Синее небо над синим морем

Я откинула голову на пористую, мягкую подушечку и блаженно прикрыла глаза. Интересно, она заметила здоровенный синяк на моей заднице, который откровенно зиял в зеркале, когда я шла мимо сплошной зеркальной стены…

Глава 6

Я сама не верила свалившемуся на меня счастью. О такой любви, которая случилась в моей жизни я не то что не слышала, даже и не читала. Мы с Арменом уже не особо и прятались, да и спрятать это безумие, нарастающую нежность, радость, заботу, ну и, конечно, желание вряд ли бы получилось. Наш дом превратился в место семейной идиллии, и даже контейнер, который надо было периодически опорожнять, жизни нашей не портил. Легкое чувство унижения, которое я всегда испытывала при этом, проходило быстро, а сумма, оседающая на моем счету, этому исцелению способствовала. Армен тоже зарабатывал немало, правда у него появилась ещё одна ведомая (так – красиво и изысканно называли кураторы нас, дойных коров, у которых отделяемое пока сохраняло активность). Элла, так её звали, была жестокой брюнеткой, очень молодой, очень злой и очень некрасивой. Она появилась в посёлке пару недель назад, жила в небольшом доме за апельсиновым садом, бесилась, ломала мебель, била посуду, и была неоднократно бита надсмотрщиком-садовником, примерно таким же, как мой. Армен с трудом с ней справлялся, злился, но терпел. А куда денешься… Я лечила его душевные раны, как могла, он засыпал в моих объятиях и, просыпаясь ночью, я могла часами смотреть на его лицо, ловить его дыхание, думать о том, как прекрасна вдруг стала моя жизнь…

Те, кто за нами наблюдал, оттуда с недосягаемых высот своих жизней, тоже видели, что между нами творится. Но молчали, не трогали, не появлялись. Видно, наши отношения им не мешали, а пока они не мешали, нас воспринимали благосклонно. И только иногда, я ловила диковато – раздраженный взгляд своего любителя растений, он выглядывался, изучал, впитывал: все ли укладывается в рамки его инструкций. Но, видно, укладывалось и он молчал.

В тот вечер Армен уехал к Элле. Он должен был отвезти её на слитие, потом в банк, а потом, насколько я поняла, к руководству. Армен не смотря мне в глаза выкручивался, но было и так понятно – он поедет туда. В чёрный, заражённый страшной дрянью мир. В клинику.

Уже стемнело, шёл нудный, не прекращающийся дождь. Я слонялась по дому, не зная, чем мне заняться, было скучно и дремотно, очень тихо и даже погань-садовник спрятался в свою будку за старой пальмой и не высовывал своего обычно очень любопытного носа. Нинель тоже куда-то запропастилась, от одиночества и накатывающей осени у меня щипало в носу, похоже моя обычная осенняя депрессия уже таилась в складках закрытых плотно штор. Да ещё ныл живот, я явно переела винограда и саднило место, где выходил тоненькая трубка контейнера, он был тяжеловат, завтра должен быть слив.

Послонявшись, я накатила здоровенный бокал вина, закусила пастилой и накатила ещё. Сейчас бы ванну, но Нинель так и не появлялась, а я разучилась что-то делать сама.

Не поняв даже, как задремала, я потеряла счёт времени и только резкий щелчок входной двери, который обычно почти не слышен, вывел меня из прострации.

– Извините, я отработаю. Выходной не буду брать, только не пишите в журнал. Простите.

Нинель, странная, встрепанная, с красным носом и заплывшими глазами стояла прямо передо мной и явно старалась сдержать слезы.

– Что с вами? Что-то случилось? Нинель, почему вы плачете? Успокойтесь, я ничего не буду писать.

– Нет, все нормально. Просто дождь, у меня насморк. Я сейчас вам ванну приготовлю, одна секунда. Спасибо вам

Нинель метнулась в сторону ванной комнаты и за стеклянной дверью быстро шарахалась её тень. Что-то она врала мне. Я чувствовала, просто кожей, что она врет. И то, что у неё случилось что-то очень нехорошее. Очень.

