Синее небо над синим морем

Вообще, я уже давно не воспринимала происходящее вокруг меня, как реальность. А вот эта, мелкая спокойная надпись, окончательно ввергла меня в пучину ирреальности. А то! Не пойдёшь на гимнастику – умрёшь. Как вам? То-то…

Открыв почти незаметную на фоне пластика стены дверь шкафа, я на нужной полке нашла все необходимое. Светло-серый, почти белый костюм, состоящий из эластичных легинсов с предусмотрительной растягивающейся вставкой на животе, серебристого топика и объёмной куртки с капюшоном, спортивное белье и лёгкие кроссовки.. Не была забыла даже лента для волос, кипенно белые носки и пульсомер на запястье. С ужасом глянув на часы и поняв, что от высшего наказания меня отделяет каких – то семь минут, я с нечеловеческой скоростью натянула на себя все предложенное и понеслась по коридору так, что ветер поднялся за моей спиной и точно создал завихрения, плотные, как кисель.

В спортивном зале уже все собрались. Высокая худая шатенка в возрасте, причём явно не маленьком, взглянула недовольно, строго, но без злобы. Она кивнула мне, показав глазами на свободное место в ряду таких же, как я, и я вдруг остро поняла – как же мне врали. Трое выживших. Трое! Смешно. Целый посёлок дойной элиты плюс человек десять беременных. Интересно, кто делал им детей? Ладно я, такая встреча, как у меня с Арменом – Божий дар, а они? Что, у каждой любовь? Не знаю…

Думать больше у меня не получилось, строгая дама начала движение, зазвучала лёгкая музыка и занятие пошло своим чередом.

– А что ты думаешь? Они нас не только там доят, но и как клуш используют. Знаешь, кто меня трахнул? Садовник. Орангутанг вонючий, ненавижу.

Полненькая, белокожая рыжая соседка по спортивному кругу семенила рядом со мной по коридору. Как оказалось, наши палаты находились почти рядом и нам было по пути. Ксюшка, а именно так мне представилась рыженькая, была очень молодой, разбитной, бесстрашной и очень беременной. Седьмой месяц, не меньше. Огромное круглое пузо смешно подпрыгивало при ходьбе в такт тоненьким косичкам, неожиданно и задорно выскочившим из-под плотной ленты.

– Ксюшк, ты прямо так лепишь правду-матку. Не боишься?

Я старалась говорить тише, шипела, как змея, помня о том, как скрытно вела себя Фрося, но Ксюшка звенела колокольчиком и было ощущение, что нас слышит все здание.

– Боюсь? А чего мне бояться? Я ж труп.

Она встала вдруг у стены и посмотрела мне прямо в лицо круглыми, отчаянными зелёными глазищами. Потом ткнула себя кулаком в живот.

– У меня там тройня. Отборных телят. До изъятия они меня пальцем не тронут, обосрутся от жадности. Знаешь сколько у меня в брюхе деньжищ? Полпоселка этого сраного мои мальчишки стоят. А после изъятия меня все равно утилизируют, как всех. Я этого орангутанга своего вилами проткнула. Сдох. И то не тронули. А тут уж…

Она повернулась и пошла вперёд, как-то болезненно ссутулив спину. Потом выпрямилась, мотнула косичками и пошла быстро, почти побежала, и хвостики прыгали, били её по плечам…

Мы, наконец, подошли к моей палате, Ксюшка притормозила и снова глянула на меня своими зелёными пуговками. Щеки у неё побледнели, зато курносый конопатый нос казался розовым и влажным.

– Эта тренер, Ирина, она не только спортивный врач. Это она так, по совместительству. А вообще, она хирург, её здесь держат на случай экстренной помощи. Говорят – ювелир. Так ты держись её, она тётка хорошая, если что-поможет. Только не афишируй. Осторожно.

Ксюшка пошла дальше, а я зашла в палату и долго сидела в темноте, пока на экране не засветилась надпись, а в мозгах прокукарекали цифры.

Глава 17

«Ужин у вас будет в палате, вы слишком много болтали. Если продолжите общение в таком духе, к вам будет применена изоляция на неделю. Будьте благоразумны»

Ужин мне принесла Фрося. Суфле из осетрины, омлет, фрукты, печенье, мед и молочный оолонг. Ничего себе… Чая было много, большой чайник и мы долго сидели с моим куратором, пили чай, ели печенье и молчали. Фрося чуть качала головой и гладила мою руку тёплой большой ладонью. Записку, которую она мне принесла, я читала сквозь слезы, сидя на холодном кафельном полу туалета.

«Ирина уберёт код из твоей крови и чип. Поставит обманку, она почти такая же, но саморазлагается через нужное нам время. Это очень опасно, процедура хоть и недолгая, но неоднозначная, и ты и она рискуете жизнью. Но у тебя нет выхода, а она одна из нас. Это первый шаг к твоей свободе. Процедура через неделю, я дам знать».

Мне не было страшно. Но я боялась уже за того, кто тихонечко рос внутри меня.

– Удалить чип и поставить обманку – самое простое, раз плюнуть, даже обезболивающее вколю, хоть это и терпимо. Хуже с кровью.

Я сидела на кушетке в маленьком кабинетике Ирины и пила какао. Самое настоящее, давно забытое, молочно-шоколадное и нежно-сладкое. Такое мне варила прабабушка, но как же смутно я это помню. Помню только ощущение счастья, покоя и запах хлеба, который бабушка доставала из печи. Она хлопала меня полотенцем по рукам, когда я пыталась отщипнуть загорелую корочку, ругалась, а лучики в углах её глаз были остренькими и добрыми.

От этого воспоминания слезы навернулись у меня на глазах, перехватило горло и я то ли всхлипнула, то ли хрюкнула. Ирина погладила меня по голове, как маленькую, ласково улыбнулась и я увидела точно такие же лучики, как бабушки, и от этого мне стало даже легче. Я с хлюпом втянула какао и вытерла слезы.

– Ничего, детка. Справимся, чуть потерпи. Самое неприятное, это кровь. Я введу капсулу, она будет в тебе три дня. Все эти дни тебе будет плохо. Очень плохо. Но ты не должна будешь этого показывать. Иначе – смерть.

Я слушала Ирину молча, говорить было страшно, я знала, что везде камеры. Но она, как будто подслушала мои мысли и неожиданно по-девчоночьи хихикнула.

– Боятся. Им инфицированного и выздоровевшего хирурга – неонатолога моего уровня хрен найти. Я профессор, кстати, причём оперирующий. Все поснимали, сказала, будете за мной шпионить, работы не дождётесь. А работы здесь хоть отбавляй, семимесячных забирают. Суки. Ладно, давай к делу. Раздевайся.

Я отвернулась к стене и дала себя уколоть. А потом только слушала лязг инструментов и раздражающее гудение какого-то аппарата.

Когда говорят «Выворачивает наизнанку» – они не врут. Это именно то слово – упираешься коленями в пол, в руками в ободок унитаза и кажется, что с очередным позывом тебя покидает твоя душа. А потом надо встать. Нельзя ползти на карачках, как хочется, а надо встать, выпрямиться, вымыть воспаленную морду ледяной водой и радостно маршировать в палату, стараясь увернуться от всевидящих камер, потому что то, что с тобой творится скрыть трудно. И это ещё счастье, что тошнило меня только первые восемь часов, а это была ночь. Утро вползло в палату, как безжалостный палач, и притащило с собой дежурную сестру, похожую на помесь орангутанга и бульдога.

– Что у нас? Токсикоз или нажрались чего? В сортире сидела полночи, синяя вся.

Я судорожно начала листать в голове вчерашнее меню, на что бы списать это безобразие. Но голова ничего не соображала, внутри черепа постепенно рос огненный ком, он пережигал мозги, стекал в глотку, грозился вырваться наружу. Но Ангел мой, наверное, силен и я вспомнила -бананы. Вчера на ужин давали бананы, а у меня на них аллергия. Захотят проверить – пожалуйста. Я им устрою показательное выступление. Все это я сообщила бульдогу.

– А жрала зачем? Вот дуры, блин, достали, тупые несушки. Три дня в палате, без выхода. Стол десять.

Она выплыла из палаты и долбанула дверью. Я облегчённо вздохнула, легла на кровать вниз лицом и перед тем, как провалиться в сон, подумала – повезло. Три дня в палате, это именно то, что мне надо. А стол номер десять – хлеб и вода, просто царский пир для моего бунтующего желудка.

Я не знаю, как я выдержала эти три дня. Во всем моем теле не было ни косточки, ни клеточки, которые бы не болели. Даже не болели, это не то слово – они тошнотно и муторно дробились у меня внутри. Крутил, томил, зудел каждый сантиметр моего существа, мне не было покоя ни на минуту. Но я держала лицо. Делала вид, что читала, заталкивала в себя сухие, как наждак куски хлеба, запивала горькой, почему-то водой, выжигающей мои внутренности напалмом. Потом ложилась, делала вид, что сплю. И только, когда наставала пора идти в туалет, я ложилась там на коврик, скрючивалась, свивалась раненной змеёй и выла беззвучно, захлебываясь от слез и слюней.

Глава 18

К вечеру третьего дня, когда мне уже хотелось биться башкой о край ванной, до тех пор, пока она не треснет спелым арбузом, и вытекший мозг освободит меня от мучений, эта жуть вдруг отступила. Просто раз – разжались тесные жвалы капкана, сжимающего грудь и мне стало легче дышать. Я аккуратно, стараясь держаться, как всегда, залезла в ванну, включила тёплую воду на полную и долго стояла под водопадом, чувствуя, как он смывает эту дрянь. С удовольствием закутавшись в пушистый халат, я вышла из ванной, щёлкнула выключателем и сердце моё лопнуло и стекло куда-то в желудок. На моей кровати сидел Манекен.

– Вишь, кукла. Мы с тобой прям суженые. И любовь у нас, и по тиянтрам ходим. Что, говорят обожралась чем? Или ещё чего?

Ледяные глаза этого монстра были жуткими. Я как-то видела, как какой-то идиот сделал у нас во дворе на Рождество ледяную фигуру и вставил ей в морду кукольные глаза. Вот, Манекен был очень похож сейчас. Копия.

– А чтоб тебе ничего такого в голову не лезло, щас опять в теянтр пойдём. Одевайся.

Я одевалась, как сомнамбула. Ужас, который внушала мне эта скотина, нельзя было сравнить ни с чем. Он был нутряной, не управляемый и непобедимый. Трясясь, как осиновый лист, даже не ощущая никаких остаточных неприятностей в своём теле, я вышла в коридор и сразу попала в железные тиски рук мерзкой твари. Мы быстро, чуть не бегом пересекли двор и вошли в железные двери низкого кирпичного здания, прячущегося в зарослях неухоженных кустов. Того, о котором мы, клушки, старались не говорить.

В зале, полностью отделанном белой плиткой стояла штука, похожая на саркофаг, к ней тянулись металлические трубы и трубочки, в крышку, защелкивающуюся на здоровенные навесные штуки был врезан стеклянный экран. За саркофагом виделась комнатка-будка, рядом с ней стояла каталка с носилками. Всё выглядело мирно, похоже на какой-то процедурный кабинет в санаторном СПА, только особенная зловещая аура леденила кровь.

– Мы тут это всем показываем, для профилактики. Посмотришь, сделаешь выводы. Будешь трепать языком – попадёшь сюда намного быстрее, чем надо. Там, в ванне хромовая смесь. Растворяет тело за шесть часов. Тех, кто хорошо себя вёл, загружают туда после укола, тех, кто больно шустрый – живьём.

Манекен тыкал меня в бок острым пальцем, а я не могла оторвать глаз от каталки, которая за это время успела въехать в будку и выехать оттуда. Высокий парень в маске и перчатках толкал ее перед собой легко и играючи, потому что тельце женщины, лежавшей под простыней было худеньким, почти бесплотным. Она казалась тенью, не человеком и только ветерок от кондиционера слегка шевелил очень рыжие волосы.

– Щас её загрузят, зальют. Чтоб не дрыгалась – обездвижили. Там очухается. В окошко хошь глянуть? Что знать, что с борзыми дурами бывает.

Я, наверное, позеленела, потому что он крякнул и махнул рукой.

– Ладно, живи. Скинешь ещё. Тут сиди.

…Над открытой крышкой саркофага поднимался густой белый пар.

