От тёмного истока

Немного успокоив себя такой самопропагандой, я умылся, как мог пятернёй пригладил волосы, одёрнул пиджак, выпрямился, задрал подбородок повыше и вышел обратно в холл.

По широкой изогнутой лестнице дворецкий провёл меня на второй этаж, мы прошли длинной анфиладой больших комнат и оказались у дверей, очевидно, графского кабинета.

— Господин граф, господин санитарный инспектор Малинов Андрей Кимович! — возгласил дворецкий, открыв двойные двери кабинета и величественным жестом обеих рук указывая мне путь внутрь.

Да, дворецкий Сомов, конечно, был великолепен, но граф Залесьев был попросту грандиозен. По ковровой дорожке мне навстречу шагнул человек, прямо-таки воплощающий в себе саму идею аристократизма. Безупречный немного старомодный тёмный костюм, отливающий слегка фиолетовым, сидел на нём идеально. В манжетах рукавов сверкали золотые запонки. Длинные прямые иссиня-чёрные волосы обрамляли красивое бледное лицо с острыми серыми глазами, узким носом с небольшой горбинкой и тонким ртом с неожиданно ярко-красными губами. Черты лица были резкие, симметричные, будто вырезанные из белого картона, выражение недоброе, но и не угрожающее, а просто небрежно-равнодушное, как будто обладателю его было всё равно, кто перед ним. Не было у него ни врагов, ни друзей, ни вообще кого-то, кто был бы ему ровней и имел право называться врагом или другом. Да ведь на самом деле примерно так оно и было.

— Здравствуйте, Андрей Кимович, — довольно приветливым, но очень холодным тоном произнёс граф. — Вы ведь позволите называть вас по имени-отчеству, без чинов и титулов? Меня тоже необязательно именовать «господин граф», оставим это любезному Петру Аркадьевичу. Можно просто Владислав Владиславович.

Да ведь он едва-едва старше меня, подумал я. Издевается он, что ли?

— Добрый день, — ответил я ровным голосом. — Поверьте, Владислав Владиславович, господином я не назову никого.

Что-то мелькнуло в глазах графа, рублёное лицо его чуть заметно искривила мимолётная усмешка, но тут же он натянул маску холодного безразличия обратно.

— Что ж, рад, очень рад знакомству. Давайте присядем и немного побеседуем. Сомов, распорядитесь, чтобы подали кофе с коньяком, как обычно… Андрей Кимович, вам кофе? Чай? Коньяк, кюрасо, виски? Или что вы хотите?

Начинать выпивать в середине дня в мои планы не входило.

— Колу со льдом, пожалуйста.

Наверно, более плебейского напитка я заказать не мог, потому что дворецкого аж немного перекосило после моей просьбы, а граф на сей раз очень заметно усмехнулся. Поклонившись, дворецкий вышел из кабинета, плотно притворив двери. Граф сел за рабочий стол свой, довольно спартанский, кстати, а мне указал на мягкое кресло для посетителей напротив.

— Итак, Андрей Кимович, вы, стало быть, к нам с проверкой по санитарной части? От Роспотребнадзора? И виной всему беспокойству те трое несчастных пьянчужек, о которых поступали письма из дмитровской больницы? Я сразу могу вас уверить, что на моих предприятиях соблюдаются строжайшие стандарты санитарии, гигиены и условий труда и отдыха. Но я всё прекрасно понимаю, порядок есть порядок. Вам дали задание… — тут граф сделал маленькую паузу, однако я молчал, и он продолжил. — И поэтому мы с вами, конечно же, соблюдём все необходимые формальности. Можете осматривать и проверять всё, что захотите в пределах моей долины. Ну, конечно, кроме жилых домов рабочих и администрации. Хотя вот, пожалуйста, моё рабочее место находится в моём же доме, так сказать. Можете проверять, я ведь тоже сотрудник, генеральный директор агропредприятия «Зелёная Долина». Хотите, замерьте освещённость, вентиляцию осмотрите…

И опять эта его усмешечка и тут же холодная каменная маска! Мне не оставалось ничего другого, как пробормотать:

— Да нет, что же у вас тут проверять, тут всё в порядке вроде…

— Ну и прекрасно, — деланно обрадовался Залесьев. — Уверен, что и вся остальная ваша проверка также пройдёт без сучка и задоринки. Сейчас подойдёт мой управляющий, он вас проведёт по всем производствам и всё покажет и расскажет.

— Посмотрим, — сказал я. — Пока что мне нужно, чтобы вы подписали некоторые документы, как руководитель проверяемого предприятия.

— Извольте, — ответил граф. — Давайте. Хотя у меня передоверено право подписи моему заместителю — это как раз управляющий, господин Пузин — но для вас я с удовольствием подпишу и сам, раз его пока нет среди нас.

Ну, сам вызвался. Я протянул графу пакет документов с предписанием о проверке, актами согласования и прочим, и некоторое время мы обменивались подписями, так как многие из документов должны были нести одновременные сигнатуры как проверяющего, так и проверяемого. Но для меня обеспеченцы наши — или настоящие зиновьевские — сделали очень забавный механический штампик с гравировкой «Малинов А.К. Роспотребнадзор Облпотребнадзор М.О. Старший санитарный инспектор», и этим штампиком я увлечённо клацал везде, где требовалась моя подпись. У Залесьева же такого штампика не было. И в итоге он вынужден был, как провинившийся школьник, раз пятнадцать написать свои имя-отчество-фамилию целиком под моё неизменное «Вот здесь тоже полностью, пожалуйста». В середине процесса в кабинет зашёл сам дворецкий Сомов с подносом, обалдело воззрился на трудящегося в поте лица хозяина, поставил напитки на журнальный столик и поспешно вышел вон. По окончании процедуры взгляд Залесьева уже был не такой ровно-холодный, как в начале нашего знакомства. Кажется, я в его глазах начал постепенное движение из совершенно безразличных ему тварей в сторону мелких врагов. Ай да Зиновьев, подумал я, ай да сукин сын-бюрократ!

