Помоги проекту - поделись книгой:
– Не повредят горячий чай и аспирин. – Ятманов выглянул в коридор, распорядился принести кипяток. – Разрешите представиться:
уполномоченный ревкома по делам искусства, руковожу комиссариатом. С товарищем Магурой уже знакомы, других наших сотрудников представлю позже, – комиссар имел в виду спящих в углу на разостланной шинели девушку и солдата в мятой, застиранной до бела гимнастерке, галифе, ботинках с обмотками. Девушка по-детски шевелила пухлыми губами, солдат похрапывал.
Ятманов продолжал:
– Время, сами знаете, чрезвычайное и события также чрезвычайные. После свержения старой власти, отправки в отставку Временного правительства зашевелились, подняли головы, вышли из нор деклассированные элементы, всякие бандитские группировки, погромщики, жулье. Каждый весьма опасен не только для жителей столицы, других городов и весей, но и культурного наследия. Нельзя допустить, чтобы во время налаживания работы транспорта, банков, противоборства с контрреволюцией из музеев и частных коллекций безвозвратно пропали ценнейшие произведения искусств. К примеру, вчера на вокзале задержали человека с гобеленами XVI века, двумя полотнами картин, которые вырезали из рам, обмотали ими тело, чтобы таким образом вывезти за рубеж. Буквально час назад обворовали квартиру доцента университета, унесли столовый сервиз на двадцать четыре персоны, гравюры, не считая наличных денег. Подожгли ювелирный салон. Нападают ясным днем прямо на улицах – отбирают с применением оружия дорогие кольца, колье. Настала пора начинать бескомпромиссный бой со всеми, кто зарится на чужое, в первую очередь на народное достояние. Скажем, собрание непосредственного участника убийства Распутина графа Юсупова, в чьем дворце немало картин, скульптур, изделий известного ювелира Фаберже – все следует сберечь, а чтобы не ошибиться, что спасать, необходимы опытные люди. Вы, как никто другой, осведомлены о картинах, бронзе, скульптурах. – Ятманов взял со стола листок. – Скажем, картина «Завтрак» кисти художника Веласкеса. Расскажите поподробнее.
Лапин приосанился, простился со страхом и обидой.
– Если приказываете…
Комиссар поправил:
– Просим.
Лапин расстегнул пальто, снял шляпу, поискал, куда бы ее положить и оставил в руке.
– Извольте, если это интересно. Названное полотно принадлежит кисти несравненного испанского живописца, портретиста XVII века Родригеса де Сильва Веласкеса. Первую четверть века работал в Севилье, писал сцены из народной жизни – по-испански «бодегонес», в том числе – «Завтрак». Несмотря на молодость автора, полотно отличается сложной композицией, художник сумел проникнуть в характеры изображенных персонажей. Ему присущи чувство гармонии, тонкость и насыщенность колорита. Вначале написал большое полотно, затем повторил его в малом, сложным путем попавшим в нашу страну. Еще Поль Гоген назвал кисть Веласкеса…
Ятманов понял, что искусствовед сел на любимого конька, может долго рассказывать, и перебил:
– Что изображено на картине?
– Пересказывать живопись, как и музыку, бесполезно. Художник изобразил трех испанцев за столом с яствами в таверне. У старика тщательно выписаны мудрые глаза, выразительные лица и у двух других. В красках, освещении присутствуют сдержанность, лаконизм. С годами картина поменяла несколько стран и хозяев.
Ятманов поблагодарил и разбудил красногвардейцев, которые со сна стали тереть глаза.
– Магуру представлять не буду, а это Надя Шапоренко и Иван Никитин, в комиссариате с первого дня его организации. Маловато нас, но каждый стоит троих – я не о себе, а о товарищах. Есть установка незамедлительно взять под охрану «Завтрак», получить от хозяев обязательство сохранить картину. Просим помочь не совершить ошибок, чтобы не принять подделку за оригинал – работаем пока точно на ощупь, делаем первые шаги, оступаемся. Как справитесь с делом, товарищи сразу проводят домой.
– Но я… но мне… – замялся Лапин.
