Помоги проекту - поделись книгой:
Снова закрутил вихрь, морозный, пронизывающий. Богдан уже не повернулся к нему спиной, но прикрыл лицо бубном. Бубен заслонил улицу и все, что было впереди: Гугелеву кузницу, чуть ли не до половины занесенную снегом, большой сугроб возле двора Ромацки (под снегом бревна), старый каштан под окном у Кирнажицких-Крутомысовых, далекую березу напротив двора самого Богдана. Только через дыру в бубне со свистом и гулом ветра пробивался густой и неприветливый мрак самой длинной в году ночи. Под ногами шуршал свежий снег. Его становилось все больше и больше. Богданова хата почти такая же маленькая, как Гугелева кузня. А хлевушок, где стоят корова и кривоногий вороно-пегий конь, названный Хрумкачем, может, еще меньше. Занесет их за ночь снегом, и ворот не откроешь…
Почти ничего не видно было из-за бубна — Богдан на ощупь определял, куда ступить, а его хата и хлевушок с дрожащей от мороза скотиной почему-то очень отчетливо стояли перед глазами. Минувшей весной он подвешивал на оглоблях и коня и корову, так как животные не могли вставать. Надо было спасти их от голодной смерти… и он раскрыл стреху на хлевушке и порезал солому на сечку. Этим летом накрыл хлевушок заново, и соломы опять осталось мало. Сена также не удалось заготовить вдосталь: здоровья не было при такой примацкой жизни, да и лето выдалось дождливое. Как перезимует скотина, как дождется зеленого корма?..
Когда вьюга немного утихла, Богдан опускал бубен, прибавлял шагу. Береза на его огороде шумела все сильней и приближалась к нему будто вместе с ветром. Еще через несколько шагов можно было разглядеть, не висят ли на ней чьи-нибудь ворота. Однажды, в канун Нового года, кому-то из местных озорников пришло в голову затащить туда Крутомысовы ворота. Выдумка эта до того понравилась, что порой и в обычные дни чьи-нибудь ворота или калитка оказывались на березе. Не один раз были на этой «вышине» и Богдановы ворота, а также прясло его огородишки, которое стояло со стороны улицы и кое-как отделяло палисадничек от большой и очень устойчивой, даже в горячее лето, лужи.
Затаскивали прясло на березу деревенские хулиганы сообща, а стаскивать приходилось Богдану одному. Соседей таких не было, чтоб очень-то рвались помочь, а из молодых если кто и видел, то не подходил, наблюдал издалека и посмеивался. В прошлую зиму, сняв с березы прясло, Богдан так обиделся на всех и даже на самую березу, что хотел спилить ее и порубить на дрова. Почему на другие деревья не втаскивают ни ворот, ни прясел? Есть же у людей и каштаны, и липы… Растет вон большой клен напротив хаты Явмена Сушкевича. Вороватый он — все тут об этом знают, а на его клен никто ничего не втаскивает. Даже и ворот его никто ни разу не тронул.
Береза виновата, очевидно, прежде всего тем, что ветви у нее свешиваются чересчур низко. Богдан уже не раз обрубал их, так все равно остаются шпеньки, по которым можно залезть.
…Бычиха со злостью оттолкнула своего молчаливо-податливого (до поры жбан воду носит) примака, когда лют подошел к березе с пилой-одноручкой и топором.
— А сок из чего пьем?
Правда, береза давала каждую весну много сока — бочка закисшего стояла все лето. Но ведь на эту зиму и дров не хватит. Так что важнее — сок или дрова?..
Зябко было и в кожухе, и Богдан подумал о своей печи, занимавшей чуть ли не полхаты, удобной для лежания, но с прохладным подом, так как не напасешься дров на такую прожору. К утру печь совсем остывает и в хате начинает пахнуть глиняной сыростью, даже дышать становится трудно, пока не закуришь самокрутку. Скрипка отсыреет и расклеится, если эдак будет дальше, а в лес поехать не на чем: Хрумкач уже теперь едва переставляет ноги, когда бредет к корыту, на водопой. И почти не пьет воды — помочит морду и поворачивает назад в хлев, оскалив большие желтые зубы.
Придется срубить в эту зиму березу…
Вулька ходит в школу в материнских черевиках. А черевики старые, сносились. Теплее было б в лаптях, но уж очень обидно обувать девчину в лапти — все-таки своя в хате. Приходит домой, разувается — и сразу на печь. Пальцы на ногах белые, коленки красные от мороза. Ищет на печке место погорячее, а его чаще всего и нет.
Придется срубить в эту зиму березу…
…Начальная школа, в которую ходила Вулька в самый старший класс, была в доме попа, неподалеку от голубовской церкви. Я и теперь хорошо помню эту школу, так как ходил туда сам. В меньшей половине того дома еще жил поп. Две его дочки учились тут же, и одна из них, Тася, сидела рядом со мной. Мне было приятно, что писал я красивее ее, хоть она и поповна.
Все три класса (первого не было) размещались в одной комнате. И учитель был один на всех: в поношенном френче, в юфтяных сапогах с расширенными кверху голенищами — не по фасону, наверно, а от старости. Фамилия его — Ермолов.
Один раз он спросил у нас в начале уроков:
— Вы все уже ели? Завтракали?
— Ели, — ответили мы хором.
— Ну вот! А я еще ничего не ел, так как у меня нечего есть. Скажите своим родителям, что с сегодняшнего дня вы по очереди будете носить мне завтрак. Первым принесешь ты, — он ткнул пальцем в темя одного мальчика из Голубовки.
Мне выпало нести Ермолову завтрак в такой день, когда школа была закрыта из-за большого мороза. Но учителю все равно надо же было есть.
Ни скоромного, ни молочного у нас тогда не было, но в нашей реке водились налимы, и отец умел их ловить прямо рукой в полынье. Мы наложили в торбочку свежих налимов, и я понес их Ермолову на квартиру. Возвращаясь против ветра, отморозил уши…
Дошла очередь до Вульки, и она не принесла ничего.
…В ту вьюжную ночь Богдан, наверно, думал и об этом Ермолове. Не переведет он Вульку в Старобинскую семилетку, не допустит до экзаменов. А почему? Рад бы он, примак, а значит, и нынешний отчим девочки, послать что-нибудь человеку, чтоб подобрел. Да что пошлешь? Неловко же было нести учителю просто картошку или кусок хлеба с солью. А больше ничего в доме не было. Корова осталась яловой, так и ждать было нечего.
«Придется зарезать корову», — с жалостью подумал музыкант…
Ветер все крепчал и будто все больше и больше набирался злости и упругости, безжалостно и упрямо толкал Богдана в кожух, порывисто откидывал высокий, уже обтертый по краям воротник и колол уши, морозил шею. Уж который день взрывается такой ветер… Даже на улице готов с ног сбить, а как же в чистом поле? Вчера этот самый Ничипор, что сегодня искалечил бубен, шел поздно из Голубовки, дожидался там почты. Говорил потом, что чуть-чуть не замело, — сбился в темноте с дороги. Пускай бы лучше он сегодня туда пошел…
Ничипор принес из сельсовета газету, которую выписывает своей дочери Лиде. Он и сам любил почитать, если выкраивал время. В газете снова было сообщение о здоровье Ленина. Почти ежедневно теперь пишут в газетах и ходят слухи о том, что Ленин будто бы в больнице.
Брата Антося, что остался без руки после гражданской войны, еще не было дома, когда Богдан однажды завернул в свой Жеребячий Лесок, в родную деревню, где когда-то рос, жил. Это было еще до его перехода в примаки, возвращался он тогда с заработков. В старой отцовской хате ему помогла раздеться и лечь в постель (Богдан пришел больным, в горячке) Антосева жена, ласковая и покладистая женщина, которую Богдан уважал как сестру. Пролежать пришлось долго. Антосева жена рассказала, когда Богдан немного окреп духом, что ее мужа, хоть и безрукого, недавно послали ходоком в Москву. Перед этим Антось сплел две пары запасных лаптей, а она уже для такого дела не пожалела даже последнего — вынула из сундука рулон отбеленного полотна и вырезала две пары портянок.
С Антосем отправились еще три человека из других деревень, но он был назначен старшим, так как ему в гражданскую войну уже приходилось бывать в Москве и какое-то время «состоять» в команде по охране Кремля. Хоть издали, но уже тогда Антось видел Ленина. Кроме того, бывший красногвардеец лучше, чем другие, знал, как добраться до Кремля и к кому обратиться, чтоб попасть к Ленину.
…Богдан еще не отваживался отойти от своей постели, когда Антось вернулся из своего великого ходоковства. Отогретый и подлечившийся, брат-бездомник был первым слушателем Антосевых рассказов о встрече с Лениным. Было Антосю что рассказать, а Богдану что послушать. Антось помнил почти каждое слово, сказанное Лениным, каждый вопрос, каждый ответ на вопрос. Приметил также, как держал себя Ленин во время их разговора: когда сидел он в своем кресле, когда стоял или прохаживался по комнате, когда останавливался у стола, когда наклонялся над ним, весело смеялся либо хмуро задумывался, покашливал. Уже тогда покашливал, известно, такие раны перенес… От руки врага…
«Вот как ты сидишь напротив меня, — говорил Антось, чуть не упираясь одной рукой в костлявую грудь брата. — Только ты — на постели, а он — в кресле. Тебя я вот… могу достать рукой, так же и его мог достать, если бы немного наклонился. Тебя я всего вижу: и лицо, и глаза, так же и его видел. Если б умел рисовать, то мог бы… Но зачем рисовать?.. Это все и так не забудется никогда…»
Вплоть до полного выздоровления, до того времени, когда Богдана снова потянуло в свои всегдашние скитания по заработкам, Антось рассказывал брату о своей незабываемой встрече с Лениным. По тем рассказам брата Богдан и теперь представлял Ленина как очень близкого человека, хоть и не видел его никогда, разве только на том вырезанном из газеты маленьком снимке, который Ничипорова Лида один раз приносила в хату и показывала Вульке…
И вот настали очень тяжелые дни для этого близкого и дорогого человека…
3
После жатвы в том же году у Хотяновского родился сын. Это первый сын, раньше у него ни семьи, ни детей не было.
В ту же ночь копыловцы убили Явмена Сушкевича и его соседа Кваса. Слух об этом молнией облетел деревню. Вскоре стало известно и как убили, за что. Залез Сушкевич в Копылах в чей-то хлев и стал вязать овец, а Квас стоял поблизости с подводой. Сушкевича поймали на месте, а потом догнали и Кваса…
Утром обоих опознали, взвалили на телегу и отвезли в Арабиновку.
Пошел посмотреть убитых односельчан и Хотяновский. Пока они были живы, так мало кто и интересовался ими: знали, что Сушкевич нечист на руку, однако не очень остерегались, так как в своей деревне он никогда ничего не воровал. Квас же был вовсе не приметен, молчалив, со всеми ласковый и приветливый. Теперь лицезреть убитых сбежалась почти вся деревня — от мала до велика.
Позже всех подошла к покойнику жена Сушкевича. Говорили потом люди, что она только процедила сквозь зубы: «Собаке собачья и смерть», — повернулась, вильнув длинной юбкой, и ушла. Однако до этого краденые вещи принимала, краденое мясо ела.
…Когда убитых взвалили на подводу, чтоб везти на кладбище, так только одна Марфа Крутомысова тихо, будто сама себе, сказала:
— А хорошие были люди!.. Пускай бы жили!..
И скривилась от плача, тайком вытерла рукавом покрасневшие глаза.
Наверно, у каждого, даже и у самого плохого, человека есть что-то хорошее. Мне так и теперь помнится Явмен Сушкевич. Это был весельчак, балагур и неутомимый шутник на всю деревню. Он хорошо знал о своей «славе» среди людей, не прятался от нее и не обижался, когда ему говорили об этом в глаза.
Как-то шел он по улице, а куры возле забора всполошились и с криком бросились от него.
День был праздничный, сидели женщины на Гнедовичевых бревнах, так одна и спрашивает:
— Почему это от тебя, Явменка, все куры удирают?
— Так они же знают, что я вор! — смеясь, ответил Сушкевич. — Боятся, чтоб не поймал.
Остановился возле женщин. И тут сразу поднялся гомон, смех, посыпались шутки. За несколько минут он рассказал с десяток всяких историй, в которых будто бы лично участвовал, хотя на самом деле и близко там не был.
Если ж рассказать о Квасе, то это был совсем другой человек: нелюдимый, всегда будто кем-то обиженный; сторонился даже соседей. А если случайно встречался с кем, то всячески старался сделать ему что-то хорошее, чем-то угодить, обласкать, будто загладить перед ним какую-то свою вину. Вначале все диву давались: как это он мог попасть в компаньоны к Сушкевичу? А потом проведали, дознались обо всем. За месяц или больше перед этим у Квасов родился сын. Теперь отец хотел справить крестины, но выкроить, добыть на это все, что надо, было не из чего. Особенно безысходность мучила при мысли о какой-то живности, которую надо было освежевать на закуску, а в своем хлеву ничего не водилось. И вот в самый трудный момент таких раздумий Кваса встретился Сушкевич и уговорил поехать с ним в Копылы, постоять там за гумнами с подводой. Только постоять… «И будешь иметь жирного барана, крестины справишь такие, каких еще никто не справлял».
…Когда Хотяновский возвращался с этих необычных смотрин домой, рядом с ним пошел и я. Умышленно пристроиться к нему не отважился б, но так случилось, что люди прижали меня к нему. Отступать, будто чураться своего соседа, тоже было неловко, и я ковылял потихоньку чуть ли не в ногу с ним, хотя чувствовал, что он даже не замечает меня. Что у него большая тяжесть на душе, видно было каждому. Шел он как-то слишком медленно, уткнувшись в воротник свитки. Шаги были мелкие и неровные.
Мне тоже было тяжело от всего того, что вот только что увидел. Но я не так хорошо знал, как это воспринять, уразуметь. С Квасовым-старшим, Василем, я ходил вместе в школу, сидел за одной партой, и там мы иногда оба дрожали перед Ермоловым, один за другим рассказывали наизусть «Коня-Бедуина», а когда у нас спрашивали, кто наш главный классовый враг, оба указывали на перегородку, за которой жил поп. (Кстати сказать, и поповны тоже показывали в таких случаях на эту перегородку.)
Теперь мне даже не верилось, что у Василя нет уже отца…
Идя рядом с Богданом, которого порой принимал чуть ли не за чародея и самого мудрого в нашей деревне человека, кроме разве Левона Солодухи, мне хотелось услышать от него что-то такое важное и нужное, от чего сразу полегчает на душе и все прояснится, станет понятным. Однако музыкант будто и не видел меня, и не слышал моих шагов. По-зимнему засунув руки глубоко в рукава свитки, он еще больше, чем всегда, ссутулил плечи и по привычке прижал сухой подбородок чуть ли не к самой груди.
Я знал, что у него сегодня родился сын. Мне даже хотелось что-то сказать ему в связи с этим приятное, искреннее. Но я не знал, как это высказать, да и отваги не хватало. Поэтому молчал и ждал, что Богдан все же сам заговорит если не о сегодняшнем событии, радостном для него, а значит, и для меня, то о другом, печальном и оскорбительном для всех. Видно, он и задумался над этими одновременными и чрезвычайно противоречивыми событиями. Тогда я только догадывался об этом, а теперь мне представляется, что действительно такое удивительное совпадение могло нагнать на человека очень тяжелую тоску даже в самый счастливый для него день жизни.
…Хотяновский как-то вдруг, совершенно неожиданно для меня, прибавил шаг — я чуть не отстал. Это, наверно, он рванулся к сыну, чтоб скорей увидеть его или чтоб еще раз убедиться в том, что он действительно родился…
После вечеринки, когда Ромацка Гнеденький растоптал бубен, Богдан еще ни разу не брался за скрипку. Она в своем футляре-гробике лежала на полке над печью, там, где сушились портянки и перекатывались с места на место несколько головок подсохших прошлогодних луковиц. Бубен стоял ребром в запечье, высох за лето и мог немного звенеть даже с дыркой, но никто его оттуда не доставал.