После сей маленькой победы над заносчивым графом я отошёл к столику и взял свой стакан с холодной колой.

— Что ж, Андрей Кимович, я вижу, вы неплохо подготовились, — с непонятным выражением сказал Залесьев. — Интересно, насколько далеко заходит ваша подготовка… И насколько далеко готова зайти ваша проверка. И отдаёте ли вы себе отчёт в том, что есть люди, которых не стоит тревожить всякими мелочами, и есть процессы и течения, в которые не стоит даже и заглядывать посторонним… кто бы они ни были. Я думал, что мы с вами сработаемся. Но теперь не столь в этом уверен. А ведь вам лично было бы много лучше, если бы наша с вами работа прошла… успешно. Так ведь?

Ах ты ж! Вот, значит, как ты привык дела делать!

— Во-первых, Владислав Владиславович, — ответил я, ставя стакан обратно на стол. — Моя проверка готова зайти так далеко, как это потребуется. Вплоть до принятия любых необходимых мер, какие я сочту нужными, если будут выявлены нарушения. Во-вторых, если на вашей усадьбе происходят некие тайные процессы или, как вы выразились, течения, то тем более необходим контроль со стороны правоохранных структур. Ведь только что вы сами же сообщили, что у вас всё соответствует стандарту и вам нечего скрывать! Ну а в-третьих, мы совершенно не считаем «мелочью» увечья и доведение до безумия аж троих человек. Причём работавших на ваших предприятиях!

Очевидно, граф вовсе не привык получать подобные отповеди. С ним наверно, вообще за всю его аристократскую жизнь в таком тоне никто и не разговаривал. Ещё бы! Богач, практически олигарх, большой начальник, привилегированное лицо… Кто бы посмел? Но ведь для меня-то всё его могущество среди людей имело очень малое значение. Даже если бы я был один и сам по себе. А ведь я был не один, и не из праздного любопытства сюда явился, а достаточно серьёзными структурами был облечён миссией, по сути направленной против этого вот высокородного мерзавца, считающего своих рабочих, пострадавших, возможно, от его же действий, «мелочью». Так что уж разговаривать с этим снобом я считал себя вправе любым тоном.

Лицо графа во время моей сентенции осталось почти бесстрастным, однако некоторую гамму эмоций в его глазах я уловить смог. Сначала мелькнул гнев, затем что-то вроде презрения, потом этакая хитреца, но в итоге серые глаза вновь стали льдисто-холодными, а вот губы неожиданно растянулись… в улыбке. Хотя при совершенно ледяном взгляде она скорее напомнила мне хищный оскал. И всё же речь Залесьева была вполне любезной, как ни странно:

— Ну что это вы, Андрей Кимович? Зачем же нам ссориться? Я вовсе не собираюсь чинить вам никаких препятствий в работе! Как я и сказал, мы соблюдём все необходимые процедуры, вы можете осуществлять свою проверку так, как сочтёте нужным. Может быть, вы вообразили, будто я предлагаю вам какое-то вознаграждение, если вы нарушите свой долг и проведёте проверку формально или поверхностно? Нет-нет, такое совершенно невозможно, я уважаю… законы страны. Впрочем, если позволите, я всё-таки предложу вам кое-что — своё гостеприимство. Вы ведь останетесь у нас на ночь? Не откажете?

Я несколько был удивлён этой неожиданной любезностью, но, памятуя о своём задании, конечно, согласился.

— Вот и отлично! А вечером жду вас к ужину! Я познакомлю вас со своей семьёй, думаю, мы отлично проведём время. Нет-нет, отказа не приму, не приму, увольте! Ужин у нас подаётся в восемь, Сомов вас оповестит.

В это момент двери кабинета вновь распахнулись (интересная у них тут привычка, кстати, без стука входить) и на пороге появился невысокий лысоватый и моложавый человечек, живо напомнивший мне перекормленного хорька. Реденькие русые волосы его были зачёсаны назад, тёмные маленькие глазки буравили меня недоверчивым взглядом, и весь вид его выражал готовность служить и грызть. Служить хозяину и грызть его недругов. Конечно, это и был управитель поместья, заместитель генерального директора «Зелёной Долины» Пузин Владимир Владимирович.

Граф познакомил нас и немедленно передал меня на дальнейшее попечение своему управляющему, сославшись на занятость. Я расстроенно взглянул на так и оставшийся нетронутым стакан с колой и вышел из кабинета.

Пока мы шли через великолепно обставленные классической мебелью сводчатые залы графского дома к машине Пузина, оставленной им у запасного, как он выразился, прохода, я успел немного поразмыслить над первым контактом и первой беседой с Владиславом Залесьевым. Даже и без всяких там «ментальных взоров», с которыми я всё же решил повременить до вечера, было очень хорошо заметно, что граф прямо-таки источает силу и угрозу. Насколько эта угроза была паранормальной, и владел ли сей потомок старинного рода теми или иными тёмными искусствами, в использовании которых подозревались его предки, оставалось пока под вопросом. Однако же впечатление граф производил отнюдь не светлое и не доброе. Интересно так же было отметить, что получив от меня пусть и небольшой, но отпор, владелец «Зелёной долины» не стал сразу давить авторитетом, делать звонки большому начальству и прочее, а решил сыграть в законопослушного предпринимателя, и паче того, в гостеприимного хозяина. Зачем? Вероятнее всего, он тоже что-то во мне заподозрил, и поэтому перед принятием тех или иных мер хотел получше разузнать, кто я и что я, и почему смелый такой, а неформальная обстановка «ужина с семьёй» должна была этому поспособствовать, одновременно усыпив мою бдительность.

Впоследствии я узнал, что граф всё-таки отправил несколько запросов и жалоб на мои действия (превышение полномочий, драка с охраной, требование взятки и тому подобная лживая чепуха), но все они упёрлись в Зиновьева и никуда дальше не попали. Впрочем, даже если бы и попали, на дальнейшее развитие событий это никак бы не повлияло, настолько оно было стремительным.

Пока же я считал, что первый раунд разыгрываемой нами с Залесьевым шахматной партии закончился со счётом один-один. Или даже ноль-ноль.

Ну, а что же сможем мы отыграть вот с этой ценной фигурой, графским, так сказать, ферзём? «Ценная фигура» пока, впрочем, на особенную важность в моей миссии не тянула. Никакой высокомерной мрачностью и аристократичностью от господина Пузина не веяло. Был он деловит и целеустремлён, отнюдь, правда, ко мне не почтителен, однако вежлив, видимо, в соответствии с приказом хозяина оказывать мне полное содействие. И очень он быстро мне надоел. Пузин явно не обладал никаким даром проницательности, присущим его господину, мою проверку он принимал за чистую монету, относился к ней, как и всякий проверяемый, неодобрительно, и показывал только то, что хотел показать.

Мы объехали две фермы, полевой стан на пахоте и торфобрикетный завод, затем прибыли на электроподстанцию. К этому моменту я ужасно устал. Везде всё было одно и то же: действительно сортиры и душевые (это прямо вот в первую очередь), комнаты отдыха охраны, комнаты отдыха персонала (при наличии), графики уборки, освещённость рабочих помещений, противопожарная защита, элементы психологической разгрузки (кашпо с комнатными растениями, старые, засиженные мухами журналы, пыльные фикусы, продавленные кресла и диваны, кинескопные телевизоры на унылых одинаковых тумбочках и так далее, и тому подобное)… Пузин монотонно сыпал цифрами и датами, открывал и тут же закрывал двери во внутренние помещения («вот здесь ещё взгляните, видите, всё чистенько…»), таскал меня то в подвалы, то на антресольные балконы производственных залов, очень наскоро знакомил с мастерами и старшими смен, и через непродолжительное время стало мне ясно, что он старательно пудрит мне мозги, и на каждом из производств есть достаточно большие площади, на которые он не даёт мне даже взглянуть. И никоим образом не даёт побеседовать ни с кем из простых рабочих, даже если кто-то попадался нам во время своего перерыва. И я вынужден был вести себя более или менее как обычный проверяющий, говорить «да», «всё в порядке», «осмотрено», с важным видом кивать головой и делать пометки и наброски для предполагаемых будущих актов. Ведь ни «истинное зрение», ни «общий рентген» до вечернего визита в усадьбу я применять по-прежнему не хотел, всё так же опасаясь реакции Залесьева. А Пузин довольно скоро понял, что для санитарного инспектора я не слишком профессионален, и наша поездка, полная взаимной лжи и показухи, очевидно, была в тягость нам обоим и очень нам хотелось друг от друга поскорее отделаться. Но на электроподстанции монотонная рутина фальшивого и от того ещё более утомительного процесса проверки несколько нарушилась.

Вдоль старинного кирпичного здания подстанции устроен был небольшой перрон, к которому с прилегающей территории торфобрикетного завода подходил короткий тупиковый подъездной путь. Вероятно, ранее он использовался для подвоза топлива, поскольку станция одновременно являлась местной теплоцентралью, но нынче станция была газифицирована, и путь служил в качестве запасного. И как раз тогда, когда мы через центральные ворота въезжали на асфальтированную площадь у проходной, небольшой промышленный локомотив, посвистывая тифоном, заталкивал на путь к перрону два крытых вагона. Небрежно облокотившись на раму полностью открытого окошка, из кабины локомотива на нас пристально смотрел краснолицый пожилой машинист в чёрной шофёрской фуражке и замасленной железнодорожной тужурке.

Глянув на него, вышедший уже из автомобиля Пузин неодобрительно хмыкнул и отвернулся.

Машинист чуть приглушил рёв дизеля своего стального коня и зычно, легко преодолевая привычный ему шум, поприветствовал начальника:

— Эге, Владимирыч! Доброго денёчка! Кого это ты привёз к нам тут? Нового сантехника, что ли? Франтовато одет, запачкается, того гляди!

— Алёхин, занимайся своим делом, — рявкнул Пузин. — Езжай вагоны разбирай на брикетном! Там ещё три на Икшу сегодня надо оттащить!

— Дык я и разбираю, — спокойно ответил машинист, глуша мотор локомотива. Наступила неожиданная тишина, в которой ответный визг Пузина прозвучал внезапно и излишне громко.

— Вот и разбирай!! Это проверяющий из Москвы, не лезь к нам!

Ну, теперь вся подстанция узнала, что к ним проверяющий приехал, подумал я.

— Ух ты! Проверяющий?! — изумился машинист. — Это что же такое должно было у нас тут случиться, чтоб аж из Москвы приехали? А! Знаю… Ну, может, теперь кое-кого на чистую воду-то выведут! Или этот москвич, он такой же, как участковый ваш с Икши? Пил тут с Лёхой на днях в охотничьем…

— Алёхин, — зловеще процедил Пузин. — Заводи свою шарманку и выкатывайся отсюда, пьянь подзаборная! Я тебя в последний раз предупреждаю, ещё раз налижешься в рабочее время или вздумаешь опять с руководством пререкаться, вышибу с дизеля и аренду отберу!

Лицо машиниста сделалось ещё красней.

— Грозишь опять? Да вы и так уже прижали дальше некуда! Вздохнуть не даёте, всё новые требования выдумываете! Теперь дожили — люди пропадать стали! Может, бегут они от вас, а вы их… того?! Как при царе-батюшке? — и, не дожидаясь ответа, машинист скрылся в глубине кабины локомотива. Мотор дизеля вновь загрохотал.

— Прошу извинить за поведение этого работника, — обратился ко мне Пузин. — Это Захар Алёхин, алкоголик и дебошир известный. Поверьте, мы бы давно уже уволили негодника, но квалифицированных машинистов на такие локомотивы сейчас найти очень уж трудно. Поэтому вот, терпим, пытаемся перевоспитать…

Вдруг я заметил, что «алкоголик и дебошир» Алёхин смотрит прямо на меня из глубин своей кабины посредством большого зеркала заднего вида, укреплённого у бокового окна. И взгляд его отнюдь не такой хулигански-пьяный, каким он был только что при Пузине, а довольно серьёзный, сосредоточенный и даже как будто умоляющий. Он несколько раз медленно подмигнул мне и покивал головой вбок, словно приглашая через какое-то время встретиться с ним наедине где-то на железнодорожных путях. Я чуть заметно кивнул в ответ, и он слегка приподнял угол губ в одобрительной улыбке.

Ничего не заметивший Пузин уже нетерпеливо тащил меня осматривать очередные сортиры… Проходя мимо его внедорожника, я случайно мельком глянул на задний бампер автомашины. Низ хромированной железяки отражался в луже воды, оставшейся на асфальте после ночного дождя. Вот только блестел низ почему-то неравномерно… Ржавчина, что ли? Чуть поотстав от своего целеустремлённого провожатого, я быстро наклонился, провёл рукой по нижней поверхности бампера, почувствовал что-то липкое и поднял руку к глазам. На моих пальцах алела свежая кровь.

Итак, поместье «Зелёная долина» отнюдь не было ни сельской пасторалью, ни даже более или менее обычным современным предприятием, где права и нужды работников ни во что не ставятся, что неизбежно порождает напряжённость, пьянство и скандалы. Нет, теперь уже совсем очевидно было, что здесь творится что-то ещё более нехорошее и странное. Очень мне хотелось самому разобраться, что же происходит, кто такой или что такое граф Залесьев, чем он на самом деле занимается, что вытворяет со своими подчинёнными. Опять начал во мне пробуждаться застарелый гнев. Что они себе позволяют? Кем себя возомнили? Поставил усадьбу, огородил землю вместе с населением колючей проволокой и что, теперь царь и бог? Пропадающие люди, несчастные больные безумцы на дорогах района, кровь на бамперах, вольное обращение с работниками… Что дальше?

Конечно, я помнил, что мои начальники ни в коем случае не одобрили бы никакой самодеятельности. Но я не мог иначе. Хоть что-то узнать, и может быть, хоть что-то сделать — я уже твёрдо принял решение по меньшей мере поговорить с этим машинистом Алёхиным и постараться вытащить из него как можно больше информации. Вот только от управителя этого, или, точнее, надсмотрщика, надо было поскорее отделаться.

Так или иначе, а роль свою мне приходилось отыгрывать до конца. Поэтому я безропотно обошёл с Пузиным старинное здание электроподстанции (то есть те его пределы, которые он мне соизволил показать), сделал какие-то записи и пометки в несуществующей документации, а затем сел в его окровавленный джип и позволил отвезти себя обратно в усадьбу. Навстречу зловещему гостеприимству графа Залесьева…

Дворецкий Сомов проводил меня в отведённую мне комнату, показал, где находятся душ и уборная, рассказал, как пройти в гараж и при необходимости задействовать его рольставни и ворота усадьбы изнутри. Затем он извиняющимся тоном поведал, что единственная вышка сотовой связи в долине находится сегодня на ремонте, поэтому никакого покрытия сети в поместье нет. Ну разумеется, подумал я. А как же иначе. Впрочем, как тут же сообщил Сомов, к моим услугам, конечно, был стационарный телефон в холле усадьбы. Интересно, неужели они действительно считали, что я буду иметь глупость им воспользоваться?

Наконец-то дворецкий ушёл, и я впервые после прибытия в «Зелёную долину» оказался предоставлен самому себе. Ну, если не считать наверняка присутствовавших в комнате средств наблюдения, которые, впрочем, пока, без помощи «общего рентгена», я выявить не мог. Сама комната, кстати, мне не понравилась, несмотря на наличие удобной двуспальной кровати, уютных кресел и огромного вычурного платяного шкафа. Располагалась комната прямо над графским кабинетом в углу третьего этажа. Оба окна её загораживали густые кроны деревьев, так что обзора никакого не было. Дверь не запиралась. В общем, даже будь я действительно настоящим санинспектором, и то побоялся бы тут уснуть.

А пока что было и вообще не до отдыха. Настало время действовать, если я хотел предпринять какие-то самостоятельные шаги, и действовать быстро. День уже клонился к вечеру, а ужин у графа я пропускать не намеревался. На крайний случай, с усмешкой подумал я, хоть обожру буржуя, другого случая ведь не представится. Кушать, кстати, уже хотелось, завтрак был давно.

Я не собирался даже пытаться полностью скрывать свои перемещения. Учитывая наличие в долине видеонаблюдения, без деволюмизации это было попросту невозможно. Поэтому я небрежно бросил на кровать фиктивные папки с актами, взял ключи от своего «форда», оставленные Сомовым на тумбочке у изголовья, накинул плащ, спустился в гараж, сел в машину и выехал из усадьбы по направлению к торфозаводу и железнодорожной ветке.