Комиссар успокоил:
– Работы на час, от силы на два.
Лапин пошевелил губами, собрал на лбу морщины, подумал, что грешно не воспользоваться представившейся возможностью хотя бы временно вернуться к любимой деятельности, по которой успел изрядно соскучиться.
– Я готов, весь в вашем распоряжении.
С излишней поспешностью, словно комиссар мог передумать, застегнул пальто на все пуговицы, нахлобучил на голову шляпу, замотал шею шарфом.
Шквальный ветер с Балтики гнал по небу рваные тучи, вспенивал в каналах воду, на крыши домов, мостовую ложился снег и тут же таял.
Лапин чувствовал себя словно на кафедре перед внемлющей аудиторией и продолжал просвещать троих, с кем свела судьба, приходилось бодрствовать:
– Наиболее значимая в столице коллекция произведений искусств собрана за многие годы в Императорской галерее, начало которой положила вполне образованная Екатерина II. Следуя версальской моде, желая перещеголять других королей, ошеломить зарубежных гостей, императрица выделяла колоссальные суммы для закупки ценных картин, скульптур, бронзы. Кстати, Эрмитаж, творение архитекторов Растрелли, Кваренги, был предназначен изначально не для проведения балов, великосветских приемов, а именно для выставок. Слово «Эрмитаж» означает «пустынное убежище», что не соответствует истине – все знают, как много хранится в стенах дворцового ансамбля. По приказу первой дамы Российской империи послы приобретали где только могли наиболее значимое, позже коллекцию пополняли другие цари, музей богател на зависть монархам Европы… Солдат Никитин перебил:
– Заслушался, складно рассказываете. Имею интерес: сколько стоит картина, за которой идем?
Лапин опешил: «Боже, он ничего не понял! Считал, что имею дело с более-менее культурными, а для них имена Веласкеса, Репина, Крамского пустой звук!»
– К вашему сведению, милостивый государь, истинное искусство не поддается оценке в рублях. Творения великих живописцев – дороже золота!
Магура собрался приструнить обидевшего искусствоведа Никитина, но в разговор вступила Надя Шапоренко:
– Не знала, что все меряешь рублем. Про другое спросил бы – к чему революции этот самый Веласкес, будто других дел нет. Нынче чуть ли не за каждым углом контрики, готовы задушить на корню Советы, всадить нож в спину, а нас ни свет ни заря посылают спасать какую-то картину! Кому она нужна?
Лапин не мог простить подобное утверждение, вытянул из воротника голову:
– Глубоко ошибаетесь, барышня! Веласкес с мировой культурой необходим, чтобы человечество не скатилось до питекантропов, не взяло дубинки и не пошло с ними на мамонтов! Веласкес будет нужен и вашим детям с внуками. Когда в назначенный Всевышним срок закончим свое земное существование, Веласкес продолжит радовать потомков, делать их мудрее, честнее, благороднее. Замечу, что хотя Веласкес был придворным живописцем, его творчество близко демократической Испании, он изобразил не придворную знать, а простых жителей Пиренейского полуострова, ремесленников!
Доводы не убедили Надю.
– У революции дел невпроворот, а нас погнали за картиной, будто ничего нет важней.
Магура решил прекратить пререкания, поставить точку в разговоре:
– Со всякими контриками само собой будем бороться. Что до искусства, то после полной победы революции, упрочения Советов поведешь детишек в музей. Так и так, скажешь, любуйтесь картинами, которые прежде радовали одних буржуев. Трудовой народ, кого держали за рабов, завоевал полное право стать культурным, образованным.
Матрос, как умел, убеждал девушку и думал, что напрасно ее включили в патруль, во-первых, малолетка, нет и семнадцати, во-вторых, революция – сугубо мужское дело.
Ветер кружил под ногами обрывки газет, листовок. Не горел ни один фонарь, окна домов плотно закрывали ставни, шторы, сквозь которые не проникал свет. Питер, казалось, обезлюдел, лишь четверо шагали по мостовой. Магура достал полученный у комиссара листок, сверил указанный адрес с табличкой на углу улицы.
– Где-то рядом Преображенская, жаль, спросить некого.