После ванны, я достала бутылку вина, потом подумала, достала ещё одну и, велев Нинель, принести печенье и сыр, села в кресло, и указала ей на стул напротив. Плеснула ей вина, и, несмотря на её сопротивление, заставила выпить. Потом налила ещё, прислуга больше не сопротивлялась, пила одну за одной, почти не трогая сладости. Она раскраснелась, на удивление быстро и нехорошо опьянела, у неё заплетался язык и отмок нос.

– А вы знаете, почему я здесь? Думаете, мне деньги нужны? Да срать я хотела на деньги. Это вы тут за деньги внутренности продаёте. А у меня сын болен. Умирает. У меня только и надежда, на это ваше место поганое. Я его спасу. Чего бы мне это не стоило. Любой ценой.

– Сын? Он здесь? А чем болен, Нинель?

– Чем? Да этой болезнью проклятой, инфицирован. Ноги отнялись, руки разлагаются, весь уже чёрный. Вы тут гадость свою из животов за такие деньги продаёте, а ему пару капель всего. Цена жизни. А! Что вам говорить.

Нинель вдруг резко замолчала, упала лицом на стол и захрапела. И так знакомо мне было это окончание выпивки. Так свой забег всегда заканчивал мой бывший муж.

Армен слушал меня очень внимательно. Потом положил мне руку на плечо, сильно придавил, заставив сесть.

– Он здесь, сын её, не один. Помнишь, ты встретила пару? Они рисковые ребята. Притаскивают сюда, в посёлок, обречённых по одному. И там, у себя, вытаскивают их из могилы. Это светлые люди, ангелы. Я с ними. А ты? С нами?

Я промолчала. Мне вдруг так страшно стало потерять своё неожиданное счастье, что у меня похолодели руки и отнялись ноги. И я не ответила Армену…

Глава 7

Я не ответила Армену, побоявшись вдруг за случившееся счастье так сильно, что трусливая стареющая Лидка вдруг подняла голову и выглянула из меня – новой шикарной Лидии, любящей и любимой. Её бы, Лидку эту, спрятать по-быстрому, но я не успела и Армен ее заметил. И замолчал. Вернее, замолчали мы оба. Нет, внешне все было, как всегда, он утром приходил ко мне, как на работу, осведомлялся о здоровье, проверял пульс, всматривался внимательно, как может всматриваться врач. Возил на слитие, в банк, короче выполнял все свои обязанности. Куратор был на месте. А вот мой любимый исчез. Он ускользал, отстранялся, смотрел смущенно и странно, растворялся в вечерних сумерках темнеющего к ночи дома, а я не могла решиться его остановить. Как там нас воспитали дурацкие любовные романы? Помните про гордость эту дебильную? Так вот, эта самая гордость просто держала меня за горло, душила, залепляла рот толстым, липким пластырем, и я, вместо того, чтобы заорать, как бешеная: «Что случилось, твою мать?», молчала и, как дура цеплялась глазами за его глаза, но он отводил их. И только изредка я ловила эту ниточку его взгляда, и тогда я понимала – он смотрит на меня не понимая. Как на трусливую дрянь. На пустую дуру. И на предавшую его суку.

А ещё мне показалось, что он меня боится. Ну да, я же теперь знала их тайну, этих полоумных робингудов, докторовайболитов и матьтерез. И тайна эта, похоже, стоила жизни. И не одной.

Нинель тоже полностью закрылась. Скользила тенью по дому, тщательно и сильно припудрив лицо, чтобы я даже случайно не заметила припухших от слез глаз, и при малейшем моём намеке о нашем пьяном разговоре, вскидывала голову, как глупая, старая лошадь, качала этой бестолковой тыквой из стороны в сторону и твердила: «Нет, нет. Я такого не говорила. Просто вы меня неправильно поняли. Я была пьяна, я пить не умею. Нет, нет». То, что она врет, чувствовалось за версту, но я совершенно ничего с этим не могла сделать.