Один раз в праздничный день хозяин все же снял футляр с полка, сдул с него густой слой пыли, вынул скрипку и хотел натянуть струны. Но Бычиха замахала на него руками и оскалилась так, будто хотела унять непрошеного музыканта зубами.
— Ребенок спит, дурень ты старый! — уже немного позже прошипела она.
Малыш все-таки проснулся, видно, от шипения матери. Вообще спал он плохо и все чаще и чаще требовал, чтоб его все время качали. Окрестили беспокойного наследника совсем недавно, а больше месяца он жил без имени. Потому и привыкли звать просто «малыш».
Не крестили ребенка по двум причинам. Во-первых, потому, что родители не могли выбрать такое имя, которое было бы по нраву им обоим. Когда отец называл одно, то мать — другое; если мать выбирала что-то на свой вкус, то не соглашался отец. А во-вторых — совсем захромал их Хрумкач, и не на чем было отвезти ребенка в церковь. Нести же за три километра пешком ни отец, ни мать не хотели, да и не могли нарушать заведенный обычай; в нашей деревне детей крестить все возили, а не носили. Тут родители проявляли полное единомыслие.
Когда же наконец повезли малыша в церковь, то поп сказал, что по очередным святцам сын должен называться Пантелеймоном, и родители покорно согласились с ним. Богдану даже понравилось, что такого имени нигде вокруг не слышал. Сын представлялся ему сразу большим, плечистым, и радость переполняла все нутро.
— А как, батюшка, когда… это самое… он еще маленький? — несмело спросил отец, и по краям его слегка сгорбленного носа выступили красноватые полоски смущения. — Как будем звать его маленького?
«Ну, а тебе-то это зачем?» — хотел сказать поп, полагая, что ребенок у Бычихи не от него. Однако сдержался и рассудительно посоветовал, что для «облегчения» можно взять первую половину имени: Пантя.
Не сразу прижилась в хате эта первая половина имени сына. Говорить же малышу — Пантелеймошка, Пантелеймоночка или Пантелеймончик — тоже не очень легко, ведь и язык не каждый раз повернется как должно. Потому и привилось постепенно — Пантя. Сначала только в своей хате, а потом и у соседей, и во всей деревне.
Богдан Хотяновский заметно помолодел, воспрянул духом после рождения сына. И раньше он знал и не раз убеждался, что скрипкой не проживешь, но в своем несладком и неопределенном положении примака не очень налегал на другую работу, хоть руки имел золотые. При желании он мог все сделать по столярству и плотничеству, однако в хате вместо табуретки стояла колода, вместо кровати были кое-как сбитые полати. И во дворе все было запущено: и хлев, и хата, и забор. На поле Богдан почти вовсе не выходил. И все там везла на себе Бычиха. За это часто «попадало» примаку, но он терпел, зная, что примачий хлеб — собачий, а работы, особенно на Бычихиной трети раздела, чурался.
Теперь даже соседи начали удивляться. Каждый день они видели Хотяновского то с топором, то с пилой или какой-либо другой снастью, а на поле — с плугом, бороной или с косою на плече. Бедное, малоземельное Бычихино хозяйство было к тому же еще и страшно запущено. Прокормиться с него и иметь кое-что на одежду и на керосин для лампы («деда» с лучиной Богдан выкинул из хаты, чтоб не дымил на Пантю) было очень трудно. А что касалось сына, Богдан и мысли не допускал, чтобы его кормить кое-как. Пантя не должен ощущать ни в чем недостатка. Не было молока, пока своя страдалица-корова наконец отелилась, так занимали, а то и покупали или на что-нибудь выменивали у соседей. Не на что было купить в кооперативе сахару, так Богдан залез в контрактацию, законтрактовал десять пудов ржи, а потом никак не мог вылезть из этой контрактации и добился через Голубовский комитет бедноты, что ему ее списали.
