Птичье гнездо

Р: Я надеюсь, мы сможем это изменить. Только вы должны мне помочь.

Б: Я сделаю все, что попросите.

Р: Замечательно. А теперь мне необходимо как можно больше узнать о смерти вашей матери.

Б: Она была очень добра ко всем, даже к тете Морген.

Р: Вы тогда жили с тетей?

Б: Да-да, я давно с ней живу, с тех пор, как умер мой отец.

Р: А когда это случилось?

Б: Мне было около двух лет. Я плохо его помню.

Р: Вы были рядом с матерью, когда она умерла?

Б: Я? Меня к ней не подпускали. Меня всегда прячут.

Р: Бет, милая, успокойтесь. Если это вас расстраивает, мы можем поговорить о чем-то другом.

Б: Нет, я помогу вам чем только смогу. Не хочу, чтобы вы плохо обо мне думали.

Р: Ну что вы, ни в коем случае. Тогда не могли бы вы рассказать, что именно вы делали после смерти матери?

Б (в недоумении): Мы сели обедать. И тетя Морген сказала, чтобы я не волновалась.

Р: Не волновалась? Вы, наверное, хотели сказать, не убивалась?

Б: Не волновалась. Мы обедали, и тетя Морген сказала, чтобы я не волновалась. Тетя Морген сказала, что слезами горю не поможешь. Тетя Морген плакала. Это было ужасно.

Р (удивленно): По-вашему, тетя напрасно горевала?

Б: Так ведь слезами горю не поможешь.

Р (со смехом): А вы циничны, Бет.

Б: Вовсе нет. Я ни о ком не думаю дурно.

После разговора с Бет, пусть и безрезультатного, я не спешил иметь дело с Бетси. И все же мне стало очевидно: того, что я не смог получить от Элизабет и Бет, нужно добиться от Бетси – поэтому, лишив себя удовольствия любоваться миловидным лицом Бет, я нехотя перешел к Бетси. Я знал, что она меня не видит, однако постарался сохранить самообладание и ровный тон, когда лицо Бет скривилось в мерзкой ухмылке.

Прием 12 мая, разговор с Бетси (Р3)

Р: Приветствую вас, Бетси. Надеюсь, вы в добром здравии.

Б-и (насмешливо): От других толку нет, поэтому ты пришел ко мне.

Р: Я надеялся, вы расскажете мне…

Б-и: Знаю-знаю, слышала (с презрением). И что, ты думал, они расскажут?

Р: …о вашей матери.

Б-и: О моей матери? Думаешь, я считаю эту несчастную своей матерью? Может быть (с вызовом), у меня своя мать, вопросозадаватель.

И если это так, подумал я, она дьявольское отродье, обреченное на вечные муки.

Р: В таком случае о матери мисс Р.

Б-и: А ты, что ли, отец? (Пронзительный смех.)

Р: О матери мисс Р., которая умерла несколько лет назад. Матери Элизабет.

Б-и: Я знаю, о чьей матери ты спрашиваешь, старик. О той, которую она… Бетси сжала губы и, загадочно улыбнувшись, поднесла ко рту указательный палец, как делают дети. Болтаешь о Лиззи у нее за спиной, дорогой доктор! Как не стыдно!

Р: Я хочу, чтобы вы доверяли мне, Бетси. Я готов сделать все, что в моих силах, лишь бы вы, Элизабет и Бет жили вместе в мире и согласии. Неужели вы не хотите снова стать одним человеком?

Б-и: Мы с ней никогда не были одним человеком, я всегда была ее пленницей. И потом, вы не станете мне помогать. Вы хотите помочь Бет, возможно, даже Лиззи, но для меня в вашем славном мирке нет места.

Р: Мне искренне жаль видеть подобное отчаяние – человек отказывается от помощи, когда она ему так необходима.