Тоска навалилась на меня вместе с непрекращающимися серыми, мутными дождями. Здесь, в этом прекрасном месте, зима умудрилась враз превратить стройные улочки в потоки грязи, несущейся с холмов. Народ исчезал, поселок становился пустынным и волглым, в этих, как теперь, казалось вечных хлябях, не смогут жить даже жабы. В ближайшем магазинчике, где я покупала себе апельсины, вино, тонкие, хрустящие хлебцы, сыр и хурму, верткая продавщица пыталась снять мою депрессию обещанием, что это всего лишь на пару месяцев, но сделала только хуже. Пару месяцев! Вот так, одна все вечера, в пустой спальне, глядя на потоки мерзкой воды, стекающей по стеклу? Нет. Только не это…

И я решила идти своим путем…

Глава 8

– Вы, Лидия, прямо Диана в таком наряде. Непривычно. Все больше шёлк раньше выбирали, а теперь вдруг джинсы. Но, вам идёт. И знаете, мне нравится, что вы поправились. У вас появилась некоторая молочность кожи, свежесть, упругость. Знаете, такая бывает у совсем юных мам.

Миссис, полная до состояния, когда ещё не сочувствуешь, но уже удивляешься, как так можно, сидела в своём огромном кресле и пухлым белым пальцем с острым чёрным ногтем водила в воздухе – повелевала двум высоким и совершенно одинаковым девицам – принесите это, принесите то. На небольшом столике перед этой королевой крови, дымилась конкретная по размеру сигара, и стояла ваза с финиками, дымчатыми, размером с небольшое яйцо, любимая сладость Миссис. Она смотрела на моё преображение чуть приподняв тоненькую, изысканно вычерченную бровь, которая придавала этой половине её круглого лица вид удивлённой луны.

Наконец, она цокнула языком и щёлкнула пальцами – так призывают в ресторанах официанта.

– Вот. Оно. Больше ничего не ищем. Влитое.

Я посмотрела на себя в зеркало и даже вздрогнула. Молодая женщина с обалденной фигурой и аккуратно оттопыренной круглой попой, обтянутой идеально сидящими джинсами, смотрела на меня красиво подведенными глазами из под прямой чёлки. Я изменилась за это время неузнаваемо. И мне это нравилось…

Натянув высокие сапоги и куртку, еле доходящую до талии, аккуратно вправив контейнер в специальный карман на джинсах, я выписала чек Миссис и попросила её вызвать такси. Услышав адрес, эта королева посмотрела на меня тяжёлым взглядом, но промолчала. Уже в дверях я обернулась. Миссис все смотрела мне вслед, крепко зажав полными красными губами сигару.

***

– Дальше не поеду. Под холм сейчас такие потоки воды несутся, сама видишь. Тут недалеко, по мостовой добежишь до бамбуковой рощи, потом свернёшь налево, в арку в скале, ты и на месте. Десять минут.

Спорить с таксистом я не стала, тем более, что он был явно выведен путем гибридизации моего садовника и Манекена. Я пока ехала-то, чуть не описалась со страха, особенно, когда он смотрел на меня в зеркало крошечными глазками бультерьера. Дождь прекратился, даже выглянул какое-то подобие солнышка и я, чуть не вприпрыжку, скатилась по узкой улочке вниз с холма, пробежала по светлой рошице и, нырнув в тёмную арку, вдруг остановилась, как зачарованная, такой красоты картина передо мной предстала. Маленький домик, весь увитый какой-то вечнозелёной лианой прилепился к склону небольшой скалы, у подножия которой сияло крошечное озерцо. А за домом был сад. Огромный, светлый, прекрасный. Мандариновые и апельсиновые деревья ломились от оранжевых и жёлтых солнышек, и казалось, что именно они освешали эту небольшую и совершенно уединенную долину. Я подошла поближе и увидела Светлу. Она ташила, упираясь как маленький ослик, здоровенную корзину с мандаринами. Увидев меня, Светла легко выпрямилась и приветственно помахала рукой.

– Иди, иди, не бойся. Мы тебя ждали. Армен сказал, что ты обязательно придёшь.. Сама.

Я почему-то сразу раскрыла душу этой женщине. Просто вот почувствовала, что этот жуткий зажим внутри, который с того самого, последнего дня моей нормальной жизни, перетягивал мне горло, вдруг немного ослаб. Отпустило слегка. Ароматный воздух долины так хлынул в мою освобожденную грудь, что я чуть не потеряла сознание и заплакала. Именно заплакала, горько, навзрыд, как плачут сильно наказанные, но вдруг прощенные дети – ещё страшно, обидно, но уже легче, ещё чуть-чуть и совсем пройдёт. Светла бросила свою ношу, обняла меня за талию, и повела в сторону дома, туда, где под козырьком из ещё цветущего кое-где плюща, таилась белая аккуратная скамейка. В этот момент солнце совсем разошлось, раскидало вокруг себя сморщенные, растерянные тучи и грянуло с неба, что есть силы, заставив засиять мокрый, измученный дождём сад.

– То, что ты пришла, это замечательно. И это означает только одно – ты с нами. А это означает, что раз наши ряды крепнут-мы победим. Мы разорвем эту свору, как тузик грелку. Можешь не сомневаться.

Светла говорила быстро и возбуждённо, у неё горели щеки и, наверное, чтобы успокоиться, она крутила хвостик толстенной косы, перекинутой через плечо. Мы так увлеклись, что не заметили Вадима. Он стоял чуть поодаль, за стеной плюща был почти не заметен и с интересом слушал жену. Светла его увидела, споткнулась на полуслове, но Вадим одобряюще склонил голову, подошёл и сунул мне в руку мандарин – оранжевый и тёплый.

– Всё правильно, Светик. Только по поспокойнее. Армен сказал, что Лида своя, значит своя. Сколько он рискует, так ему нельзя не доверять. И что вы тут уселись? Сыро. Пошли в дом.

Вадим прошёл вперёд и открыл нам стеклянные двери. В доме было тепло, яркий солнечный свет проникал через огромные окна, через двери, которых было две – одна входная, с улицы, вторая вела в сад. И весь пронизанный солнцем дом был похож на волшебный кристалл, радостный и искрящийся.

– Вот так и живём. Здесь у нас и спальня, и зал, и кухня. Одна комната, но нам хватает. Только ванная там.

Светла махнула рукой куда-то в сторону сада, а потом показала мне на белый, даже на вид хрупкий, изящный стул, один из четырёх, красиво расставленных вокруг такого же белого столика. Подождав, пока я расположусь, села сама.

– Сейчас Вадим кофе сварит, он мастер. Я сама даже не берусь, боюсь испортить. Это не кофе, это нирвана. Попробуешь, увидишь. А потом пойдём в бункер. Ты же не против? Армен сказал, что ты не будешь против.

Я ничего не понимала. Какой ещё бункер? Но раз Армен сказал… Я готова была землю жрать, лишь бы вернуть его любовь. Хоть раз. Хотя бы на один вечер. И я кивнула.

Аромат кофе, который варил Вадим, где-то там, в дальнем уголке этой странной комнаты, ведь именно там спряталась маленькая кухонька, просто взорвал напоенный свежестью воздух. Светла помогла ему расставить то чудо, которое он привёз к нашему столику на тележке – огромные белые фарфоровые кружки, из которых дыбились шапки молочной пены, тончайшие сухарики, тоже, как и все здесь, пронизанные солнцем, мед, похожий на расплавленный янтарь, сыр, похожий на янтарь застывший и зефир.

– На сухари клади сыр, на сыр – мед. И вприкуску. Станешь фанаткой моего мужа навсегда. А зефир, кстати, я делаю сама. Из яблок, их тут в саду, навалом.

– Вот стрекоза. Тарахтит и тарахтит. Пей, Лида, у нас разговор будет странный. А кофе создаёт баланс и гармонию. Пей.

