – ни за что не отпустит, ляжет на пороге, не даст через себя переступить. За годы супружества я достаточно хорошо изучил ее характер. Если не потеряли желание увести меня, то арестуйте.
Просьба удивила матроса.
– Не было такого приказа.
– А вы без приказа, иначе она, – искусствовед кивнул в сторону жены, – встанет стеной, которую ничем не прошибить, настоит на своем, как уже бывало не раз. Нам ее не переубедить. Ничего не остается, как увести под конвоем.
Магура понял, что старик во многом прав и, вытянув из деревянной кобуры маузер, щелкнул курком.
– Одевайтесь и потопали!
Старушка плюхнулась в кресло.
– Верунчик, я вынужден подчиниться силе, – Лапин чмокнул жену в щеку, замотал шею шарфом, влез в пальто, нахлобучил на голову шляпу. Спускаясь по крутой лестнице, он продолжал разговор: – Прежде довольно часто привлекали к оценке полотен, скульптур. Безошибочно определял возраст произведений, их авторство, легко отличал фальшивку от оригинала. Не хвастаясь, скажу, что до ухода со службы справедливо считался лучшим специалистом. До войны с Германией удостоился поездки в Древний Рим, где быстро обнаружил ряд подделок, доказал, что оригиналы находятся в других галереях, за что наградили большой медалью Академии…
На улице Лапин направился к остановке, забыв, что в позднее время трамваи не ходят.
– Нам в другую сторону, – поправил Магура.
– Но Императорская картинная галерея, как и Русский музей, именно там, куда направляюсь.
– Нам в Смольный, – уточнил матрос.
Лапин замер, точно одеревенел. О том, что Смольный институт занят несколькими партиями, искусствовед был достаточно наслышан, к тому же кадетский листок «Русь» называл членов РСДРП(б) германскими шпионами, продавшими Россию за тридцать сребреников, открывшими врагам фронт, зовущими к бунту, который приведет к страшным бедам, разрушениям, смерти ни в чем не повинных. У Лапина не было оснований не верить газетам. Из печати и разговоров услышал прежде незнакомые слова «Советы, комиссары, ревком», имена Ульянова-Ленина, Троцкого, Зиновьева, Рыкова, других лидеров большевиков. Законопослушный искусствовед считал императора отцом Отечества, царскую власть незыблемой, дарованной Богом. Когда стало известно об отречении Николая II, отправке его с семьей в сибирскую ссылку, решил, что наступил конец России, надеяться больше не на что и не на кого.
– Простите, я кажется ослышался. Вы изволили назвать Смольный? – заикаясь, спросил Лапин. – Извините, вы большевик?
– Точно так, – подтвердил матрос.
– Но я, но вы… Никак не предполагал… Сказали, что нужна консультация, но не уточнили кому. Прошу покорнейше извинить, но у меня действительно простуда, тяжелый кашель, в груди хрипы, в боку колет, необходим постельный режим…
Магура всмотрелся в упавшего духом старика, успокоил:
– У нас полечим. Напоим горячим молоком с содой, и всю хворь как рукой снимет.
Лапин втянул голову в плечи, глубже спрятал в карманы пальто руки и побрел по безлюдной улице, ругая себя за то, что не внял супруге, пошел против ее воли.
До Смольного они не проронили ни слова. Лапин понуро шел впереди, Магура за ним, точно искусствовед мог улизнуть, пришлось бы догонять, ловить. Заговорил Лапин лишь в комиссариате.
– Глубоко сожалею, но произошло досадное недоразумение. Ваш покорнейший слуга очень далек от политики, всегда держался от нее подальше, ни во что не вмешивался, не вступал в споры, жил по закону: моя хата с краю. Так что совершенно напрасно соизволили поднять с постели тяжелобольного, вывели в окутанную беспросветной мглой улицу, где легко сломать ногу, получить на ветру воспаление легких. Прошу, нет, требую…
Ятманов подошел к доставленному.
– Товарищ Лапин Вольдемар Лазаревич?
– Не ошиблись, – искусствовед демонстративно смотрел мимо комиссара.
– Можете снять пальто, – предложил Ятманов. – Сквозняков тут нет, температура комнатная, так что здоровью ничего не угрожает. Что касается недомогания, то среди народных комиссаров имеются квалифицированные, дипломированные врачи, которые окажут помощь. Лично я фельдшер. Глядя на ваш бодрый вид, не скажешь, что больны, – не спрашивая согласия, Ятманов взял руку Лапина, достал карманные часы, проверил пульс. – Наполнение хорошее.
Лапин засмущался:
– Не стоит беспокоиться, благодарю за внимание.
Поделиться книгой: