Синее небо над синим морем

– Так родила зачем? От сволочи?

– Это вопрос вопросов. На него женщины не находят ответа. Вот ты. Сможешь убить того, кто в тебе?

– Ты это фигурально?

– Фигурально? Почему… Нет.

Я пристально смотрела в лицо свекрови. Она тоже не отводила глаз, чуть улыбалась, и у меня в мозгах враз сложилась мозаика. Та мысль, которую я гнала от себя все это время, вдруг приобрела чёткие формы, и странное ощущение в животе, лёгкие приступы тошноты, головокружение и отсутствие месячных, все те признаки, которые я объясняла себе стрессами и постоянным сливом отделяемого, соединились воедино и образовали страшную картинку. Я знала, что беременные здесь – отдельная каста. Их заселяют в инкубаторы, те что за холмами, перестают доить, и, по слухам, после рождения ребёнка, через два-три года утилизируют. Потому что материал ребёнка в тысячи (а кто-то из местных шептал, что в миллионы раз) активнее материала матери. Который, кстати, у родившей резко теряет активность. Я видела этих маленьких телят. Румяные, ухоженные, похожие друг на друга, как две капли воды, в одинаковых костюмчиках, с одинаковыми прическами, они похожи на порождение кошмарных снов или фильмов ужасов. Стройными шеренгами, в сопровождении воспитателей они изредка маршировали по улицам поселка. И жители старались на них не смотреть. Отводили глаза…

– Что мне делать, Нинель? Я даже с Арменом на эту тему говорить боюсь.

– И правильно. Армен, мужик хороший, но он непредсказуемый. У него странное нутро, часто он не знает, что творит. Молчи пока. Ты, главное, избегай медицинских осмотров и не привлекай внимания. Ничем.

– А Армен?

– Что ты заладила, Армен да Армен. Армену сейчас до себя бы. Садовник на него донос написал, про отлучки частые, общения сторонние. Вызывали его уж пару раз. Ты, кстати, знаешь, что у него жена здесь жила? Он ещё там был, а она уже здесь. Говорят, он её сдал. Подставил, чтобы место её занять. Но, может, врут. Не знаю.

Я замолчала. Все это становилось странным, неприятным, опасным. Смертельно опасным. Особенно для того, кто уже жил внутри меня…

Глава 13

Пройдите, Лидия. Давайте руку, небольшой прокол. Все, как всегда.

В медкабинете было сумрачно, погода в последнее время не радовала и сквозь жалюзи просвечивало лишь мутное небо и свинцовые тучи. На месте Армена сидела высокая брюнетка, худая настолько, что острые ключицы торчали, грозя прорвать насквозь тонкую ткань белого костюма. Пальцами, настолько ледяными, что холод чувствовался даже сквозь латекс перчаток, она вцепилась мне в кисть и хищно нацелила иглу. Я глубоко задышала и отвернулась, но прокол был почти неощутим, лишь чуть кольнуло. Мастер, не то что Армен. Тот давил, что есть силы и я еле терпела.

– Умница. Всё, распишись в графике. И смотри.

Брюнетка ткнула пальцем в график, острый перламутровый колготок провел черту под цифрой семнадцать.

– Семнадцатого у тебя полный осмотр. Не забудь через две недели. Давай, ставь подпись.

Я приготовилась поставить свою закорючку и вздрогнула. Под записью о проведённом анализе чётким каллиграфическим почерком брюнетка выписала свою фамилию. Фамилию Армена. Их общую фамилию…

Армен не появлялся в доме уже неделю. Я извелась. Спросить было особо некого, Нинель пожимала плечами, а брюнетка, которую, кстати, звали Матильда, делала вид, что сама удивлена. Но я понимала – она знает, куда пропал её бывший муж. И не просто знает, а приложила руку. Так зло и прозрачно иногда смотрели мимо меня её чёрные глазищи.