Вадим тоже присел к столу, сделал себе бутербродик, смачно куснул и запил кофе. Тоненькие молочные усики легли поверх тёмных, выцветших, и Вадим стал похож на сына Санта Клауса, отличника и активиста.

Когда я, наконец, смогла оторваться от этой амброзии, которой меня угостили, уже начало темнеть. Ребята посерьезнели, Вадим придвинулся поближе, положил ладонь мне на руку и внимательно посмотрел в глаза.

– Здесь, у нас за садом, скала. Выше горная река, она водопадом падает со скалы в долину. За водопадом есть пещера. В пещере у нас бункер. Там мы лечим инфицированных с воли. Тех, у кого нет этих бешеных сумм за отделяемое коров.

Я вздрогнула. Я уже слышала это слово, я знала, что так называют нас, тех, кого пощадила болезнь, тех, кто стал вот этой самой, высокооплачиваемой элитой. Коровы… А я то… Вот, блин…

– Ты не обижайся. Вадим это сказал в шутку, по доброму. Вы, те кто согласились быть с нами, столько людей уже спасли. А детей… ты не представляешь КАК страдают дети… Лида, те кто соглашается сцеживать отделяемое, герои. Это риск. Смертельный. Ты это понимаешь?

Светла снова теребила свою косичку, а я вертела головой от одного к другому. Я все поняла. И я поняла – что я согласна.

…

В конце сада, в небольшой беседке, закрытой со всех сторон виноградными лозами, мы надели плащи и резиновые сапоги. Я никогда не думала, что сквозь водопад можно проскочить, но, крепко уцепившись за Светлу, я зажмурила глаза и шагнула в бездну. Бездна не получилась, меня просто здорово побарабанило по башке струями и залепило лицо пеной. В темном развале скалы лишь слегка светил фонарик Вадима, и в этом свете я видела скользкие, поросшие какой-то белесой дрянью, камни, нависающие бороды мха и сонмы пробегаюших тварей – то ли ящериц, то ли хвостатых жаб. И когда появилась дверь – массивная, чёрная, с металлическим кольцом ручки, размером с тарелку, я вздохнула с облегчением. Вадим с усилием потянул этого монстра, втолкнул меня в сумрачный, сводчатый коридор и, в свете одинокой лампы, свисающей с мокрого потолка, я увидела Нинель и Армена. Они ждали нас у небольшой деревянной двери, похожей на калитку. За дверью угадывался яркий свет.

Глава 9

Армен подошёл ко мне так близко, что я снова почувствовала его запах. Тот самый, от которого у меня заходилось сердце, ухая вниз, и подводило живот, как у студентки на экзамене у доцента-мачо. Кожа Армена пахла остывающим после жаркого дня морским песком, хорошим табаком и немного базиликом. Он снова вернул меня к жизни, этот его аромат, а прикосновение мягких и сильных ладоней я, наверное, не забуду до смертного одра. Армен снова касался меня, как будто не было этого страшного безвременья непонимания, он поднял моё лицо и близко-близко и очень внимательно посмотрел в глаза. Потом коснулся тёплыми губами носа, как делал только он один и чуть подтолкнул вперёд, к калитке. Вадим, позвенев небольшой связкой ключей, нашёл нужный, щёлкнул замком, и мы пошли гуськом по ярко освещенному, узкому коридору – впереди Вадим, потом Нинель, я, Армен и замыкала процессию Светла. Она несла небольшой медицинский чемоданчик, впрочем, такой же был и у Армена.

Шли мы на удивление долго, минут пятнадцать точно. Коридор вилял, разветлялся на ещё более узкие, тёмные ходы, нырял под низко нависающие камни, огибал какие-то светлые наросты, вдруг расширялся, превращаясь в небольшие пещеры, со стен которых щерились на нас жутковатые летучие мыши, и снова становился узким, цивильным коридором, почти больничным. Такие бывают в нижних полуподвальных этажах старых больниц, вроде чистые, покрашенные, но вызывающие нутряное беспокойство и желание убежать. Светла, как будто услышала мой внутренний голос и успокаивающе меня коснулась, тронув за локоть.