– Спросите меня, – предложил Лапин. – Приду на помощь с радостью. Горжусь званием коренного петербуржца, в городе выросли родители, деды и бабки. За прожитые годы изучил все районы, даже проходные дворы. Нужная вам Преображенская в следующем квартале.
– И я по рождению тутошний, но спроси, где какая улица с домом, не отвечу, – признался Никитин. – Как появился на божий свет, сразу увезли в деревню под Псков, там на ноги встал, оттуда в армию забрили, еще… – на полуслове солдат осекся. Сорвал с плеча винтовку, передернул затвор: – Вылазь, да живо, не то схлопочешь пулю! У меня стрельнуть не задержится, мигом отправлю к праотцам!
Дуло трехлинейки уперлось в стиральную доску, за которой у стены сидела на корточках девчушка лет десяти.
– Тю! – присвистнул Никитин. – Думал, контра хоронится, а это пигалица.
Шапоренко помогла девочке встать.
– Чья будешь?
Девочка не ожидала ничего доброго от незнакомцев, испуганно смотрела на винтовку.
– В услужении состою, барыне по хозяйству помогаю. Нас четверо, я, мамка и двое братишек, только они не помощники хлеб зарабатывать, еще пузыри пускают…
– А где отец?
– С войны не возвернулся, в Румынии похоронили.
– Чего тут ночью делала?
– Барыня наказала утром постирушку устроить, а доски-то нет, пришлось за ней к знакомым бежать. Хозяйка сильно строгая, чуть что не по ней, сразу серчает. Сейчас, поди, ругает, что запозднилась.
Никитин взял стиральную доску, улыбнулся в усы.
– Меня в деревне такая же ждет, собирался проведать, да революция удержала, – обернувшись к маленькой кухарке, спросил: – Как кличут?
– Катюхой.
– Где проживаешь?
– Рядышком, – девочка забрала доску и стремглав бросилась за угол.
Командир патруля всмотрелся в жестяную табличку с названием улицы, номером дома.
– А нам с Катюхой по пути было.
Баронесса отпрянула от окна.
– У дома военные, с ними штатский! Дай-то Бог, чтоб прошли мимо своим путем. Напрасно не внял просьбе, не покинул город.
– Вас беспокоит не моя безопасность, а сохранение Веласкеса, – уточнил Эрлих.
– Как можешь подобное думать? Да, волнует и судьба картины. Где гарантия, что сейчас или спустя час, день не взломают дверь, чтобы забрать картину, если получат отказ, станут пытать, даже убьют? Не желаю завершать жизнь мученической смертью!
– Вам вредно волноваться.
– Не могу, как ты, оставаться спокойной. Как можно не волноваться, когда угрожает опасность? Прекрасно знаешь из всемирной истории, что восставшая чернь сотворяет с привилегированным классом. Солдатня люто ненавидит «золотопогонников», винит, что гнали под пули, унижали, и готова смести со своего пути!
– Для волнений не вижу причин. Утром ни меня, ни Веласкеса не будет в доме и в столице.
– Ты снял холст, чтобы…
– Без рамы, подрамника картину можно свернуть трубкой, спрятать под одеждой, на дно чемодана. Когда окажусь в Европе, постараюсь как можно скорее вывезти вас из Питера.
Сигизмунд не пожелал матери спокойной ночи и прошел в отцовский кабинет. Уселся в кожаное кресло, вытянул ноги.
«Маман справедливо беспокоится за картину. Деклассированные элементы, которых немало в столице, действительно могут прийти, если не за Веласкесом, о котором не имеют понятия, то за столовым серебром, стенными часами, прочим, что приглянется, и заодно заберут картину. Так стоит ли ждать утра, не лучше ли поспешить на вокзал? Удачно, что запасся новыми документами, иначе кадрового офицера сразу пустят в расход, учителя из провинции не тронут, даже не обыщут… Наплевать, что однополчане посчитают дезертиром. Не я первый, кто покинул фронт, нарушил присягу, данную новому, названному Временным, правительству[6]. Неужели правда, что все его члены арестованы или убиты? По всей вероятности, это так, иначе в городе шли бы уличные бои. Без сомнения, в столице немало тех, кто готов вступить в противоборство с восставшими».