Глава 19

Я стала курицей. Была коровой, а стала вот этой самой дурной птицей, у которой над башкой всегда висит топор. Я физически его ощущала, ходила быстро, вжав голову в плечи, старалась забиться куда-нибудь в щель, лишь бы меня никто не заметил, не тронул, не обратил внимания. Я не видела тогда что происходит в саркофаге, но перед моим внутренним взором стояла эта картина, собранная по кусочкам – Манекен издевательски комментировал происходящее там подробно и громко. Поэтому даже ночью я просыпалась в холодном поту и в гробовой тишине палаты слышала Ксюшкин отчаянный последний крик, почти заглушенный бульканием адской смеси, и белые от ужаса глаза. Мне хватило его комментариев. Он раздавил меня, как муху.

Даже Манекен понял это. В оловянных пуговицах его глаз появилось что-то похожее на жалость, не знаю, жалеют ли кур перед тем, как отрубить голову и сунуть в кастрюлю. Он отстал от меня, не трогал, просто иногда я встречала его взгляд – внимательный, чуть брезгливый. Но мне было все равно, я медленно погружалась в плотное болото отчаянья и страха, и иногда мне казалось, что спасительная пелена сумасшествия почти затянула мои мозги.

Спасала от полного провала в безумие меня только Фрося. Она каждый день приходила, заваривала мне чай, который приносила с собой, притаскивала маленькие штучки – то крошечное ароматное мыльце, то воздушное печенье, как будто сотканное из мелких семечек, то мороженое. Им многое было позволено, намного больше, чем нам. Мы разговаривали ни о чем, пусто болтали, чувствуя, как узкие жерла жадных камер впитывают каждое наше слово и каждое движение и взгляд. Но, главное, она писала мне записки. В них. Не было ничего особенного, просто слова надежды и ожидания, и именно они, эти крошечные бумажки, держали меня на плаву. Если бы я могла, я бы их хранила и перечитывала, гладила и укладывала под подушку, но каждый раз, прочитав, мне приходилось смотреть, глотая слезы, как моя бабочка надежды расползается в унитазной воде.

А время летело. Ушёл февраль торжественно взорвавшись напоследок салютом цветущих лавровишни и кизила, бодро промаршировал март в розовом и жёлтом блеске яркого цветения – я и не замечала зимой сколько здесь всякого насажено. Я исправно проходила все обследования, сдавала анализы, посещала гимнастику, ела, пила, спала и опять ела. Отупев полностью не замечала мелькания дней, просто плыла по течению. Говорилка в моей голове работала исправно, и однажды в моем расписании появилось слово – «психолог». Было указано время и кабинет, и я, послушная наседка, пошла на полчаса раньше, чтоб не дай Бог не опоздать. Приём был на удивление поздним, в «поликлинике» уже почти никого не было и даже притушили обычно оглушающе яркий свет. В темном коридоре меня встретила Ирина, прижала к стене и прошептала на ухо, свистяще и тревожно.

– Психолог, Марина Игоревна, старуха злобная и подлая. Это мать Манекена. Будь осторожна. Рот на замке.

Я испуганно покивала, чувствуя, как удавка страха ещё больше перетянула мне горло и обречённо толкнула дверь кабинета.

Как вы представляли себе в детстве Бабу Ягу? Помните? Я тоже примерно также, но глядя на старуху, стоящую у стола, я поняла, что ошибалась. Эти выходцы чёрного мира выглядят так, как Марина Игоревна, не зря она выпустила на свет из своего чрева такого выродка, как Манекен. Восковое, серое лицо с плоским, каким-то мёртвым ртом, острым, хрящеватым носом и узкими, проваленными куда-то внутрь глазницами со вставленными, точно такими же, как у сыночка, пуговицами из мутного олова, торчащие ключицы, впалая грудь со свисающими почти до пояса лопушками, угадываемыми под тонкой тканью старомодной блузки с галстуком и корявые, узловатые пальцы покрученных ревматизмом рук. У неё не было морщин – были глубокие, чёрные борозды. И когда она, проиграв этими чёрными провалами на коже, показала мне когтем на стул, липкий ужас стек по моей спине. Я села. Бабка взяла со стула халат, натянула его и разместилась напротив. И я, сквозь туман наваливающегося безумия, вдруг поняла – Марине Игоревне не по себе. Она была серо-бледной и крупные капли пота стекали по серому лбу и прятались в чёрных бороздах липкой кожи.