Когда слева после бетонных блоков забора замелькали рельсы подъездных путей, я свернул на первый попавшийся просёлок и остановил машину. Затем я включил освещение салона (солнце, к слову, так ни разу и не показалось из-за туч с тех пор, как я съехал в долину с того рубиконного холма) и принялся за тщательный осмотр. Старая шпионская уловка: на дверце «бардачка», на крышке пепельницы, на магнитоле и даже на полозьях сидений мною загодя были приклеены тончайшие ворсинки. Если кто-то несведущий открывал крышки, сдвигал сиденья или пытался ещё куда-то залезть, то ворсинки, конечно же, слетали. Таким образом, я узнал, что мои любезные хозяева совершенно точно открывали «бардачок», двигали водительское сиденье и даже копались в пепельнице. То есть машину действительно обыскивали, и очень хорошо, что я вовремя додумался перепрятать пистолет под одежду. А вот магнитолу им вскрыть не удалось… или они об этом не подумали. На самом деле, даже если бы они сняли с неё переднюю панельку, то всё равно вряд ли догадались бы, какой комбинацией сдвигов и нажатий следовало открывать панель внутреннюю, которая на обороте имела клавиатуру и маленький жидкокристаллический экран… Дело в том, что в магнитолу моего служебного «форда» был вмонтирован портативный передатчик для связи с ментальным нетворком Организации. Не следует путать его с устройством доступа в обычный интернет, которое нынче есть чуть ли не в каждой зубной щётке — к сожалению, даже «портативный» ментальный передатчик был слишком велик и тяжёл, чтобы носить его в кармане или хотя бы сумке, да к тому же требовал достаточно мощного источника электропитания. Вся коммуникация, проходящая через передатчик, была скрыта и защищена от ментальных взоров, и, согласно инструкциям Организации, им было можно пользоваться, не опасаясь вызвать заметные возмущения ментального поля. Я открыл клавиатуру и быстро накидал коротенькое сообщение для своего руководства, мол, жив-здоров, в контакт вступил, пока ничего определённого не обнаружил, остаюсь на ночь, вечером предприму ментальный обзор усадьбы. Почти как Рихтер, подумалось мне. Нажал кнопку «зашифровать» и отправил сообщение. Закрыв панельку магнитолы, я приклеил обратно контрольную ворсинку, выключил освещение, заглушил мотор и вылез из автомобиля.

Прислушавшись и по коротким свисткам тифона определив примерное местонахождение тепловоза среди ветвящихся путей маленькой промышленной станции, я продрался сквозь буйно разросшиеся у дренажных канав кусты и бодро зашагал на звук прямо по рельсам и шпалам.

Алёхин заметил меня ещё издалека, затормозил свой небольшой поезд из трёх вагонов, вышел на площадку у кабины локомотива и замахал мне рукой:

— Давай, давай, проверяющий, лезь в кабину быстрей!

Я вскарабкался по металлической лесенке, Алёхин указал мне на пустующее сиденье помощника у боковой стенки кабины, я уселся, и он тут же крутанул рукоять тяги, отпустил тормоза, и поезд, грохоча по стрелкам, покатился куда-то в южном направлении.

В кабине было, конечно же, довольно шумно, очень грязно и здорово воняло соляркой.

— Я тут и сцепщик, и кондуктор, и помощник сам себе, — перекрывая шум двигателя, крикнул Алёхин. — Мы одни! А ты молодец, вовремя пришёл, я как раз на Икшу сейчас собирался трогаться. Вот немного в лес отъедем, я дизелёк приглушу, и побалакаем тогда. Погодь немного.

Тепловоз с вагонами быстро миновал заводскую станцию, и за окнами в самом деле потянулся густой еловый лес, тот самый, видимо, через который я проезжал на своём «форде» утром. Железнодорожная колея, очевидно, проходила чуть восточнее въездной автодороги. Алёхин сбросил тягу, дал самый малый тормоз и сильно уменьшил обороты дизеля.

— Ну воот, — удовлетворённо протянул он. — Теперь хоть нормально слышать друг друга будем, а до стрелки на Икшу так можно и хоть час тянуть. А Пузину потом скажу, что станция зелёного не давала долго. Ты не переживай, камера наблюдения у меня тут не работает. Они ставят, а я её ломаю незаметно, а потом говорю, тряска, мол, вибрация, давно пора колески обтачивать, рессоры хреновые, то, сё… Я ведь сейчас единственный из простых, кто за пределы долины-то выезжает хоть сколько-то регулярно! Остальные уже как зомбы прямо… Я бы и сбежал, да не поверишь, назад тянет, не могу… Да и родился ведь я здесь, и вырос. Как это они меня с моей земли сгонят? Пусть сами лучше валят куда подальше… Погань… Тебя как звать-то?

Машинист Захар Алёхин был краснолиц, небрит, руки его слегка дрожали — то ли от нервов, то ли от алкоголя. Перегаром от него и вправду немного попахивало, но впечатления сильно пьяного он отнюдь не производил.

— Андрей, — отрекомендовался я. — Малинов Андрей, старший санитарный инспектор Облпотребнадзора.

Интересно всё-таки, ведь приставка «старший» немного ласкала мой собственный слух. Как же тщеславен человек! Какая мне была на самом деле разница, в какой должности я состоял под прикрытием? Но что греха таить, ведь даже несуществующий титул было приятно произносить. Хоть бы специального агента дали, неожиданно подумал я. Больше полугода уже пашу ведь. И тут же устыдился. Да зачем мне это? Какое значение имеет вся эта мишура по сравнению с тем, чем я на самом деле занимаюсь и кто я на самом деле такой?

— Санэпидстанция, значит, — чуть разочарованно произнёс Алёхин. — Я, грешным делом, думал, ты с прокуратуры или чекист. Вид у тебя такой… Не подумаешь, что врач. Боевой вид. Андрюха, значит… А меня Захар зовут, фамилия Алёхин наша… Ну ничего, ты тоже можешь этих всех мерзавцев помещицкого складу на чистую воду вывести. Я тебе всё расскажу. Никому не рассказывал, да и некому — а тебе расскажу. Ты не выдай меня только! Или ты как участковый икшанский и хмырь из райсовета — тебя, может, тоже купили уже?! Неужели и до Москвы добрались?

— Уверяю вас, Захар — поспешно ответил я. — Что ни в какие сговоры с проверяемыми я вступать не собираюсь, и проверка моя совершенно официальна и будет проведена в строгом соответствии с законом.

— Складно говоришь, вот сразу видно, городской, — покачал головой Алёхин. — Да только не законами тут надо действовать, не законами! Тут стрелять пора! Ах, что ж со страной сделали, когда исчадья средь бела дня ходят, упыри дворцы себе отстраивают, людей, как скот, взаперти держат, и что хотят с ними делают, а те блеют только, быдто овцы! Ты, я вижу, человек грамотный, учёный, я тебе всё-всё расскажу, что на душе накопилось за годы эти, а ты уж поймёшь, что делать. Ты начальству своему доложи. Они куда следует тоже сообщат. Спецназ пришлют, выжгут тут всё калёным железом…

— Началось всё, конечно, когда этот графёнок приехал в две тыщи восьмом со змеёшкой-женой своей… До того тут шло, как у всех — колхоз, конечно, разваливался, но кое-что сеяли понемногу, дачи сдавали, как-то жили. Завод торфобрикетный, правда, ещё в девяностые закрыли, но железка кое-как функционировала, потому что котельная в подстанции тогда на мазуте была, и я подвозил цистерны туда, ну и ещё кое-что по мелочи, на пиво, в общем, хватало. В совецкое-то время, конечно, поавантажней было, ну да мы не одни тогда были такие, у всей страны беда была. Сторона наша, правда, всегда была чуть с чертовщинкой, по ночам люди в лес старались особо не ходить… Помню, лектор приезжал году в семидесятом по атеистской части, всё хорохорился, мол, суеверия. Ну, мужики его подпоили, да и в Парамоновом овраге у кладбища оставили на ночь-то. Утром нашли, а он трясётся весь и лопочет «дьяволы, дьяволы, дьяволы, спасите, люди добрые». Это мрёнки его напугали.

— Кто-кто? — переспросил я, думая, что ослышался. Мрёнки какие-то…

— Мрёнки, а бабка моя и другие ещё «мронки» говорили. Тварьки такие остромордые, как летучие мыши, только большие. Мрёнки почему? Потому что как помрёт кто, на кладбище снесут, глядь — а вот и он над могилой свежей на берёзе сидит, скалится. Только люди за камни да колья, как пых! — и нет его. Ночами огоньки в лесах светятся — это глазищи их, они как светляки парные. Их тут испокон веку видывали, но днём они ни на кого никогда не нападали, ну а ночами раньше тут и пострашнее дела творились… Хотя едешь так ночью от Икши, темнотища — глаз коли, а в лесу только и мелькают огонёчки, да иногда крыльями махнёт вот так перед окном, быдто прямо хочет мешать мне на дорогу смотреть, того гляди сшибёшь кого. Сдвинешь фрамугу, да матом на весь лес… отлетают. Хихикают так и отлетают.

Не был я уверен, что это не всего только пьяные бредни полуспятившего старика, но ведь та тень в караулке на КПП очень походила по описанию на этих самых «мронков». Да и фигура на гербе графа…

— А этот-то, графёныш, такую вот тварь себе на герб взял, — словно в унисон моим мыслям продолжил Алёхин. — Говорят, и до революции у них этот герб был, да неужели дворянство тогдашнее потерпело бы такое? Нечистая эта семейка, ох, нечистая. Графиня, змея эта испанская, ночами вокруг усадьбы бродит, колдует, я сам видел — бредёт в исподнем и всё бормочет что-то, а глаза под лоб закачены, белые все. А днём людей сечь приказывает, если что ей не так подадут или слово какое поперёк скажут… Бьют людей здесь, инспектор. Бьют, мучают. А участковый икшанский прикормлен у них, вона, говорю, утром только хвастался старшой из охраны, как выпивал с ним в охотничьем домике на севере долины-то. И ведь сами люди отписывали на графов участки свои, которые приватизированные были. Зачем, почему, я и сам не понимаю! Кого ни спросишь, бекают, мекают, говорят, мол, наваждение быдто нашло! А иные доказывают, что иначе и нельзя было, что земле хозяин нужен, и что граф хороший хозяин, работу даёт, кормит, одевает, ну и наказывает, если за дело. Конечно, были такие, кто поперёк шёл. Да где они теперь? Иван Михайлович, директор школы, и протесты писал, и в Дмитров ездил, да вдруг бац! — жена его слегла, а чем заболела — непонятно. Повезли её в Яхрому, а по дороге она и померла. Михалыч вернулся обратно белый весь, кулаком на графскую усадьбу погрозил и в Москву уехал правду искать, да так и сгинул куда-то, больше уж не вернулся. А Санька Курсин, мастер бывший с брикетного? Сколько он выступал, деревни по дворам обходил, буквально умолял людей не продавать земли графу, потом, помню, все случаи дурного обращения с работниками обжаловал, с самим Залесьевым ругался, грозил мужиков на бунт поднять. И что? В девятом году граф взялся брикетный обратно отстраивать, Курсина позвал, ласковыми словами приманил, место руководителя дал, сказал, вот, следи за производством сам, с рабочими обращайся по-своему, по-правильному, как считаешь нужным. А через пару месяцев нашли его мёртвым в цеху, с пробитой головой, а рядом работяга сидит с окровавленным гаечным ключом, глаза тоже под лоб закачены, и хихикает, как мрёнок. Так до сих пор, говорят, и хихикает в Яхроме на Тенистой. Граф тогда так это дело повернул, что Курсин, мол, плохо руководил, воли очень много рабочим дал, разболтались они, пьянствовать начали, и он вместе с ними, вот по пьяной лавочке его и убили. Сам, получается, виноват. Ну а потом люди и вовсе без следа пропадать начали. И первой ведь пропала дочка Курсина, Леночка-восьмиклассница, такая уж хорошая девочка была, умненькая, на олимпиады по истории ездила, и смелая такая, всё отца поддерживала, одноклассникам объясняла, почему надо убеждать родителей против воли графа идти… Краеведением занималась, целый музей в школе создала, всё хотела узнать, как наша долина в прежние времена жила. И не стало её. Утром из Парамонова в школу ушла — а школа тогда в Горках была, восьмилетка — и домой уж не вернулась. Так и не нашли её, а ведь тогда даже из области приезжала милиция искать. Теперь школа-то прям рядом с графским дворцом размещается, перенесли. Мол, «из соображений безопасности», но люди, у кого ещё какая-то воля осталась, те кое-что понимают, но попросту за детей своих боятся да и помалкивают. А через месяцок мерзкие слухи поползли, что гулящая она была, Леночка, а мать её застала с кем-то. И потом подловила по пути в школу, убила за это и закопала в огороде. Ах, мерзость какая! Не хочется и слова такие говорить. Я ведь знал их, Курсиных, и родителей их знал — сейчас они померли уже — это ж соль земли, рабочая косточка, эти аристократики им и в подмётки не годятся. Ксюша Курсина, жена Сашина, Леночкина мама, вся угасла тогда. Как подменили человека. Так и осталась на брикетном работать, ходила, всё в землю глядела, глаза на людей не поднимала. А первого мая и она пропала. Вот так и расправился граф, до корня извёл семью, что посмела против него пойти.

Первого мая, подумал я. А ведь наверно, это та самая работница брикетного, которую агенты Сефироса всю в крови нашли у икшанского просёлка. Да уж, постарался граф на славу… Но как? Кто он такой? Чего ему надо? Просто бизнесмен-полубандит, возжелавший неограниченной власти на своей территории? Или что-то куда более страшное? Мрёнки ещё эти…

— А после понеслось, — продолжал меж тем Алёхин. — Ещё и ещё исчезали люди без следа. И из Горок, и из Дъякова, и из Парамонова конечно же… Граф никогда не велел писать заявлений о пропаже, говорил, бегут люди, не хотят работать, с жиру бесятся. Так что в полиции ты никаких следов не найдёшь, по их бумажкам у нас всё тихо и спокойно. Вона, целая рота охраны есть для поддержания правопорядка, все дружинниками в икшинском отделении числятся. Охрана у графа на особом счету, это архаровцы его, могут припугнуть кого надо, могут побить… А могут и утащить, хотя никто и не видел, кто и как утаскивал. Лёнька Саврасов, Толик Мазутин, Славка-морячок, две девчонки с Дъякова, жили на отшибе… Где они все? И хоть дурной толк понятен был бы, если б всё это были враги графа, люди, которые выступали против него! Да ить нет! Просто люди, тихо жили, никого не хотели свергать, никаких бунтов не хотели. И дети пропадать начали, самое-то страшное, дети. Мы уж знаем — после тридцатого мая и после тридцать первого октября кажный год опять слышим, что пропал кто-то… Вот первого числа Ксюша пропала, а говорят, что и ещё трое каких-то на смену не вышли, но этих я не знал. Граф, точнее, Пузин Владимирыч иногда привозит сюда молодёжь, работать на фермах нанимает, кого с Белоруссии, кого ещё откуда подальше. Селят их в бараках у ферм, там уже даже я не знаю, что происходит. Наверно, постепенно граф хотел бы всё население местное, родное, извести, да из-за границы напривозить себе рабов, вот тогда уж вообще развернётся в полный рост. Да я не доживу, и слава Богу. Дочку только вот жалко его, Анечку… Не такая она, как родители, светлая она…

Поезд медленно полз сквозь сгущающийся сумрак лесной тени, я слушал жуткие откровения старого машиниста, и ужас, омерзение и гнев росли во мне.

— Но это ещё полбеды, — вновь заговорил Алёхин. — Это как бы тебе, инспектор, сказать, всё земное… Для богатства или других каких хотений. А вот зачем граф почти каждую неделю ездит на север на машине с выключенными фарами? И оттуда потом почти через всю долину музыка и песнопения жуткие доносятся? Почему у меня иногда прямо под рельсами гундит что-то, вот под землёй гундит? Почему иногда аж стаи мрёнков над графским дворцом крутятся? Почему кладбище в Парамонове всё перекопано, склепы открытые стоят и пустые? Что он с костями своих предков делает? Это же и подумать страшно! Хозяйство он круто ведёт, ох, крутенько, богатеет, жиреет год от года, и это, конечно, потому, что требует с людей всё больше и больше, но это не всё… Говорят, золотом полны подвалы во дворце его, золотом, да не добром добытым. Дьявол, бают, ему то золото подаёт за поклонение да за шабаши эти на севере в лесах. А может, и людей он им там скармливает, а они ему золото за кровь человеческую дарят… Ты, инспектор, думаешь, небось, что всё это напридумывал пьяный старик… Но нет, нет, я правду говорю! Ты поди вон, спроси у графа, куда Ксюша Курсина подевалась, или у Пузина, управителя этого подленького, спроси! Куда, мол, у вас рабочие пропадают! Вот этот, и этот, и те! Куда дети пропадают?!

Старый машинист разошёлся не на шутку. Он уже почти кричал. Но вдруг словно иная мысль поразила его, и он затих. А затем прошептал еле слышно:

— Неет… неет. Не разговаривай больше с ними… Не ходи туда, Андрюха… Тебе же не нужно возвращаться, да? Давай-ка я тебя на Икшу отвезу, и ты бегом в Москву, докладай своему начальству, что я тебе рассказал. Скажи, мол, вот так и так, есть машинист тепловоза Захар Алёхин такой, и я свидетелем буду, я обещаю. Про всё как есть расскажи. Пускай прокуратуру пришлют, и врачей, и даже попов пусть присылают, только бы этого графа прижать!

— Нет, Захар, я не поеду… Я должен вернуться в усадьбу, — ответил я. — А скажите, только не думайте, что я вас осуждаю, просто ответьте, почему вы сами в Москву, в ту же прокуратуру не обратились? Не написали хотя бы?

Алёхин замолчал и отвернулся.

— Захар… Товарищ Алёхин, — дотронулся я до его плеча. — Простите, я не хотел вас обидеть, я понимаю…

Старый машинист поднял голову, и я увидел, что по небритым щекам его текут крупные слёзы.

— Захар…

— Что «Захар», — всхлипнул он. — Знаю я всё, товарищ инспектор. Мерзавец Захар Алёхин, мерзавец и трус. Боюсь я, боюсь, Андрюха! Просто боюсь, до дрожи боюсь их всех! Ты говоришь, «в Москву поезжай». Да ведь поучёней меня люди ездили, и пропали насовсем! А я и на Икше даже несколько часов провести не могу, меня обратно как ошейником тащит, почему, не знаю, но не могу я уехать-то! Письмо писать? Дык я не знаю, как, и не знаю, куда! И к тому же почта-то у нас тут же, в Парамонове! А почтаркой Верёвкина Дашка, крыса такая! За глаза графа ругает, да только кажное утро с чёрного входа дворца простоволосая уходит, и Сомов этот ихний в исподнем за ней дверку прикрывает! Куда уж тут письма писать! Напишешь, а они вскроют и прочтут, боюсь! Жить хочется… А как подумаешь про всё это, что я тут один с нормальной башкой остался, а сделать что-то страшуся, так хоть волком вой. Дети ведь пропадают! Водку тогда и глушу… Вот тебе всё рассказал, душу облегчил, может, ты хоть поможешь… А ты вона опять в логовище звериное собрался, да на ночь глядя ещё. Сгинешь ведь ни за грош! Не ходи обратно, не ходи, прошу! За столько месяцев хоть кто-то супротив графа приехал, хоть врач, и тот загинуть норовит! Ах ты, Господи Боже, что ж за напасть нам такая…

— Товарищ машинист, — спокойно сказал я. — Прошу вас, остановите локомотив. Я должен идти. Должен, товарищ машинист, понимаете? Я не забуду ничего из того, что вы мне сейчас рассказали. И если граф Залесьев хоть отчасти повинен в этих преступлениях, поверьте мне, он понесёт полную ответственность. Его будут судить, и судить будут не здесь, не в Икше, не в Дмитрове, и даже, возможно, не в Москве.

Алёхин удивлённо воззрился на меня. И тут я понял, что пришло время сделать то, чего мне ещё ни разу не приходилось делать за всё время службы в Организации. Сделать то, что вы много раз видели в американских детективах, как это делают тамошние агенты. Пришло время достать, развернуть и предъявить своё настоящее удостоверение. И я сунул руку за пазуху, вытащил кожаную книжечку, раскрыл её, и серебряная «омега» засияла перед изумлённым и нежданно обрадованным взором Алёхина. Кладя удостоверение обратно в карман, я одновременно немного отвернул лацкан пиджака и продемонстрировал машинисту кобуру с торчащей рукоятью пистолета.

— Да ты… — захлебнулся от радости Алёхин. — Родненький мой, да ты не врач! Да ты же чекист! Ох, молодец, вот молодец, старого Захарку обманул, графа обманул, Пузина обманул, ах ты ж, ты ведь не старший санинспектор Малинов, ты старший лейтенант Малинов, так ведь?

Конечно, я не собирался вдаваться в подробности и потому просто кивнул.

— Ох, славный мой, сынок, счастье-то какое на старости лет! Ну, теперь мы их всех прижмём, людей спасём, вот радость-то, наконец-то! Тогда давай, давай, я сейчас остановлю дизелёк-то, не очень далеко успели отъехать, ты прямо по шпалам иди, за полчаса доберёшься до станции, там ведь машина у тебя стоит, верно? Служебная? Да ну! Вот же хорошо-то как, наконец-то наши пришли, пришла Красная Армия, не забыла нас, грешных, слава Тебе, Господи!

Узнав, что я собираюсь ужинать с графом, а затем провести в усадьбе ночь, старик засуетился ещё пуще.

— Нет, нет… Старшой, ты не ешь ничего в усадьбе, даже и росинки маковой в рот не бери! Там чужим людям ни есть, ни пить ничего нельзя, ты не вздумай, делай вид только! А я тебя сейчас скоренько покормлю, это у меня всё своё, с огорода, и картошечка своя, и лучок, и яички от кур своих. А хлебушек я только на Икше покупаю, в долине в магазинах ничего не беру, только водку, да она вроде запечатанная с акцизом государственным…

Оказывается, большую часть зарплаты рабочим в долине выдавали не деньгами, а бонами, за которые только в магазинах, находящихся на территории поместья, можно было взять любые товары. Забавно. Как при царе-батюшке в «рабочих лавках»… Не тут ли кроется секрет удивительной покорности населения, подумал я. В продукты-то, особенно в те, что незапечатанными фабрично продаются, что угодно подмешивать можно. А отсюда и эпидемии могут возникать, кстати… Так что советом старого машиниста я решил не пренебрегать. Хорошо, что ту колу пить не стал…

В итоге я с аппетитом съел всё, что гостеприимно разложил передо мной на газетке Алёхин, запил чаем из его термоса, тепло попрощался со стариком и спрыгнул из остановленного тепловоза на насыпь.

— Ты вот что, — на прощание сказал Алёхин, высунувшись из окошка локомотива. — Ты если что вдруг случится, беги ко мне на станцию. У меня там кондейка есть, я в ней ночую иногда. Я, как вернусь с Икши, спать не буду, и ночник оставлю гореть, чтобы тебе окошко моё как ориентир было. И дизель оставлю под малыми оборотами. Долина вся забором обнесена с колючкой и под током, но он не для того, чтобы никого не пускать, а скорее, чтобы никого не выпускать. Поэтому через автодорожные ворота ни на Икшу, ни на Рогачёво, ни на Яхрому на машине ты ночью не прорвёшься, а вот по железке уйти можно. Пешком от архаровцев графских, конечно, не убежать, у них ведь, к слову, и собачки есть, поэтому выезд железнодорожный они и не охраняют. А на дизеле мы запросто уйдём.

Я поблагодарил машиниста, он махнул мне рукой, исчез в окне кабины, и тут же локомотив набрал обороты, и поезд покатил в сторону Икши. Через несколько секунд я остался один и в почти полной темноте и тишине.