Синее небо над синим морем

– Так. Вот тесты, заполни их чётким почерком. Ничего не врать, пойму сразу. И побыстрее, не копайся, у меня ещё одна в записи. Нахрен вас ко мне суют, все равно на утиль. Идиоты.

Старуха (а когда она, еле распрямившись, поплелась к своему креслу, слегка кряхтя, как кряхтела моя прабабушка, я поняла, насколько Марина эта, стара. Лет восемьдесят пять, не меньше) тяжело встала, отошла к окну и замерла, то ли вглядываясь в черную плоскость весенней южной ночи, то ли задремав стоя, как лошадь. У неё слегка тряслась голова и знобко вздрагивали плечи, она взяла с журнального столика толстую вязаную шаль и закуталась прямо поверх халата. Я быстро ставила галочки в табличках глуповатых тестов, почти не соображая, и все время боялась, что вдруг явится Манекен проведать мать.

– Ну что? Справилась? Давай сюда.

Я так увлеклась, что не заметила, что ведьма уже стоит надо мной и тянет худую лапу к моей руке. Жёлтая кожа на её пальцах была мокрой даже на взгляд и, наверное, мертвецки холодной. Я непроизвольно отдернула руку, потом опомнилась, собрала листочки и протянула бабке, стараясь не коснуться её ладони даже слегка. Та поняла, чуть усмехнулась, взяла тесты и снова опустилась в свое кресло. Быстро перебрав бумажки, она равнодушно бросила их в угол стола и уставилась мне в лицо. Вязкий взгляд её плоских глаз лип к моему лицу, лез в ноздри и рот, и, наверное мог бы задушить, будь чуть плотнее.

– Смотри мне в глаза, старайся не моргать. Ну, или реже. Рот держи плотно закрытым, дыши через нос глубоко и медленно. Руки замкни в замок за спиной. Плечи расслабь.

Я сделала, как она велела и выпучилась в её глаза. Оттуда, из серых, пустых глубин вдруг хлынуло чёрным, завертелось водоворотом, и из самого центра этой воронки появилось что-то, длинное, хоботообразное, сосущее пространство, втягивающее его в себя, причём вместе со мной. Я не могла пошевелиться, уже почти теряла сознание, как вдруг все пропало и на провалы жутких глазниц вновь упала оловянная заслонка.

– Ладно, хватит с тебя. Устала, да и ясно все. Налей мне воды, там, на столике, в графине.

Марина Игоревна бессильно откинулась в кресле, пот градом тёк по её синеватым шекам, фиолетовые губы сжались в судороге. Я испугалась, бросилась за водой, но пока я, стуча зубами и горлышком графина о стакан, возилась у столика, ведьма пришла в себя. Она залпом выпила воду и снова указала мне на место напротив.

– Ты труслива, как мышь, но не проста. И не глупа, похоже, судя, как умело умеешь дурить психологов по тестам. И натворила бы много дел тут, если бы у тебя было время. Но его нет у тебя. Как и у всех тут. Все уже у края.

Она быстро что-то записала в ноутбуке, на удивление бойко пощелкав по клавиатуре, тыкнула в меня оловянной палкой своего взгляда и пробурчала.

– Скажу Владлену, чтобы повнимательнее за тобой просматривал. Ничего нет хуже и опаснее отчаявшегося труса. Иди.

Глава 20

Я вылетела из кабинета пулей. И, наверное, так же долетела бы до палаты, если бы у самых дверей нашего корпуса не попала бы в капкан железных рук. И запах, мерзкий, чуть слащавый, отдающий прелыми листьями, квашеной капустой, грязными полотенцами и мертвечиной. Я, правда, не знаю, как пахнут мёртвые, но мне кажется именно так – обморочно – сладко, как вываленная на гниюшую помойку сгущёнка. Так пахло и у психиатра этого поганого. Так смердил и Манекен.

…Так теперь смердила и я, видимо, потому что вся одежда, волосы, кожа просто напитались запахом Манекенового жилья, в которое он меня затащил. Утро взорвалось яркими лучами, насквозь пробившими плохо прикрытие жалюзи, от этого пламени загорелся тонкий фарфор чайника на стеклянном столе у окна и край белоснежного шелкового пододеяльника, под которым я лежала ни жива, ни мертва. Манекен вышел из ванной комнаты, у него был проваленный к позвоночнику живот, костлявая волосатая грудь и неожиданно белые, бабьи плечи. Он сдернул с меня одеяло, и вдруг посмотрел так, как смотрят мужчины. Ласково. Вожделенно.

– Что-то в тебе есть, определённо. Даже живот не мешает. Руки убери.

Я чувствовала себя так, как, наверное чувствует себя наковальня к концу рабочего дня. Даже страха не было, просто отупение, бессмысленное и равнодушное. Я убрала руки и положила их вдоль туловища.

– Кофе будешь? С пирожными? Не хочешь здесь, принесут в палату. Меня, кстати, зовут Владлен. Завтра вечером чтоб здесь была. Одевайся. Иди.

Я долго и тупо сидела на кровати в своей палате совершенно без мыслей, желаний, потеряв ощущение действительности. Кофе и пирожные действительно принесли. И вот эти пирожные окончательно доконали меня. Они были, как в детстве, те самые, которые я больше всего любила – пышные, нежные, с шоколадным кремом и абрикосовым повидлом. И я вдруг, как будто что-то в моей голове сместилось и лопнуло, хватала их двумя руками, запихивала в рот, давилась и чавкала, глотая слезы.

Пришла в себя я от того, что Фрося холодным, мокрым полотенцем обтирала моё лицо. Она успокаивающе гладила меня по голове, как маленькую, а потом села рядом, обняла и мы так сидели, пока очередной зов в моих мозгах не потащил меня к ноутбуку. Через час меня ждали у гинеколога. Но самое страшное было не это. На столике стоял букетик. Кучка алых розочек была неловко всунута в стеклянный стакан, они вываливались оттуда, клонились, пережатые и замученные.

– С пирожными принесли. Я туда поставила, подальше

У меня теперь появилось много новых ипостасей. Корова, наседка, элита, кто-там ещё… А теперь я стала резиновой куклой. Которая лежит безвольно на кровати, оттопырив развесистые губы, и у неё болтается башка при каждом новом ударе нефритового стержня. Я и чувствовала себя так же – бессмысленно равнодушно, держалась за ажурные изгибы спинки шикарной Владленовой кровати долгие ночные часы, и только яркое, торжествующее южное утро слегка развеивало морок в моей голове, но только слегка.

А Владлена несло. Он ждал меня на свидание, как молодой любовник, ставил в вазы цветы, покупал вино, пирожные и фрукты, сам варил мне кофе и дарил шоколад. Он стал даже нежен, насколько может быть нежен урод и упырь. А меня тошнило. Меня бы, наверное, даже рвало при каждом его прикосновении, если бы я не стала резиновой куклой. Именно в этом и было моё спасение.

В то утро я проснулась у себя в палате. В последнее время это случалось нечасто, но тут повезло, Манекен меня не вызвал. Посидев с Фросей у открытого окна палаты, в которое тихо веяла ароматная апрельская ночь, поговорив о пустяках и напившись до пузырей чая манекеновым шоколадом, которого у меня скопилось столько, что можно было торговать, я провалилась в сон, как в яму, давно так не спала. Поэтому зов в моих мозгах выдернул меня из сна, так выдергивают тонущего из трясины, и я, судорожно натянув халат, бросилась читать расписание.

«У вас вызов к доктору Ирине. Вызов срочный, необходимо быть без промедления. У вас есть десять минут».

Глава 21

Ужас, который меня охватил при виде сигнала «Срочно», я всегда шарахалась от этого тревожного пурпурного свечения дисплея поганого гаджета, немного отпустил, когда я поняла к какому врачу меня вызывают. Но все равно тревожно сжималось и билось где-то в висках сердце, пока я неслась к зданию нашей сомнительной лечебницы. И, как оказалось, не зря.

Ирина встретила меня у дверей, крепкой ладошкой ухватила за локоть, протащила к своему столу и усадила в кресло. Потом снова подскочила к выходу, выглянула в коридор и плотно прикрыла дверь, для верности закрыв их на замок. Постояла, покачалась на каблучках аккуратных туфель, подошла и села напротив.

– Дай пульс. Замри.

Она считала несколько минут, потом оттянула мне веко, велела открыть рот и заглянула в горло. Слегка нажала на глазные яблоки и что-то пощупала за ушами и на шее. Так вели себя детские врачи, лечившие маленькую Лидочку от вечных ангин и бронхитов, это было в далёком, счастливом и добром далеке, и от движений Ирины мне стало вдруг чуть менее страшно.

– Порядок. Выдержишь, надеюсь. Слушай внимательно.

Она снова села напротив и спокойно, ласково заглянула мне в глаза.

– Ты знаешь, что в мире эпидемия почти прогорела. Её поддерживают искусственно, она тлеет, но все заканчивается, больных все меньше. А главное – крепнет оппозиция, нас уже тысячи и тысячи, и если ты отсюда выберешься, то спасешься почти наверняка.

Я молчала, мысль о том, что все это может закончится была прекрасна и невыносима. Невыносима настолько, что мне больно было её думать.

– Сейчас у нас потрясающий шанс. Такого может и не быть. Не использовать его – просто идиотизм, он из всех возможных способов, которые мы использовали – самый безопасный. Ты хочешь спастись?

Я, как дура кивала головой, даже если бы для того чтобы сбежать из этого ада, они предложили бы меня распилить на две части, а потом сшить, я бы согласилась. Ирина улыбнулась, подошла ко мне и потрепала меня по плечу.

– Не бойся, все просто, как Божий день. Вчера сдохла, наконец, (прости Господи) эта ведьма, мать Владлена. Инфекционист (он наш) написал заключение, что старуха инфицирована. Все обделались со страху, а особенно сынок, у Владлена просто панический страх перед инфекцией, он параноик. Её повезут в герметично запаянной капсуле, повезёт Владлен сам, он её не доверит никому. Вместо ведьмы в капсуле поедешь ты. Там есть проверочное окно, размером с игральную карту, оно напротив лица – мы тебя загримируем. Он сдаст капсулу в центре утилизации инфицированных покойников, тебя наши вытащат, капсулу утилизируют. И ты свободна. Как птица. В мире уже нет того беспредела, они не рискуют. Там уже почти нормальная жизнь. Ты согласна?

Я кивнула головой. В ней, в моей бедной черепушке, вдруг что-то щёлкнуло, и этот выключатель включил давно забытые чувства – достоинства и гордости, бесстрашия и отчаянья. Может быть, я даже вновь стала собой.

– Сегодня ночью отключат камеры слежения на пятнадцать минут. За это время Фрося отведет тебя в центр капсулирования покойников. Будь готова к часу. С Богом.

Ирина перекрестила меня и буквально вытолкала в коридор. Она побледнела и сникла, видно было насколько она устала.

У Фроси был вид взволнованного медведя, если бы медведь мог побледнеть. Она буквально на руках дотащила меня до туалета, потому что ноги мои абсолютно не работали, их сковало от ужаса предстоящего действа. На секунду мне показалось, что ничего не получится. Я просто не справлюсь, не дойду, не выдержу, сломаюсь пополам, как старая фарфоровая кукла. У меня заледенело внутри, онемела кожа на голове и ледяные руки почти не чувствовали прикосновений. Перед тем, как захлопнуть за мной дверь, Фрося снова сунула мне привычный листочек, но я не смогла его прочесть. Сидела на унитазе, тупо пялилась в буквы, складывала их в слова, но смысла этих слов не понимала. Это были просто слова – сочетания букв, они не несли в мой окаменевший мозг никакой информации. Я напряглась до состояния струны, но тут из меня фонтаном хлынул вчерашний ужин, и, похоже, именно это слегка привело меня в чувство. Кое-как подтерев это безобразие, я умылась прямо в биде, встав перед ним на колени, промокнула лицо туалетной бумагой и вышла, шатаясь, держась на стенку, но все таки сама. Фрося всплеснула руками, аккуратненько влила в меня крепкий, подостывший сладкий чай, попыталась засунуть конфету в тесно сжатые губы, но плюнула – конфета не впихивалась. Мне казалось, что любая молекула пищи, которая попадёт мне в рот сейчас просто убьет мое ослабевшее тело, и я держала оборону.

Глава 22

Как она меня одела и как довела до центра я почти не помнила. А вот центр врезался в мои мозги, как нож в масло, все, что там происходило я увидела с особой, беспощадной яркостью.

Небольшой зал был отделан простенькой белой плиткой, пара небольших софитов освещали высокий и длинный стол со столешницей из нержавейки и двумя наклонными желобами с двух сторон. Одна часть стены представляла собой что-то типа стеклянного комода с ящиками, только в каждый ящик был вмонтирован дисплей. Рядом со столом на обычной каталке для лежачих больных стояла жуткая штука, видимо это и была та самая пресловутая капсула. Черного металла, отливающего зловещим блеском, она была похожа на ракету из детских фантастических фильмов, или, даже, скорее, на сборную модель подводной лодки, такую я как-то видела у сынишки подруги. Только вместо всяческого оснащения в ней было вмонтировано только одно – крошечное стеклянное окошко в передней части, видимо на уровне лица. А ещё по залу бегали два весёлых, румяных телепузика. Небольшого росточка, одинаково толстые, в абсолютно одинаковых комбинизонах с откинутыми шлемами. Телепузики помахали мне приветственно руками, синхронно указали на стол и дверь за мной медленно поползли, разделяя снова мою жизнь на две части – «до» и «может быть».

– Здесь можно говорить, камер нет, за поkойниками они не следят. Проходите, Лида, не переживайте, все обойдётся. Вам, правда, придётся прилечь на этот стол, иначе не получится точно вас загримировать. Вам ведь намного проще лежать, чем бабке стоять.

Теперь я разглядела, что телепузики были так похожи не зря. Они отличались только возрастом – более румяный и плешивый – был старше, явно отец, а побледнее, со смешными завитушками на лысеющем темечке – сын. Говорил старший, а сынок согласно покачивал головой, точь-в- точь китайский болванчик.

Мне было уже все по барабану, подпрыгнув (откуда взялись силы в ногах) я уселась на стол и равнодушно смотрела, как, пошуровав в дисплее одного из ящиков, кучерявый пузан выкатил оттуда что-то невообразимое. Старуха и в жизни поражала своей жутью, а сейчас это было нечто. Именно так, наверное, выглядят мёртвые ведьмы – с чёрным, проваленным внутрь лицом, обтянутыми клеенчатым ртом зубами и острыми по краям провалами глазниц.

Видя, как меня передернуло, старший усмехнулся.

– Ну, мы не будем добиваться портретного сходства. Главное, чтоб в смотровую камеру выглядывало то, что надо. Капсулу он не откроет. Наделает в штаны. У тебя клаустрофобия есть?

Я не знала, пожала плечами. Вроде раньше не замечала, а там черт его знает. Я ещё никогда не лежала поkойником в гpобy.

– Мы в капсуле сняли шумоизоляцию, которую на какой-то шайтан сделали. Ты будешь слышать звуки, и, когда никто не видит, смотреть в окошко. Поэтому все не так страшно. А теперь замри, закрой глаза и слушай внимательно.

Я закрыла глаза и под неожиданно ласковые касания мужских рук к моему лицу, вдруг успокоилась. Выслушала все указания, повторила условный стук, который я должна буду воспроизвести в центре утилизации, ошупала пакет с документами, который положат в капсулу под меня. Все было предельно ясно. Осталось только выдержать. Не сломаться от ужаса, безысходности и беспомощности.

Всё остальное произошло на удивление быстро. Я дрессированной обезьяной скользнула в капсулу, стараясь не смотреть на свое отражение в глянцевом металле, сунула под попу документы и со странным чувством завершенности жизни прослушала звук закрывающихся магнитных запоров. И только, когда моя тюрьма поехала по транспортёрам и, судя по звукам воли выехала сначала на улицу, а потом в кабину машины, я вдруг очень остро поняла – если не получится у кого-то открыть эти магниты, я навсегда останусь погребена в этой подводной лодке.

Глава 23

Спасибо Пузикам, звук в капсуле, действительно был, причём настоящий, яркий, как будто я ехала не в коробке, а прямо в кабине, рядом с Манекеном. Явно уже было утро, потому что я слышала знакомые звуки просыпающегося поселка, крики бегущей на работу прислуги, жужжание газонокосилок, весёлые позывные молочников и кондитеров, развозящих свои вкусности по домикам коров. Я вдруг поняла, что жутко скучаю по этой потерянной жизни. И совершенно не уверена, хочу ли я, готова ли я снова попасть в мир. В страх, болезнь, смерть. В чёрноту, в безлюбовье, в пустоту и отчаянье. Наверное, если бы кто сейчас предложил мне выбор – свободу или прежнюю жизнь – с Арменом, в своём уютном домике со спальней цвета розы, пусть даже с контейнером на боку – я бы выбрала второе… Но вот только никто не предлагал…

Чтобы не заорать от страха я старательно пучила глаза в темноту кузова и вострила уши. Машина уже миновала поселок, потому что опасный крен, от которого моя голова упиралась в стенку капсулы говорил о том, что мы пробираемся по серпантину. А потом кончился и серпантин, мы понеслись по прямой, ещё немного, как все осталось бы позади, как вдруг машина остановилась. Сердце у меня так прыгнуло вниз, что точно ударилось о крестец, потому что в том районе стало горячо и больно. И я замерла, услышав крадущиеся, паучьи шаги. Я их до самого смертного одра ни с чьими не спутаю. Так ходил только Манекен.