В тот страшный вечер я отпустила Нинель. Алексея уже отправили в мир, он был в терпимом состоянии, и она так устала, что без небольшого отдыха, наверное, не выдержала бы. Я Алексея видеть не то что не хотела, я боялась, что меня вырвет от вида его поганой морды и больше с ним не встречалась. Так и прошла наша последняя встреча – для него в болезни, для меня – в ненависти. Как и жизнь…

Чуть послонявшись от стены к стене, я решила взять чашку чая и, накинув шаль прямо на пижаму, поплелась на кухню. В тёмных коридорах было пусто и прохладно, я почти бегом пронеслась через весь дом, включила свет и нажала кнопку чайника. Лёгкая тень, метнувшаяся в окне почти не испугала меня, лишь так, немного сжалось внутри. И лишь когда чья-то сильная рука опрокинула меня назад, зажав рот, ужас сковал мне ноги лишив воли и рассудка…

Когда я открыла глаза, то окружающее на миг показалось мне сюром. Огромный стеклянный шар, внутри которого стояла настоящая дыба, как в старинных книгах или фильмах ужасов, помещался прямо посередине зала, а в этом зале как раз и находилась я. И не только я. Вокруг шара, как в институтских аудиториях, где читают лекции умудренные знаниями профессора, вдоль покатых стен были установлены скамьи. Амфитеатр, блин. Яркое освещение шара резало глаза, потому что я сидела очень близко, прямо впритык к стеклянной стене, а рядом, плечо к плечу со мной, прямо, как будто проглотил палку, сидел Манекен.

Он заметил, что я пришла в себя, повернулся всем телом, ухмыльнулся и взял меня за шею железными пальцами.

– Ты уж прости, чушка, за грубое траспортирование к шоу. Но, так доходчивее, поймешь лучше, что трахаться надо только с теми с кем позволено. А ты прям к кем попало. И да. Закроешь глаза, вставлю спички. Реально.

Манекен потряс перед моим лицом коротком спичек, коротко хихикнул и уставился в шар.

Дальше я мало, что соображала. Потому что в шар ввели Армена. Помню только, что его шикарная рубашка из натурального шёлка, мой подарок, была разодрана в хлам и с лохмотьев капала кровь. А ещё, что ремни дыбы так врезались в его мощные запястья, что вздулись вены… Те, синие, упругие дорожки, по которым я так любила скользить губами..

Я ничего не видела! Я бы никогда не поверила, что можно смотреть в упор и не видеть! Просто вот вообще, полностью, совсем. Мой организм, мой Ангел или мой Бог, не знаю кто из них, сжалился и опустил заслонку перед моими открытыми глазами и она, эта заслонка, закрыла от меня все, что происходило там. Она пропускала только одно – я видела глаза Армена. А в них не было боли. В них не было ни боли, ни страха, ни отчаянья. Ничего… В них было только небо, огромное, бесконечное, отрешенно-высокое. А потом они закрылись. Тихо, спокойно, как будто уснули…

Глава 14

Манекен испытующе выглядывался мне в лицо, по тараканьи шевелил лапками, но не найдя в моей, видимо вырубленной топором, физиономии ничего, что искал, развернул меня на 180 градусов и начал толкать к выходу. А я одеревенела. Были когда-то очень давно такие куклы, их делали из поленьев и прицепляли руки-ноги на шарнирах. Буратино. Вот я и стала именно такой – Буратиной и все во мне было деревом. Если бы меня сейчас оставили в покое, то я бы могла прорасти корнями на том берегу, где меня целовал Армен и осталась бы там навсегда. Качала бы кроной над его могилой, шелестела бы шёлковой листвой, склонялась бы, обнимала бы ветвями песчаный холмик, под которым лежал мой единственный любимый. Но нет… Не судьба. Жестокая она баба, судьба эта сраная, нет на неё управы. Малость какую и ту отнимет…

…

Манекен, втолкнув меня в спальню, закрыл шторы, бросил моё деревянное тело на кровать и долго изгалялся над ним, стянув идеально выглаженные штаны и жуткие красные трусы в жёлтый горошек. Моё тело безучастно подпрыгивало под ним, а я смотрела сверху и думала:" Какая же мерзкая и жирная у него ж… а. И бока. Рыхлые валики над рыхлыми булками. Наверное, когда он надевает свои красные трусы, то сзади становится похож на старый, больной ствол, в который врос мухомор… И как он казался мне худым?»

Натешившись, Манекен надел свои трусы и долго лупил моё деревянное лицо, от пощечин оно болталось из стороны в сторону, но даже не краснело. А чего краснеть дереву? Оно может только обуглиться, почернеть. И оно, правда, почернело. Я со своего наблюдательного пункта видела, как медленно наливается моё, ещё совсем недавно, белое и нежное личико, свинцовым цветом. Мне было даже интересно, до какой степени дойдёт эта синева.