Б-и: Я сто раз говорила: ты поможешь мне, если разрешишь открыть глаза. (Заламывает руки и тянет их к глазам.) Можно? (Вкрадчиво.) Можно открыть глаза, дорогой доктор Райт? И тогда я расскажу тебе все, что угодно, – о Лиззи, о ее матери, о старой тете – и даже замолвлю за тебя словечко перед Бет, только позволь открыть глаза.

Ее слова прозвучали с такой издевкой, что я не на шутку встревожился. Мне вдруг показалось, что Бетси меня дразнит и, если захочет, прямо сейчас откроет глаза, и в душе моей зашевелился неподдельный ужас.

Р: Я запрещаю вам открывать глаза. Если не будете мне помогать, я вас прогоню, навсегда – вам ясно, юная леди?

И я бы с радостью исполнил свою угрозу. Думаю, тогда это еще было возможно.

Б-и (настороженно): Не прогонишь.

Р: Отчего же. Появились-то вы благодаря мне.

Б-и: Я могу появляться сама.

Р (предпочитая не развивать эту тему): Посмотрим. (Непринужденно): Может, вы любите сладкое? Я думал, чем ее приманить, и меня осенило: раз она ведет себя, как ребенок, то и приманку нужно выбрать соответствующую. Запасными вариантами были кукла и какое-нибудь яркое украшение. Хотите конфету?

Б-и (воодушевленно): У тебя тут есть конфеты?

Р (кладет в протянутую руку конфету, которую Б-и с жадностью съедает): Ну вот видите, не такой уж я злодей. Разве недоброжелатель стал бы предлагать вам конфету?

Б-и (с довольным видом): Если ты меня отравил, Лиззи и Бет тоже умрут.

Р: Я не собираюсь вас травить. Я хочу стать вашим другом.

Б-и: Я буду с тобой дружить, старый доброжелатель. Но только если дашь еще конфету и разрешишь открыть глаза.

Р: Глаза я вам открыть не позволю, так и знайте. Разве мы не можем поговорить, как друзья, Бетси?

Б-и (хитро): Ты не дал мне конфету.

Р (не растерявшись): Сначала расскажите о вашей матери.

Б-и (неожиданно кротко): О матери Элизабет? Она была хорошей. Однажды купила новое платье и танцевала в нем на кухне. Говорила тете Морген «чепуха». Завивала волосы. Мне нравилось за ней наблюдать.

Р: А где вы были?

Б-и: Я была пленницей, сидела внутри вместе с Бет, и никто обо мне не знал.

Р: Вы когда-нибудь выходили на свободу? Наружу?

Б-и (мечтательно кивает): Когда Лиззи засыпает или на минуту отворачивается, я могу выбраться, но совсем ненадолго – потом она опять меня запирает. (Опомнившись): Только я тебе не расскажу, ты меня не любишь.

Р: Какой вздор, вы же знаете – мы друзья. Вы были внутри, когда умерла мать Элизабет?

Б-и: Конечно, это я заставила Элизабет кричать и колотить в дверь.

Р: Зачем она колотила в дверь?

Б-и: Как зачем? Чтобы выбраться, доктор Ронг.

Р: Выбраться откуда?

Б-и: Из своей комнаты, доктор Ронг.

Р: Но что, скажите, ради бога, Элизабет делала в своей комнате, когда у нее умирала мать?

Б-и: Послушай-ка, доктор Ронг, я не сказала, что ее мать умирала, хотя она, конечно, умирала, а то, что я сказала, было не ради бога. (Дикий хохот.) Что Лиззи делала в своей комнате? Лиззи колотила в дверь.

Р: Вы не могли бы пояснить свои слова?

Б-и: Только не сейчас, доктор Ронг. Мы за птичьим гнездом отправились в лес. А помнишь про мудреца, который прыгнул в ежевичный куст и выколол глаза… Теперь можно открыть глаза?

Р: Нет.

Б-и: …в тыкву ее упрятать решила и с той поры жила не тужила. Так вот, мать Элизабет умерла, и это было только к лучшему. Она бы не смогла позаботиться о нашей Лиззи.

Р: Элизабет изменилась после смерти матери?

Б-и (с издевкой): Я просто хотела тебя подразнить, глазозакрыватель. У меня есть чудесные истории про твою любимицу. Спроси у Лиззи про коробку с письмами, которую она хранит в шкафу. А у Бет – про тетю Морген. (Снова дикий хохот.) А у тети Морген – про мать Элизабет.

Р: Довольно. Я сейчас вас прогоню.

Б-и (резко перестав кривляться): Пожалуйста, можно мне побыть еще немного? Я решила, что расскажу тебе, почему тетя Морген заперла Лиззи в ее комнате.

Р: Очень хорошо. Но учтите, никаких глупостей.

Б-и: Для начала – ты обещал мне конфету.

Р: Только одну. Мы же не хотим, чтобы Элизабет стало плохо.

Б-и (махнув рукой): Ей и так все время плохо. Хотя про желудок я как-то не задумывалась.

Р: Это из-за вас у нее болит голова?

Б-и: Так я тебе и рассказала! (С вызовом.) Если я расскажу тебе все, что знаю, ты будешь такой же умный, как я.

Р: Расскажите, почему Элизабет оказалась запертой в комнате.

Б-и (многозначительно): Потому что напугала свою мать, а тетя Морген сказала, что они за птичьим гнездом отправились в лес.

Р: Простите?

Б-и: Теперь можно открыть глаза?

Р: Как она напугала свою мать?

Б-и: В тыкву ее упрятать решила. Глупая-глупая-глупая-глупая…

Я разбудил ее. Не передать, до чего меня растревожили ее странные, загадочные слова, хотя я скорее был готов считать Бетси злобным, своенравным существом с тягой к вредительству и темной душой, рождавшей страшные, неведомые замыслы, чем поверить в то, что она говорит правду. Проснувшись и увидев меня в смятении, Элизабет забеспокоилась, не наговорила ли она во сне глупостей, а я попросил ее уйти, сославшись на плохое самочувствие (что лишь отчасти было ложью).

На следующий день, во вторник, войдя утром в кабинет, я обнаружил на столе записку от мисс Хартли: тетя мисс Р. просила передать, что у ее племянницы грипп и она не сможет ходить ко мне по крайней мере до конца этой недели, а возможно, и дольше. Я пометил в журнале для записи пациентов, что в ближайшие пару дней нужно заглянуть к мисс Р. – сделаю вид, что пришел справиться ее о здоровье, а сам посмотрю, не могу ли я ускорить выздоровление. Разумеется, я знал, что на случай гриппа у них есть доктор Райан, и не сомневался, что смогу провести хотя бы полчаса наедине с моей пациенткой.

Как я уже, кажется, говорил, в последнее время я редко веду прием, поэтому болезнь мисс Р. избавила меня от моей главной заботы. Судьба ко мне благосклонна: на считая вдовства, обстоятельства моей жизни сложились весьма удачно, и в самом расцвете сил мне повезло не участвовать в безумной гонке, в которую ввязываются многие врачи, пытаясь заработать на жизнь в области, где следование правилам важнее гениальности (сколько раз я вздыхал над циничной поговоркой про то, что хороший доктор хоронит свои ошибки!) и посредственностей хоть отбавляй, а вот незаурядных людей, увы, недостает. Любой дурак, по словам Теккерея, может нарисовать горбуна и подписать, что это Поуп[6]. Клевета, знаю я, рождается из непонимания тех, кто полон самых благих намерений. Никому из просивших моей помощи я не отказывал, но многим из нуждавшихся в ней отсоветовали ко мне обращаться. Будь я поборником морали, в моей приемной с утра до вечера толпились бы люди, однако я никогда не искал ссор и всегда старался сглаживать острые углы. Я никуда не рвался и, прекрасно зная себе цену, не стремился к тому, чтобы ее узнали другие. И это, смиренно соглашусь, не скромность – добродетель, которой я одарен не слишком щедро (а вы, сэр?), – это здравый смысл.