– Не бойся. Сейчас дойдём. Это они, когда эту инфекцию запускали, тут хотели клинику строить. А потом передумали, забросили. Решили оставить этот посёлок для коров. Ой, прости. Не обижайся, привычка дурная. Ну вот. Мы тут все доделали потихоньку. Людей же надо спасать…

Наконец, коридор закончился, я, кстати, заметила, что за нами, пока мы шли, постепенно пропадал свет, видимо стояли датчики на движение. Вадим снова прогремел ключами, открывая узкую и высокую металлическую дверь, потом приложил к ней свой странный перстень, на который я ещё тогда, у арки обратила внимание, приняв его за обручальное кольцо, потому что такое же красовалось на пальце у Светлы, и, обернувшись в проёме, улыбнулся.

Помещение, в которое мы попали, было похоже внутренности космолета из старых фантастических фильмов. Такой маленький предбанничек, если это можно так назвать, весь в белом пластике, практически без мебели, только узкие полки матового стекла занимали одну из стен. На этих полках лежали какие-то сверки, и стояли флаконы с прозрачной жидкостью. А вот стена напротив входной двери была устрашающей. Представляете дверь стиральной машины? Такой, продвинутой, стоимостью где-то за лимон, с чёрным здоровенный клапаном-клавишей? Увеличьте ее раз в десять – получите как раз эту самую дверь.

Армен снял с полки пакет, развернул и протянул мне длинную хламиду с капюшоном, переходящим в прозрачный намордник. В свертке были ещё бахиллы, похожие на сапоги до колена, но из плотного материала и белые матерчатые перчатки.

– Это переходная одежда, Лид. Там, внутри, ещё раз переоденешься. Тебе это не надо, в общем, ты не заразишься, но они, те, кто там, внутри хватают все. Иммунитет нулевой, любой пришлый микроорганизм для них – смерть. Да и оттуда.. На себе эту дрянь вынесешь, тому, кто не болел, мало не покажется. Я не болел, кстати. И Вадим. Никто, кроме Светлы. А у нее пол организма теперь на честном слове… Так что, имей ввиду.

Светла слегка улыбнулась краешком губ, и я только сейчас заметила, как странно она держит спину – прямо, напряжённо, как будто боится сломаться. И уголок левого глаза чуть отпущен вниз и рта… Так было у одного моего знакомого, когда его бабахнул микроинсульт. О, Господи…

В этой одежде привидений мы зашли внутрь, тяжёлая дверь плотоядно чвакнула за спиной и возникло полное ощущение чистилища. Стекло и пластик, стальные полы со сливами, стальные выгородки тесных кабин, в которых стены и потолки изрешечены острыми капсулами струйников… И запах. Едкий запах дезинфектанта, который, мне кажется, до сих пор не выветрился из пор моей кожи, с того страшного времени лечения…

Процедура оказалась проста до безобразия. Мы разом разделись, сняв переходную одежду и голышом разбежались по кабинам. Промытые воняюшей дрянью и тщательно высушенные, напялили в следующем отсеке комбинезоны, шлемы и перчатки, вышли из точно такой же двери, но уже с другой стороны. А вот тут нас ждала совершенно обычная, мирная обстановка сельской больнички. Сестринский пост, где дремала сестричка-космонавт и пара-тройка дверей. При виде нашей делегации соня вскочила и, быстро перебирая крохотными бахилами, открыла нам одну из комнат.

Армен, как-то сразу превратившись в того самого доктора из нашей прошлой, нормальной, счастливой жизни, по-хозяйски вошёл в палату и остановился у единственной занятой кровати. Поманил меня рукой, приоткрыл простыню, которая накрывала человека с головой.