Жил в Старобине ветошник Шмуил. Его знала вся наша округа, а в Арабиновке — каждый подросток, так как Шмуил за тряпки, щетину и всякое ненужное шмотье давал, кроме мыла, дегтя, еще и конфеты, мятные пряники. Возле двора, где можно было чем-то разжиться, Шмуил громко выкрикивал:
— Эй, мыло бери, тряпье выноси!
И его сытый конь, приученный к своим однообразным обязанностям, останавливался, ждал, пока кто выйдет со двора. Если же никто не выходил, конь сам тихо трогался с места и вез нагруженную телегу дальше.
Возле некоторых дворов Шмуилов конь останавливался, даже когда хозяин и не подавал голоса. Возле же двора Хотяновского он не останавливался никогда, и Шмуил ни разу не напрягал своего голоса, чтоб выкрикнуть заученное приглашение подойти к его возу.
Теперь Шмуилов конь начал останавливаться и напротив Богдановой хаты, а сам Шмуил даже повышал голос, чтоб хорошо слышно было его приглашение. Если хозяин в это время был дома, он бросал самую неотложную работу и бежал к Шмуилу, нес ему все, что для этого случая можно было выкроить из домашних пожитков и хозяйства. Выбирал там, в этой лавке на колесах, что-нибудь самое вкусное и самое красивое своему Панте.
Купленный гостинец был удивительной и довольно редкой случайностью в беднейших семьях нашей деревни. Не за что было покупать, да не очень найдешь где и купить. До Старобина — около десяти верст, а у Шмуила объезд большой — к нам он заезжал не часто. Потому лучшим гостинцем для арабиновских ребят был сэкономленный и запрятанный отцом за пазухой кусочек хлеба во время поездки за сеном или за дровами, горстка черники, собранной на ходу или с сенокоса (мой отец приносил чернику с ветками, так как обирать ему было некогда), белый боровик или очищенная морковка с зеленой ботвой, стручок гороха, гнилая зеленушка-дичок, две вишенки из бутыли (зимой), горсть сушеных яблок, чайная ложечка меду, вареное яичко и еще многое из того, чем можно было разжиться возле дома, в лесу и в поле.
Это из съестного. А игрушки для наших малышей тоже были местные, порой до жалости обыкновенные и простые: еловая шишка, спелый каштан, круглый камешек, просто гвоздик или гайка. И все это казалось очень нужным и значительным, все радовало, волновало. Требования и вкусы наши были тогда незамысловатые, хоть я и теперь не берусь твердо сказать, что обладает большей красотой: купленный резиновый мячик или поднятый под деревом свежий, будто еще теплый, отполированный, со светлой лысиной каштан?
Некоторые наши ребята даже и каштанов не искали, а мячиками для них были просто картошины. Мне на всю жизнь запомнились младшие Квасы — Антип и Аркадь. Мать шла в поле, а их оставляла дома одних. Чтоб дети не очень скучали и не выползали из хаты, она высыпала им корзину сырой картошки. И целый день мальчики могли забавляться этой картошкой: перекладывали с места на место, придумывали из нее то стадо овец, то стадо коров.
Панте же, еще совсем маленькому, как только он начал немного ходить, уже был куплен резиновый мячик. Тогда еще дети не знали, что такое футбол, но Пантя «гонял» этот мячик руками. В хате игрушка попадала то в ведро с водой, то в помойницу. На дворе же этот мячик каким-то образом вскочил один раз в колодец. Чуть не всю воду вычерпал Богдан, пока выловил игрушку, и, наверно, никакую другую работу не делал он с таким наслаждением. Потом рассказывал чуть не каждому встречному:
— Это ж, поверьте, что сотворил сегодня мой малый! Закинул мячик в колодец! Я целое утро потратил, пока достал.
— У кого дети, у того и хлопоты, — сочувствовал кто-нибудь с похвалой и удивлением, что бывший музыкант с такой охотой заговорил с ним. Раньше он мог пройти мимо и даже «день добрый» не сказать громко и отчетливо: пыхнет своей «кадилкой» и зашагает дальше, понуро глядя себе под ноги.