Таким образом, Теккерей в ближайшие пару дней занимал мои мысли ничуть не меньше мисс Р. Мы с этим джентльменом провели не один приятный час, закрыв дверь кабинета и оставив мисс Хартли в уверенности, будто я работаю над какой-нибудь трудной задачей или (мисс Хартли – шутница каких поискать) дремлю.

В среду утром я позвонил домой мисс Р. и разговаривал с женщиной, которая назвалась ее тетей, мисс Джонс. Разговор получился быстрый и деловой: я представился и спросил, как себя чувствует мисс Р., мисс Джонс ответила, что ее племянница больна – у нее высокая температура, и ночью она металась в бреду. Обеспокоенный, я уточнил, какое лечение прописал доктор Райан, так как опасался, что тот не воспринял болезнь мисс Р. всерьез, однако мисс Джонс заверила меня в обратном: Райан бывает у мисс Р. дважды в день и прочее и прочее. Мне ничего не оставалось как выразить надежду на скорейшее выздоровление моей пациентки и повесить трубку. Я не видел смысла навещать мисс Р. в ее нынешнем состоянии, тем более что о гипнозе, способном только сильнее пошатнуть ее душевное здоровье, не могло идти и речи. Интересно, усмехнулся я про себя, неужели горячечный бред мисс Р. может быть страшнее того, что я наблюдал во время наших сеансов? Надеясь в следующий раз услышать хорошие новости, я смирился с тем, что в ближайшие дни ничего не буду знать о мисс Р., и со спокойной душой вернулся к Теккерею.

Гром грянул в четверг. Проведя тихий вечер дома, я лег и уже спал, когда на прикроватном столике зазвонил телефон. Отвыкший за последние годы от звонков посреди ночи, я сперва сильно удивился, а затем, услышав в трубке голос мисс Джонс, который, как она ни старалась, выдавал волнение, испугался и рассердился. Мисс Джонс просила приехать как можно скорее.

– Моя племянница… – В голосе мисс Джонс чувствовалось напряжение, зачастую свидетельствующее о борьбе железной воли со страхом. – … требует вас. Она уже целый час выкрикивает ваше имя.

– А как же доктор Райан? – спросил я, не намеренный покидать теплую постель.

– Элизабет его не пускает. – От волнения мисс Джонс все говорила и говорила, и я не мог ее успокоить. – Заперлась в своей комнате, – пояснила она, почти срываясь на крик.

Я вздохнул и нехотя сказал, что скоро подъеду. Мисс Джонс, тем не менее, как часто бывает с перепуганными родственниками, не отпускала меня и продолжала настаивать, чтобы я поторопился!

– Мы долго не могли понять, о ком речь, – она называла вас доктором Ронгом.

Я повесил трубку, хотя мисс Джонс еще не закончила, и оделся так быстро, как еще никогда в жизни не одевался. Роды, операции, аварии – все это терпит десять секунд, пока сонный врач плеснет себе в лицо холодной водой, однако сейчас на подобную роскошь не было времени. Только один человек в мире называл меня доктором Ронгом.

И этот человек ждал меня в запертой спальне мисс Р. Я услышал ее крики, когда мисс Джонс открыла дверь. Пробормотав приветствие, я протиснулся мимо хозяйки и, как был, в пальто и шляпе, взбежал по лестнице, перескакивая через ступеньки, – нагрузка немалая и совершенно лишняя для человека моего возраста. Из-за закрытой двери слышался голос Бетси – та громко распевала песню. Поразительно, подумал я, как она ухитрилась запомнить слова, учитывая скудный опыт мисс Р. в этой области.

– Бетси, – позвал я, постучав в дверь, – Бетси, сейчас же откройте, это доктор Райт.

Приложив ухо к двери, я слушал голос Бетси и одновременно слышал собственное тяжелое дыхание. Стоило мне позвать ее, пение прекратилось, и теперь она тихонько разговаривала сама с собой.