Наконец, Манекен устал, сел на стул верхом, повернув его спинкой ко мне

– Хватит. Тебе ещё рожать. Или ты думаешь, скрыла? Ты дура. Полная. Ей тут жизнь райская светила, а она козью морду решила сделать. Дебилка…

Он хлебнул кофе, которая ему подала какая-то незнакомая женщина, похожа на генерал-лейтенанта, на которого натянули кружевной фартук. Мотнул в её сторону головой, прошипел сквозь зубы:

– Ефросинья. Фроська, короче. Вместо твоей Нинель. Свалила эта фря со своими дружками, медиками недоделанными, а тебя, да хахаля твоего эти дешевки нам в когти бросили. А не будьте имбецилами. Поделом.

Он цвекнул слюной из поганой пасти, попав точно на мою белоснежную подушку, ухмыльнулся.

– Поживешь здесь под её присмотром, пока рожа не заживёт. Вишь, не сдержался я. Эх… Подоишься тут, на дом будут приезжать. А потом поедешь в инкубатор. Ублюдка выродишь и в трап тебя. Придури кусок. Чао! Какао!!!

Он ушёл, а я продолжала сидеть на кровати, чувствуя, что мои деревянные руки-ноги совсем задеревенели и не шевелятся. Я безучастно позволила Фроське-генералу отвести себя в ванную, потом вытерпела вытирание-одевание и расчесывание… И только, когда большие тёплые ладони новой горничной поправили одеяло и ласково погладили мои растрепавшиеся после фена волосы, мои деревянные уши пропустили звук:

– Не бойся. Я с тобой.

Глава 15

Две недели полетели быстро, синева с моей кожи почти сошла, а макияж, который суперски делала Ефросинья, вообще творил чудеса. Я была готова к переезду, но эти, сверху, все тянули кота за хвост, все не присылали за мной. Горничная больше молчала, делала все очень хорошо, быстро и чётко, и улыбалась так – когда – то в моем далёком детстве так улыбалась моя бабушка – ласково и затаенно. Я уже знала, Ефросинья поедет со мной в инкубатор. Она вообще оттуда – из этого страшного места, где из женщин-коров изымают их. телят, а потом мамочек утилизируют. Уж не знаю как… Может растворяют? В серной кислота? А потом сливают в канализацию. Так, вроде, сказал Манекен?

Наконец, тот день настал.. Всё было очень буднично, Фрося собрала маленький чемоданчик с самым необходимым, усадила меня в карету скорой помощи, точь в точь, как там, в моем уже почти забытом мире, закрыла на все ключи мой дом, уже успевший стать родным, отдала связку Манекену. Потом села рядом со мной и Скорая повезла меня куда-то. И, похоже, безвозвратно… И только тихий снег медленно падал за окном машины и таял на стекле…

Это даже не было адом. Все мои ожидания увидеть здесь страшные кровавые застенки не оправдались. Инкубатор, а именно так называли это место жители поселка, находился в лагуне, примостившейся между двумя страшноватыми скалами, заросшими красно-коричневым мхом и каким – то низким кустарником, усыпанным голубыми, как будто подернутыми инеем, ягодами. Здесь снега практически не было, видимо холмы прикрывали лагуну от зимних ветров, а солнце прогревало, поэтому даже не совсем чувствовалась зима. Так, что-то между весной и осенью, ни тепло ни холодно, ни то ни сё. Море вдавалось в тёмный берег узким мысом, и от смурного цвета тёмных скал казалось черно-серым. Замерзающие барашки ледяных волн отливали тёмным перламутр ом, песок тоже имел непривычный цвет – свинца. Песок переходил в темно-красную почву, море было огорожено невысоким чугунным забором, и за ним, до самых скал располагалась территория инкубатора. Мы выгрузились из автобуса на небольшой, вымощенной гранитной плиткой площадке, перед крошечной будкой, за которой виделся тот же чугунный забор, вышка и раздвижные ворота. Из будки навстречу высунулась харя. Честное слово, по другому и не назовёшь это рыло, толстое, какое-то неопрятно – мохнатое, с отвисшими дряблыми щеками, похожими на брыли бульдога, и мокрым бесформенным ртом. Но глазки у хари были хоть и поросячьми, но очень смышлёными, быстрыми и хитрым, она скоро и внимательно оглядела нас и протянула пухлую ладонь. Я вдруг поняла – баба! А сразу и не угадаешь в этой небритой личине женщину! Впрочем, я слышала, что здесь, в инкубаторе работают только женщины. Причём такие, что лучше бы работали мужики…

Харя тщательно пролистала мои документы, которые протянула ей Ефросинья. Потом мотнула здоровенной башкой в сторону двери и мы, с трудом, толкаясь плечами протиснулись в будку. Внутри было душно и сыро, в свете мутной лампы все казалась ирреальным и потусторонне-нездешним. Харя полапала меня во всех местах, покопалась в карманах моего любимого тёплого нежнейшего кардигана, за который я отвалила Миссис три гонорара, и подтолкнула к выходу, ведущему туда, внутрь, за чугунные ворота. Ворота хищно раззявили челюсти и, поглотив нас, снова их захлопнули и в этот момент, мне показалось, что они сожрали меня, вместе с моей, такой неудавшейся жизнью…

А вот за воротами ничего страшного не оказалось. Узкое, нарядное одноэтажное здание с белыми, как будто кружевными стенами и небольшими окнами, лукаво всматривающимися в море чисто вымытыми стёклами, пара увитых виноградом беседок, крытая веранда со светильниками, похожими на огромные свечи и несколько белёных домиков, спрятавшихся среди зарослей одичавшей хурмы. Да ещё что-то такое, похожее на поликлинику из моей давно позабытой жизни, только уменьшенную в несколько раз. Тихо, мирно, совершенно пусто и спокойно. Лишь когда мы с Фросей подошли к дверям здания из больнички (думаю это была именно она – роддом) выскочила невысокая женщина в медицинском костюме и приветливо помахала нам рукой.

В здании тоже никого не было, Фрося быстро и умело потыкала моими бумажками в экран, занимающий половину белой пластиковой стены, совместила штрих – коды и, облегчённо вздохнув, показала мне на загоревшиеся серебристым светом тонкие стрелки вдоль узкого коридора. Мы пошли по ним, и они уперлись в одну из дверей матового стекла. Двери щёлкнули и открылись и мы оказались внутри.

Моё новое жилище оказалось настоящей больничной палатой. Всё белоснежное, пластиковое и стеклянное, единственное, что нарушало белизну – стальной остов кровати, стойки медицинских манипуляторов и серая прямоугольная блямба ноутбука, лежащего на тумбочке у кровати. Я ошалело опустилась на пластиковый стул и посмотрела на Фросю.

– Я буду жить отдельно, у нас свой отсек. Если что срочно, в твоей тумбе телефон, он местный, в нем номера всех служб. Сейчас отдохни и пойдём ужинать. Я зайду.

Фрося говорила, странно выпучив глаза, громко и отчётливо, как дрессированная ворона. Потом зачем-то сунула мне в руки чашку и прокаркала: «Питьевая вода в кулере, кулер в ванной».

И, развернувшись, как солдат на плацу, промаршировала за дверь.

У меня не было сил даже подумать о странном поведении прислуги, я тупо сидела на своём стуле и смотрела в чашку совершенно невидящими глазами. И вдруг, как будто медленно стали наводить резкость, сквозь туман и опупение стало вырисовываться что-то на дне чашки. Листок бумаги. А на нем, чёткими буквами надпись -" Прочти в туалете. Только там нет камер».

Сидя на унитазе я ковыряла длинным концом расчески приклеянный к дну квадратик сложенной во много раз бумаги. Наконец мне удалось вытащить это безобразие и прочитать.

«Лида, теперь общаться по делу мы будем только так. Иначе не получится, здесь слежка профессиональная, одно неверное движение и от нас не останется даже праха. Если ты хочешь спастись, то будешь делать все, что я тебе скажу. У нас есть шанс. Просто надо чуть потерпеть. И не высовывайся. Тише воды и ниже травы – вот пока твоё поведение на ближайшее время. А дальше – да поможет нам Бог. Записку растворишь в чашке, бумага водорастворимая, и сольёшь в унитаз. Меня лишний раз не вызывай, здесь это не принято. Завтра на медосмотре держи себя в руках. И помни – все будет хорошо. И привет тебе от Вадима и Светлы»

Если представить себе толстое квадратное бревно, из которого торчат короткие руки и ноги, а венчает его здоровенная круглая болванка в белой кокетливой шапке, да еще напялить на бревно медицинский костюм – белоснежный, с тонкими лиловыми кантиками по швам, то это будет уже не бревно, а мой доктор. Тот, вернее та, к которой я явилась на осмотр. Хорошо запомнив постулаты Фросиного письма, я нацепила елейную маску на свое холодное от страха лицо и подобострастно всматривалась в рубленую топором физиономию врача. На бейджике, болтавшемся на плоской бревенчатой груди было крупно напечатано: «Доктор Лидия». Я было квакнула радостно: «Тезки», но у доктора совершенно не отразилось в глазах никаких эмоций. Она вообще смотрела мимо или насквозь и управляла моими перемещениями короткими жестами-тычками. Руки у неё тоже были из брёвен, короткие пальцы-сучкИ быстро перелистали мои документы, ткнули на какую-то страничку печатью и сунули их в пасть незнакомого мне аппарата. Чёрный пластиковый монстрик плотоядно чавкнул и сожрал мой последний атрибут человека. Я поняла, что теперь я окончательно стала коровой. Только стельной.

Глава 16

Доктор Лидия дёрнула своим пятипалым бревном в сторону гинекологического кресла, так же глядя мимо, буркнула «Догола» и начала настраивать манипуляторы и мониторы, окружающие этот вечный женский эшафот сплошной стеной. Я разделась, как она велела, взгромоздилась голой задницей на ледяное сиденье, растопырилась, почти теряя сознание от ужаса и закрыла глаза. Но, ничего страшного не произошло, манипуляторы работали аккуратно и ощущения были даже менее неприятными, чем когда тебя осматривает врач. Доктор Лидия ко мне вообще не прикасалась, просто всматривалась в мониторы, периодически щелкая по клавиатуре. Наконец все закончилось, она жестом показала мне слезть, подошла и недовольно потыркала в контейнер.

– Какого хрена. Сколько раз говорено пентюхам, контейнеры снимать. Дебилы.

Она подвинула меня к кушетке и тычком деревянной ладони заставила сесть. Потом долго копошилась у стеклянного столика и, когда повернула тулово ко мне, то я опять чуть не отключилась. В руке она держала шприц, и ещё какую-то штуку, игла которой была плоской, длиннющей и изогнутой, блестела, хищно направив ко мне острие, точь в точь турецкий ятаган. Или это была не игла?

Снова толкнув меня, чтобы я легла на кушетку, милый доктор оттянула контейнер от моего тела и с силой впендюрила в канал свой ятаган. От боли у меня почернело в глазах, огненные искры посыпались веером, и я заорала, забыв обо всем. Лягнув доктора коленкой я попыталась перевернуться, но Лидия мощным ударом короткопалой лапы врезала мне по шее. И, видно, она знала куда бить, потому что я враз отключилась. Чёрная тьма погасила последние искры и поглотила меня полностью.

Очнулась я в коридоре этой поганой больнички. Каталку на которой я лежала, выперли из кабинета доктора Лидии и оставили прямо у выхода. Я лежала совершенно голая, никто не удосужился меня даже накрыть, просто бросили ком одежды мне на грудь и он, развалившись, слава Богу чуть прикрыл моё тело. Я села, свесив ноги, стараясь хоть как-то натянуть платье-балахон, любимую свою одежду в последнее время, и, почувствовав непривычную лёгкость в боку, тронула место, где был контейнер. Его не было. Контейнер сняли и вместе с ним сняли мой статус элиты, хотя, наверное, пока внутри меня растёт мой телёнок, я хоть как-то защищена. Хоть как-то… Ведь цена его – на вес золота… Не то что я – старая, больная корова…

– Пришли в себя? Прекрасно. Одевайтесь и подойдите в посту у выхода. Только поживее, за вами ещё дама.

Пухленькая, как колобок, розовошекая девочка-медсестра смотрела на меня сочувственно, без злобы. Она протянула мне маленький стаканчик с остро пахнущей жидкостью, и улыбнулась.

– Обезболивающее и успокаивающее. У нас это не приветствуют, но вам необходимо. Выпейте. Станет легче.

Я одним глотком махнула жидкость, отдышалась и медленно начала натягивать белье, стараясь делать, как можно меньше резких движений, потому что зверская боль в боку резала меня на части. Кое-как застегнув лифчик, я сползла в туфли и, качаясь от слабости стала натягивать свой балахон. И тут боль прошла. Просто погасила, как лампочка, которую выключили. Не веря сама себе, я сделала пару шагов к выходу, держась за стенки – боль не возвращалась. Тогда, уже увереннее я прошла по череде разнокалиберных коридорчиков к выходу и подошла к стойке поста медсестёр. Пухленькая рощовощечка уже ждала меня, нетерпеливо постукивая перламутровыми короткими коготками по монитору планшета. И ещё один человек меня ожидал. И когда я её увидела, просто бешеное чувство радости и облегчения захлестнуло меня – Фрося! Значит я не совсем одна. Прямо – почти родная… И хотя бы это, её присутствие рядом позволит мне хоть немного уменьшить страх, который как червяк высасывал мои мозги.

– Рожать будете в мае, возраст плода, в котором мы его изымаем – семь месяцев. Это идеальный возраст, именно в нем скорость размножения клеток отделяемого максимальна. Потом материнский иммунитет начнёт давить процесс, а изъятие позволит его стимулировать. До этого времени у вас есть четыре месяца, их вы проведёте здесь. Полный порядок вашей жизни по часам и минутам найдёте в своём планшете. Программа будет полностью регулировать ваше расписание. Любое отступление от порядка грозит вам утилизацией. Контроль будет осуществлять куратор.

Девочка показала пальчиком на Фросю, та согласна кивнула головой.

– Вы свободны. Куратор проводит. Доброго дня.

Розовощечка ткнула в планшет, видимо закрывая мою страничку и с интересом уставилась в глубь коридора, видимо ожидая следующего.

Глава 17

Пока мы с Фросей шли по залитому совершенно не зимним солнцем двору, она щебетала какую – то ерунду. О меню на ужин, о погоде, о вечерних занятиях лечебной гимнастикой, ещё какую – то чушь. Я жалобно всматривалась в её лицо, стараясь выудить из него хоть что-то, но бесполезно. И только, когда мы зашли в неосвещенный отсек нашего здания, буквально в доли секунды, она плотно стиснула мою руку, вложив что-то в ладонь. Дождавшись её ухода, я снова уселась на унитаз и развернула записку. В ней было всего пару слов: «Держись, Лида. Где-то пару месяцев придётся потерпеть. Ориентировочно мы что-то предпринимать начнём в марте. И знай – в мире все налаживается. В том числе и благодаря тебе».

Крошечный смайлик в конце записки просто согрел мне сердце. Я ещё долго сидела в дурацкой позе на своём сидалище и гладила пальцем эту рожицу.

В моей голове вдруг возникло число. Я уже давно забыла о нем, за все время моего существования в качестве элитной коровы эта своеобразная кличка в виде набора цифр ни разу не потревожила моё сознание, не понадобилась, хотя и пугали меня ею много. Наверное, благодаря Армену, который так умело и тонко вёл меня по этому страшному пути, что я почти поверила, в то, что я – человек. Женщина, по имени Лидия. А не дойный производитель отделяемого с кличкой в виде числа. А тут, вот оно, пожалуйста. Одновременно с пульсацией цифр в мозгу засветился дисплей планшета, и я вдруг поняла, что если не подойду к тумбочке, где он лежит, то от этих цифр у меня взорвётся черепушка. Подвинув планшет поближе я опасливо, с полным ощущением, что он меня или укусит или обожжёт, потыкала в экран, но тычь, не тычь, там светилась только разноцветная табличка, вернее ее часть. Строчки и столбики указывали время, место и цель. Ровно через пятнадцать минут я должна была быть в спортивном отсеке здания на занятиях гимнастикой для беременных. Небольшая, аккуратная схема показывала мне путь, зелёная мигающая точка на чертеже комнаты – полочку во встроенном в стену шкафу, где лежит мой спортивный костюм. И красненькое предупреждение мелкими буковками о том, что неявка или опоздание влечёт за собой «принятие адекватных случаю неповиновения мер, вплоть до лишения жизни».