— Ага, хлопоты, — соглашался Богдан. — Теперь, конечно, хлопоты!
Позднее он выменял у Шмуила свисток. И свистел Пантя всюду почти беспрерывно. Играть в хате на скрипке отцу запрещалось, а свистеть сыну можно было хоть до оглушения. Такую «музыку» охотно выдерживала Бычиха, слушал с тихой ухмылкой и Богдан. Только Вулька порой затыкала уши и готова была вырвать эту свистульку из рук Панти и закинуть ее куда-нибудь. Но пусть бы она попробовала сделать это! Богдан никогда плохого слова не сказал ей и вообще очень мало разговаривал. А тут, видать, снял бы ремень. И мать не смогла бы спасти ее от наказания.
Пока Пантя по своей детской хилости держался больше хаты и своего двора, отец все свободное время был возле него.
Потом стал брать мальчика с собой: если куда шел, то нес на плечах, если ехал, то вез на возу. Даже когда возил навоз, не расставался с сыном. Пока накладывал воз, Пантя чем-нибудь занимался рядом, и всегда не тем, чем нужно. Отец каждую минуту делал ему замечания:
— Не трогай коня за хвост — лягнет… Не суй палец в коломазь!.. Не лезь под колеса! А то конь стронет с места воз, придавит.
Мальчишка не слушал, что ему говорил отец, но Богдана это не обижало. Наложив воз с верхом, он вскидывал на самую макушку немного соломы и сажал на нее Пантю.
— Держись! — наказывал мальчику. — Не болтай ногами, а то упадешь под колеса или коню под ноги! — Сам же шел рядом и придерживал сына за подшитый сыромятной кожей лапоть.
И все же Пантя однажды свалился с воза. К счастью, под колеса не попал и не сильно ушибся, так как проезжали Большую гору, а там глубокий и мягкий песок.
Богдан перепугался, остановил коня, подхватил мальчика на руки и, когда увидел, что тот не плачет, с горечью и радостью сказал:
— Почему ты никогда не посидишь, не постоишь спокойно? Всегда только и гляди за тобой, только и гляди!..
Однако уследить за Пантей было нелегко. Чем больше мальчик подрастал, тем все более становился непоседливым и шаловливым. Появились товарищи, хоть и не одногодки, ровесники (это были прежде всего Квасовы младшие), и Пантю уже нельзя было удержать ни возле двора, ни возле себя. Ничего ему так не нравилось, как ездить на куче навоза. А теперь и это не манило. Чужой двор, чужие сени, а еще позднее — чужие чердаки были дороже всего ему. И Квасовы малыши уже не всегда забавлялись сырой картошкой: Пантя научил их лазить под амбар и выпугивать оттуда кур. Там же озорники и прятались, если иногда приходила на Квасов двор Бычиха и звала:
— Пантя, Пантечка, где ты?
— Молчите! — говорил тот своим дружкам. — Пускай поищет!
Через некоторое время малый Бычок, как начали его звать соседи, знал все Квасовы закутки в сенях, в погребе, а потом и на чердаках. Домой его чаще всего приводили силой — сам не шел. А в хате отец шершавой ладонью, как старой, изъеденной щеткой, чистил его штанишки с прорешкой сзади, промывал запыленные глаза и уши, мазутный нос.
— Чем только не пахнет от тебя? — удивлялся, но без злости, Богдан. — Аж нос забивает!
— Злодеями! — подсказывала Бычиха. — От своей хаты отбился из-за этих злодеев!
— Дети не злодеи, — решительно возражал Богдан. — И отец их не был злодеем.
Один раз Пантя пришел домой сам и похвалился матери:
— А я в Аркадя как запустил яйчом, так весь рот заляпал и нос!
— Яйцом? — переспросила мать.
— М-гу, — мальчик довольно кивнул головой.
— А зачем же яйцом швыряться? — удивленно упрекнула мать. — Картошкой, и то нельзя. Где ж ты его взял, яичко?
— Под амбаром. Там куры несутся.
Поделиться книгой: