Возвращение Дикой Розы

Рохелио показалось, что он ослышался, но мужчины, похожие на янки, внесли на сцену небольшой ящик и водрузили его на стол.

— Каждый из вас вчера написал на карточке свое имя. Теперь мы будем вытаскивать ваши карточки из этой коробки, — объяснял проповедник. — Тот, чье имя я прочту, и окажется выигравшим. Итак, первый приз — книга «Я выбрал путь Иисуса».

По скамьям со зрителями прокатился возбужденный ропот. По-видимому, многим хотелось стать обладателями книги, которую один из помощников Гонсалеса держал высоко над головой.

Проповедник попросил худенькую девочку, сидевшую в первом ряду, подняться на сцену и вытащить карточку с именем.

Девочка засунула худенькую ручонку в ящик, вынула карточку и протянула ее проповеднику.

— Мануэла Томео, — громко прочел Гонсалес.

Откуда-то с самых последних рядов поднялась сухонькая старушка вся в черном и бодрым шагом засеменила к сцене. Проповедник помог ей подняться и торжественно вручил ей яркую брошюрку.

— Благодарю тебя, Мануэла, — громко воскликнул Гонсалес, — за то, что ты пришла послушать меня!

По впалым щекам Мануэлы Томео катились слезы.. Прижимая к груди книжку, она спустилась со сцены и по­шла на место.

— Книга «Советы христианину», — провозгласил теп временем проповедник.

«Что это, цирк или богослужение?» — удивлялся Рохелио. Никогда раньше ему не приходилось бывать на вы­ступлениях протестантских проповедников. Все здесь вы­зывало недоумение. Но аудитории происходящее явно доставляло удовольствие, по крайней мере никто не уходил. «Возможно, им нравится то, что проповедник обра­щается к ним лично, персонально, — подумал Рохелио, — тогда как у нас в церкви священник как бы и не замечает прихожан. Хотя...» Он снова взглянул на сцену, где разыг­рывался очередной приз: «Все-таки нельзя превращать это в полный балаган».

Наконец, лотерея закончилась, и снова запел хор. На этот раз он выводил:

 Жил я без Иисуса и всегда грешил, А теперь я к Господу на стезю вступил. Тело мое крепнет силой каждый час. Радуется в небе, кто страдал за нас.

И тут на сцене появилась девушка. Она была одета в та­кое же длинное белое платье, что и хористки, но сзади к не­му были пришиты два белых легких крыла. Держа в руках зеленую ветвь, девушка прошла по сцене и скрылась.

О Господь! В этом мире греховном Каждый ищет услад, но не я! Если пастырю буду покорным — Возвеличит меня Судия!

Девушка, выступающая в роли ангела, появилась снова. На этот раз она держала в руках белую голубку. Когда хор исполнял последнюю строчку, она выпустила птицу, и та, сделав круг над головами изумленных зрителей, снова опустилась к ней на руки.

— Вчера мы говорили о правильном питании, — начал Гонсалес, когда девушка ушла со сцены. — Вы помните, что самое великое благо, полученное нами, когда мы пришли на землю, есть дарование физического тела. Нам нужно физическое тело, чтобы стать такими, как и Отец наш Не­бесный. Помните, ведь по подобию себя Он создал нашего праотца Адама. Наши тела такие важные, что Господь их именует храмами Божьими. У апостола Павла сказано: «Вы не свои, ибо вы куплены дорогой ценою. Посему прослав­ляйте Бога в телах ваших». Вот почему церковь, которую я представляю, так много внимания уделяет тому, как пра­вильно питаться.

Вчера мы говорили о том, что, как и когда правильно пить. Те, кто помнят мои слова, скажите, что полезнее на­шему организму — вода или кока-кола?

— Вода! — раздались крики.

— Правильно, — ответил проповедник. — А теперь я хочу проверить, как вы последовали моему совету. Те, кто выпил сегодня утром натощак стакан воды, поднимите руки. — Гонсалес внимательно осмотрел аудиторию. — Так, не все, далеко не все.

Рохелио огляделся. Руки подняли значительно меньше половины слушателей.

— Кто воздержался вчера от кофе и чая? — задал следу­ющий вопрос проповедник.

Рохелио внутренне усмехнулся. Не так-то просто убедить старую мексиканку, что она станет грешницей, если выпьет чашечку кофе.

И действительно, тех, кто последовал этому совету, оказалось куда меньше согласившихся начать свой день стаканом воды.

— Кто удержался вчера от вина, крепких напитков табака?

Этих оказалось довольно много, но ведь слушатели в большинстве своем были старушками. Рохелио не был уверен, что результат опроса был бы таким же благоприятным, если бы Гонсалес проповедовал среди молодежи или в чисто мужской аудитории.

По-видимому, проповедник был не слишком доволен. Он снова подошел к микрофону и заговорил:

— Вы скажете мне: разве не Всевышний создал виноград, кофейные деревья, табак? Нет, отвечу я. Господь соз­дал виноград и сок винограда. Господь создал яблоки и сок из яблок. Но разве Он велел из сока винограда делать вино, а из сока яблок кальвадос? Это только козни дьявола, врага человека!

Некоторые из вас спрашивают: почему нельзя пить ко­фе и чай? Я скажу: Господь создал некоторые листья и пло­ды, чтобы их кушали звери и птицы. Но не велел делать из них горячие напитки. Эти напитки содержат вредные нар­котики, которые отрицательно влияют на физическое сос­тояние. Пейте воду из родника и минеральную воду, пейте соки. Вы напьетесь тем, что создано, чтобы его пили.

Дети не понимают, почему нельзя пить кока-колу, ведь в ней нет наркотика? Но в кока-коле, в пепси, в других химических напитках есть химические вещества. Химические вещества полезны для промышленности, но не надо наполнять ими храм Божий, каким служит наш физическая оболочка. Помните, Христос купил нас. Спросили ли вы у Спасителя его согласие на то, что в его теле содержится всякая бурда? Есть еще и такие, которые напускают дым в Божий храм. Помните: табак очень вред­ный наркотик, курить сигареты и сигары — значит, огор­чать нашего Спасителя. Также нельзя жевать табак в ню­хать.

Чтобы не быть голословным, проповедник, видно, решил воздействовать на слушателей личным примером.

— Двадцать — тридцать лет тому назад, когда я был мо­лод, многие мои ровесники пили алкогольные напитки, курили. Они становились курильщиками оттого, что слу­шали не Господа, а телевизор. Реклама кричала: курите сигареты "Мальборо" и будете обладать хорошим пищева­рением. Я спрашивал своих друзей: кому принадлежат ваши тела: компании «Мальборо» или Иисусу? Иисус за­ботится о питании небесных птиц, он сможет заботиться о вашем пищеварении. Но вы не небесные птицы, у вас есть душа.

Получается, что тот, кто курит и пьет вино, чай, кофе или даже кока-колу, кто кладет слишком много сахара или соли в пищу, тот портит чужое добро. Всякий должен де­лать все, что в наших силах, чтобы его тело было сильное и здоровое.

Посмотрели бы вы сейчас на тех из моих друзей, кто ушел от Господа! Они, конечно, еще не дряхлые старики, но выглядят как пожилые: дряблая кожа, плохой цвет лица, морщины. А я? Я был праведным, — без ложной скромности провозгласил Гонсалес. — Я правильно хра­нил то, что принадлежит не мне. И теперь разве кто ска­жет, что я пятидесятилетний? Посмотрите на мое лицо, морщин на нем почти нет! Среди тех, кто сам пришел ко мне, некоторые имеют вредные привычки — мы будем их вместе исправлять. Есть такие и в числе ваших друзей. Приходите завтра вместе с ними. Это я говорю вам от имени Господа Иисуса Христа! — провозгласил Гонсалес, объявив себя едва ли не пророком, посланным Богом на грешную землю.

Это было для Рохелио уже слишком. Он никогда не считал себя особенно религиозным человеком и появлялся в церкви только по большим праздникам. Однако он знал и уважал многих служителей церкви, таких, как старый друг их семьи падре Игнасио. И он просто не мог себе пред­ставить, чтобы кто-то из католических священников смог бы опуститься до того, чтобы привлекать к себе прихожая подобной смесью беседы врача-диетолога, дешевого мо­ралиста и новоявленного пророка да еще в сочетании с лоте­реей, песнопениями и костюмированным представлением.

Рохелио решительно поднялся. Он уже видел достаточно.

Рохелио вышел за ворота и некоторое время брел по улице не разбирая дороги. Он был потрясен увиденным настолько, что не мог собраться с мыслями. Нет, его потрясли не настоятельные советы доктора Гонсалеса пить по два стакана воды в день натощак, хотя от религиозной проповеди он ожидал бы чего угодно, но только не этого. Больше всего его поразили люди, собравшиеся слушать проповедника. Пожилые, бедно одетые женщины составляли, кажется, большую часть аудитории, но попадались и люди средних лет, молодежь, дети.

Ведь они слушали Гонсалеса внимательно и с поч­тением. И это несмотря на его акцент и неправильные обо­роты. «Возможно, — уныло думал Рохелио, — эти простые житейские советы, как правильно питаться, объяснения, почему обязательно нужно чистить зубы, и полезны многим из этих людей, но это как будто скорее по части вра­ча, а не священника. Хотя, наверно, именно это и привле­кает их. А стихи! Но ведь слушателям они нравились А поймут ли они высокую поэзию Федерико Гарсиа Лорки или Антонио Мачадо...

...Так плачет закат о рассвете, так плачет стрела без цели, Так песок раскаленный плачет о прохладной красе камелий. Так прощается с жизнью птица под угрозой змеиного жала. О гитара, бедная жертва пяти проворных кинжалов! —

вспомнил он одно, из любимых стихотворений Лорки «Гитара» из цикла «Поэма канте хондо».

«Неужели бездарные вирши Гонсалеса, или кто там для него пишет, им ближе? Как мы далеко оторвались от собственного народа...» — грустно размышлял Рохелио.

ГЛАВА 8

Одетый в светло-зеленый врачебный халат, такую же шапочку и бахилы, Пабло стремительно шагал из опе­рационной. И хотя лицо его было закрыто стерильной мас­кой, весь персонал клиники издалека узнавал его по своеоб­разной летящей походке, гордой осанке и чуть запрокинутой назад голове.

Ему уступали дорогу, почтительно кланяясь:

— Добрый день, доктор Кастанеда!

— Здравствуйте, доктор Кастанеда!

Ведущий хирург Пабло Кастанеда пользовался не толь­ко уважением, но и искренней человеческой любовью у каждого — от врачей до санитаров.

А уж о пациентах и говорить нечего. Они просто обо­жали его. Для них был не только светилом науки, мастером, спасителем, который брался за операцию даже в самых, ка­залось бы, безнадежных случаях. Он был еще и добрым дру­гом, утешителем, умеющим успокоить и внушить надежду.

Особенно любили его женщины-пациентки. Ведь, помимо всего прочего, он был красив и молод, ему еще не исполнилось и тридцати.

Юные медсестры наперебой старались угодить ему, помочь, сделать что-нибудь приятное.

Вот и сейчас, едва он открыл дверь ординаторской, де­журная сестра с готовностью бросилась навстречу , чтобы развязать ему тесемки халата на спине.

— Спасибо, Хуанита, — поблагодарил Пабло. — Ты мо­жешь пойти пообедать.

— А вы, сеньор Кастанеда? — прощебетала медсест­ра. — Я могла бы принести чего-нибудь и для вас. Вы знае­те, в кафе напротив сегодня привезли чудесные пирожные, такие свежие, аппетитные!

А ты, оказывается, сластена, Хуанита! Спасибо, мне не хочется. Извини, но мне нужно немного побыть одному, собраться с мыслями. Сегодня предстоит тяжелый день. Привезли маленького ребенка в критическом состоянии — сейчас его готовят к операции.

Сестра понимающе кивнула и на цыпочках удалилась стараясь не мешать доктору собираться с мыслями.

Едва дверь за Хуанитой закрылась, улыбка сошла с лица Пабло.

Он покривил душой: голова его была занята вовсе не обдумыванием предстоящей операции. С больным малышом все будет в порядке, в этом он не сомневался. Еще в приемном отделении, осматривая доставленного ребенка он прикинул, что и как придется сделать, и дал четкие указания анестезиологам и ассистентам.

Теперь же, в короткие минуты отдыха, ему хотелось без помех поразмыслить о своих семейных проблемах.

Он растянулся на диване, обитом кожей, и, сбросив обувь, перекинул длинные ноги через подлокотник. Прикрыл глаза, уставшие от слепящего света операционной. Пользуясь тем, что никто его не слышит, произнес вслух:

— Лус, девочка, что с тобой происходит?

Как часто она уезжает! Как часто покидает его!

Вот и теперь она собирается в Вену.

Понятно, что приглашение петь со сцены знаменитой Венской оперы — большая честь для любой оперной певицы. Немногим выпадала такая удача. Так естественно, что Лусита радуется этому!

Но Пабло не покидало мучительное ощущение, что жена радуется не только предстоящим гастролям, но и разлуке с ним, своим супругом.

Кажется, что между ними разверзлась какая-то невидимая щель почти с самого начала, с первой брачной ночи. Сперва она была узенькой и почти неощутимой. Но идут годы, и она расширяется, постепенно превращаясь в бездонную пропасть.

Как перекинуть через эту пропасть мост?

Как врач, он знал: нельзя лечить только симптомы болезни, сначала нужно выяснить ее причину.

Но если в работе он был признанным авторитетом и на­ходил ответы на самые трудные вопросы, то здесь, в личных отношениях, Пабло чувствовал себя беспомощным. Доко­паться до причины, лежащей в основе их с Лус взаимного непонимания, охлаждения, раздражения, он был не в со­стоянии.

Конечно, можно было избрать путь хирургического вме­шательства. Это означало полный разрыв, развод. Но об этом Пабло не мог и помыслить. Он по-прежнему любил Лус пылко, по-юношески. И тем больнее его задевало, что она все больше и больше избегает его.

Он ловил себя на том, что постепенно становится злым, раздражительным, а порой и несправедливым.

Он ревновал Лус к ее коллегам-музыкантам, к поклон­никам-зрителям, к журналистам, берущим у нее интервью, и даже к самой музыке!

Почему она может часами, не отрываясь, сидеть за но­тами, а ему, мужу, уделяет считанные минуты!

Как она смеет проводить время в обществе посторонних людей, в то время как он, уложив малютку Розу, тоскливо слоняется в одиночестве по комнатам!

А дочка? Розита ведь почти совсем не видит маму.

Хорошо, что в последнее время большую часть забот о ребенке взяла на себя Дульсе. Конечно, у крошки Розы бы­ла няня — но она могла решить лишь бытовые проблемы: вовремя накормить, переодеть, причесать... А ребенку, тем более девочке, нужна мать, ей необходимо настоящее ду­ховное родство, женское покровительство, женское тепло, ласка и любовь.

Лус, несомненно, любит дочурку, но видятся-то они лишь урывками! А вот Дульсе...

Пабло задумался о судьбе невестки. Милая бедная Дульсе! Такая неумелая во всем, что касалось домашних женских дел, она тем не менее обладала несомненным та­лантом материнства. Розита души не чаяла в своей тете, ведь Дульсе вкладывала в нее всю душу. Пабло не сомне­вался, что ради ребенка Дульсе могла бы пожертвовать всем — не только карьерой, но даже и жизнью.

Такие, как она, обычно становятся многодетными мате­рями, видя в детях смысл своего существования.

По злой иронии судьбы, своего ребенка Дульсе не имела. Как она страдала от этого, как жаждала иметь собственное дитя!

Он, Пабло Кастанеда, просто обязан помочь ей! Ведь он обладает большими связями в медицинском мире. Он уже водил Дульсе на консультации к лучшим гинекологам, но пока никто из них не смог сказать ничего определенного. Все в один голос утверждают, что Дульсе вполне здорова.

Может быть, дело в Жан-Пьере? Надо будет уговорить его показаться врачам.

А возможно, сказались прошлые психологические стрессы — ведь Дульсе была свидетельницей преступ­ления, а потом так долго жила в постоянном страхе, что бандиты обнаружат ее! И они ее действительно обна­ружили. Похищение, угроза насильственной смерти... Многим ли довелось стоять под дулом пистолета? Неожи­данное избавление благодаря вмешательству Мигеля Сантасильи и гибель этого бесстрашного парня! Все это слиш­ком страшно и тяжело для молодой девушки.

Но ведь Лус тоже была похищена и тоже могла тогда погибнуть! Однако она забеременела и благополучно родила. Родила, но не воспитывает ребенка. Дульсе же при­рожденный воспитатель, а вот родить не может...

Пабло знал, что Дульсе каждое воскресенье ходит на мессу в базилику Пресвятой Девы Гвадалупе и страстно молит Деву Марию ниспослать ей ребенка.

Отчего Божья Матерь не откликается?

Как это несправедливо!

Пабло особенно жалел Дульсе еще и оттого, что под­сознательно чувствовал свою вину перед ней.

Вина-то в общем не такая уж и серьезная, да и дело это давно забытое, и все же...

Ведь с Дульсе Пабло познакомился раньше, чем с ее сес­трой, и вначале ухаживал именно за ней. Правда, длилось это всего несколько дней, не больше. Потом появилась Лус, и весь остальной мир, и Дульсе в том числе, потерял для Пабло какое бы то ни было значение. Память часто возвращала Пабло к тем давним дням проведенным на курорте в Акапулько.

Дульсита была тогда так счастлива, она вся светилась! До этих пор никто из мужчин не обращал на нее внимания — Пабло Кастанеда был первым. Все суще­ство Дульсе радостно и благодарно устремилось навстречу ему.

А он предпочел более эффектную и более общитель­ную Лус. Но он был не властен над собой. Он потерял го­лову.