– Это твой реципиент. А ты его ангел. Потому что без тебя ему осталось жить от силы часов двенадцать. Ну, может, сутки…

На кровати лежал скелет. Впалые щеки уже отдавали синевой, губы обтягивали угловатую челюсть, глазные впадины зияли. Он был лыс, причём волосы, похоже выпадали прямо с кусками кожи, потому что вся голова была в язвах. Но, я узнала его… Передо мной, заживо сгнивая, превращаясь в тлен и небытие, лежал Алексей. Мой ласковый и нежный зверь. Мой рыцарь незапамятных времен. Мой любимый и единственный… Чтоб он горел…

А позади, встав на колени перед кроватью, рыдала Нинель. Я поняла, почему мне казалось, что я её знаю… Вот только я не поняла, как она воскресла. Ведь моя прекрасная свекровь, со слов мужа, давно покинула сей мир…

Глава 10

Я не знаю, отчего я озверела. То ли оттого, что меня привели спасать вот это страшное дерьмо, которое предало меня в самый страшный момент моей жизни, размазало, втоптало в грязь, превратило в умирающее ничто, которому не на кого было положиться. Или то, что Нинель оказалась его матерью. Выродила эту гнилушку из своего нутра, воспитала её, вывела в его поганую жизнь, а потом касалась меня этими руками. Может, они вообще по мобильнику делились, как меня лучше уничтожить, чтоб наверняка. Твари. И тут я вспомнила, что Нинель вроде померла, по словам её замечательного сыночка. Тот её похоронил с почестями, как мне было рассказано, а потом квартирку её на свои нужды пустил. Меня в ней похоронил, гаденыш. А может и ещё кого…

Я, наверное, позеленела от злости, и так шарахнулась от кровати этого полутрупа, что Армен что-то понял. Он достал из крошечной тумбочки небольшую тетрадь и стал листать страницы, запаянные в пластик. Потом внимательно посмотрел на меня.

– Прости, Лида. Я не знал. Вернее, был невнимателен. Прости. Тебе самой надо решить, что делать дальше. Скажешь нет, мы уйдём. Больные ещё будут, он не последний. Ну, а таким по делам их достаётся. Винить им некого.

Я молчала. Первая злость схлынула, затопив моё сердце, так перед штормом волна захлестывает гладкие огромные валуны, сравнивая берег на доли секунды равнодушной плоскостью воды, вроде их и не было, а потом отходит, обнажая камни. И они трепещут в ожидании следующего вала, который может быть ещё мощнее и беспощаднее. Так и сердце моё затаилось в испуге, но нового потока злобы не получилось… Меня затопила жалость… Маленькое, с кулачок, лицо моей бывшей любви, его костистые пальцы, цепляющиеся за край простыни, как за край пропасти, и… Нинель… Я даже не заметила, как она очутилась у моих ног. Переползла, наверное, и теперь, упав совсем без сил, обнимала мои ступни, целуя комбинезон, бахилы и даже пол, там где я стояла…

Я довольно грубо оттолкнула её, подошла к Армену и кивнула головой. И в этот момент в воздухе просто заструилось облегчение, такое чувство, что кто-то открыл окно в эту отвратительную палату и свежий воздух сменил смрад, страх и боль.

Дальше все помчалось, как скорый поезд. Меня отвели в небольшую операционную, она была похожа на стеклянный ящик со столом, (как в моргах, видела в кино) и страшными манипуляторами, точь в точь – лапы кузнечиков. Ну, или саранчи. Абсолютно голую меня запустили туда, включили мониторы и микрофоны, я, повинуясь ласковым инструкциям Армена, улеглась на стол, который, кстати, оказался не холодным и повернулась на бок, так чтобы контейнер оказался на виду и свободно свисал на бедро. Я лежала голой задницей к ним, но почему-то совершенно не стеснялась, мне было все равно.

– Лида. Слушай меня внимательно и ничего не бойся. Отделяемого надо совсем немного, сотые доли миллилитра и этого хватит, чтобы вытащить Алексея с того света. Но лезть в контейнер мы не можем. Это будет сразу отсечено, замечено, и мы все вместе браво помаршируем в камеру с царской водкой, причём живьём. Есть здесь такое СПА для не принимающих режим. Растворяет инакомыслящих без следа. Поэтому отделяемое мы заберём прямо из канала. А для этого сделаем прокол.

Я дёрнулась. Предупредить о проколе эти сраные доктора не посчитали нужным, а любые иголки вызывали во мне просто животный ужас. Нет, нафиг. Сев на столе, я свесила ноги, посмотрела на монитор и вдруг увидела там, за напряжёнными лицами Армена и Вадима, где-то в глубине их манипуляционной глаза Нинель. Мне показалось, что там только одни глаза, даже без лица. Огромные, тоскующие и пустые. Как пуговицы. И я легла на стол снова. Только вот смотреть в сторону своих мучителей мне не хотелось.

– Лида. Девочка, не бойся. Игла тончайшая, прокол и забор жидкости длится доли секунды, ты даже ничего не успеешь понять. Самое страшное – ожидание и приближение манипулятора. А ты закрой глаза и дыши. Глубоко дыши. И считай до десяти.

Я закрыла глаза. Манипулятор лязгнул, уж не знаю чем там, и сквозь неплотно закрытые веки я увидела его надвигающуюся тень. Тут же выпучив глаза я с ужасом смотрела, как стальные клещи продвигают к моему телу длинную и тонкую, как волос иглу. Я вся покрылась мурашками, потом вспотела, закрыла было руками бок, но другой манипулятор цепко ухватил мои кисти и щиколотки и растянул тело, как лягушку в препараторской ванночке. Армен что-то говорил, но я не слышала. Я не могла отвести глаз от этого острия и когда оно коснулось моей кожи, потеряла сознание.

Очнулась я в небольшой уютной комнатке, на диване. Нижний ласковый свет чуть выхватывал из темноты столик, на котором стоял ноутбук и чашка с чем-то белым, стул с наброшенным на него пледом и, не поверите, тумбочку с вазочкой и ромашкой.

– Всё хорошо, мой золотой? Ты, как, девочка?

Армен сел на стул, пощупал мой пульс, погладил меня по щеке и улыбнулся.

– Мы где?

– Мы дома, детка. У тебя дома, но в моей комнате. Ты и не была у меня не разу. А ещё хозяйка…

Я вскочила. Армен придержал меня, сел рядом и, притянув к себе, укрыл меня пледом. Потом тоже укрылся, сделав для нас двоих тёплый, уютный домик. Он медленно и нежно касался губами моего виска, потом щеки и шеи. А потом случилось то, чего я так долго и мучительно ждала последние месяцы…

Глава 12

– То что мы делаем, Лида, великое действо. Больные, которых мы вытягиваем здесь, при помощи коров (прости), становятся донорами в свою очередь. Но, этого никто не знает. Там, в мире, наши врачи, посвящённые в это, забирают у них отделяемое, прямо из каналов, которые мы им здесь вживляем, и лечат следующих. Сейчас процесс идёт валом, инфицированные выздоравливают, здоровые получают иммунитет. Пока ЭТИ не понимают, что происходит. Но, боюсь, только пока… Но ведь, это стоит того, как думаешь?

Я не знала… Я просто кожей, каждым нервом и клеточкой чувствовала опасность. И я знала – интуиция меня подводит редко…

Мы сидели с Нинель на веранде, низкое солнце пронизывало оранжевыми лучами окна и казалось, что стекла плавятся и пульсируют огненными кратерами, ещё чуть – чуть и стекут на чисто вымытые белоснежные подоконники. Отблески слегка красили бледное лицо Нинель и она не пугала той мертвенной бледностью, что потрясла меня там, в адской палате её сына. Мы сидели молча, попивали вино из огромных хрустальных бокалов, отламывали вкуснейший местный сыр по кусочку и даже жмурились от удовольствия, особенно от сочетания сыра и вяленой хурмы. Говорить не хотелось, но я все же сказала

– Нинель. Я не понимаю. Почему он врал, что ты умерла?

– Знаешь, Лидочка… Я родила его без желания, случайно. Отца его ненавидела, изменяла по страшному. Молодая была. А он сволочь был, отец Алёши. Истинная, отпетая сволочь. А вот Алёша его любил. А меня нет.