Эрлих пододвинул к себе массивную пепельницу, достал отцовский портсигар с монограммой «Р. Э.», выудил папиросу с длинным мундштуком, прикурил от горящей свечи.
«Бегство с фронта было вынужденным, иначе поступить не мог, следовало подумать о будущем семьи, ее благосостоянии, которое зависит от Веласкеса… Продавать не поспешу, отдам полотно на хранение в один из швейцарских банков, где оно будет в полной сохранности. Когда с восстанием покончат, жизнь в России войдет в привычную колею, вернусь в страну. Пока поживу в Берне или Париже…»
Как мог, оправдал себя, что покидает страну без матери, оставляет ее в городе, ставшем почти фронтовым, где неизвестно, что будет завтра.
«Уеду ненадолго, как обещал. Маман ничего не угрожает, единицы знают о ее баронетстве. Дама в летах, вдова, бриллианты давно проданы. Что касается собственности в виде особняка, то он почти потерян. Первый этаж заселили потерявший ногу офицер и оставшаяся без крыши над головой после пожара учительница с дочерью. Мне оставаться, чтоб охранять маман, чревато последствиями: сына генерала, офицера без лишних разговоров поднимут на штыки».
Проведенные в дороге ночи дали о себе знать, Эрлих уронил на письменный стол голову, бессильно опустил руки.
Первому терпение изменило Никитину. Солдат шагнул к подъезду с козырьком, нажал кнопку звонка, потом несколько раз ударил кулаком в дверь. – Поглядим, что за сны буржуазии снятся. За дверью робко спросили: – Кого надобно? Магура потребовал: – Открывайте! – Не велено-с. Строго наказано никого не пущать, особливо ночью. – Открывай, не то шарахну «лимонкой»! – пригрозил Никитин.
Магура осуждающе покачал головой, дескать, негоже пугать, и сам постучал с такой силой, что швейцар, опасаясь, что рухнет дверь, поспешил отворить.
– Охранять поставили, чтоб посторонних ни-ни…
Никитину не понравилась ливрея старика.
– Не министр ли будешь? У тех тоже мундиры обшиты позументом и бороды чисто архиерейские, – увидев в трясущихся руках старика ружье-берданку, попросил: – Убери, не то от страха стрельнешь.
– Ружье не заряжено, – признался старик. – Держу для острастки.
– Случается, что и незаряженное стреляет. Веди к хозяевам.
– Спят барыня, не берусь беспокоить…
Магура отстранил швейцара.
– Кто кроме хозяйки проживает?
– Жильцы, летом по ордерам заселили, – желая услужить вооруженным людям, залепетал старик. – В полуподвале учительница с дитем малым как вдова погибшего на войне, дальше отставной унтер в годах со своей старухой и рядом работник кладбища. Последних двух в доме нет, унтер с супругой уехали в Торжок, а кладбищенский – среди крестов и могил.
– Веди к учительнице, – потребовал матрос.
Лапин попробовал остановить:
– Стоит ли беспокоить в столь позднее время, нарушать сон ребенка?
Ответа искусствовед не дождался – ведомые швейцаром трое одолели несколько ступенек в полуподвал, на стук в дверь вышла женщина с испуганно бегающими глазами.
– Учительница?
– Да, преподаю в рабочей школе на Выборгской русский язык и родную литературу.
Из тесной прихожей патруль прошел в сводчатую комнату, где в кроватке с сеткой спала девочка, с обрамленного черным крепом портрета на стене смотрел мужчина в военной форме.
Магура первым понял, что заглянули в квартиру напрасно. Собрался извиниться за вторжение, причиненное беспокойство и увидел, что Шапоренко заинтересовала обложка книги. На гравюре был изображен Демон, распластавший крылья над гребнем гор.
– А книга, по всему, буржуйская! – Надя недобро покосилась на учительницу, и та не выдержала:
– Как вам не совестно обзывать Лермонтова? Его царь сослал на Кавказ под пули горцев, и там подло убили на дуэли!
Поделиться книгой: