Исполинское радио

— Сегодня к вечеру.

— Сегодня? — переспросила миссис Сауэр.

— Не думаю, чтобы вам удалось туда прибыть к вечеру, — сказал старик.

— Добраться доберетесь. Я знаю, как нынче ездят дети, но только вы прибудете туда ни живые ни мертвые. Оставайтесь лучше пообедать. Оставайтесь ночевать!

— Ах да, отобедайте с нами, — поддержал старик,

— Вы ведь останетесь, правда? — настаивала миссис Сауэр. — Я не принимаю отказа, вот и все! Я старуха, и меня нужно уважать, и, если вы скажете «нет», я притворюсь глухой и не услышу. Ну вот, а раз вы решились остаться, давайте выпьемте еще по коктейлю, вы их восхитительно готовите, и скажите Агнес, чтобы она вам отвела комнату Талбота — да потактичнее, смотрите! Она терпеть не может гостей. Не забывайте, что она очень стара.

Виктор отнес яхтовый приз в дом; в доме было множество окон, и все же в сгущавшихся сумерках он походил на пещеру.

— Мы с миссис Маккензи остаемся обедать и переночуем у вас, — сказал он служанке. — Она просила отвести нам комнату Талбота на ночь.

— Вот и хорошо! Может быть, это ее развлечет.— Она много горя повидала на своем веку. Боюсь, что это отразилось на ее рассудке. Я так и знала, что она попросит вас остаться, и очень рада, что вы согласились. Конечно, больше посуды, и постели стелить, но зато... зато...

— Зато веселей?

— Вот-вот!

Старая служанка затряслась от смеха.

— Вы мне напоминаете Талбота. Он тоже вот так, вечно шутил со мной, когда приходил готовить коктейли. Упокой господи его душу. До сих пор не могу поверить! — прибавила она горестно.

Шагая через пещерообразную гостиную, Виктор слышал, как Тереза и миссис Сауэр говорили о том, что становится свежо, и тут же почувствовал сам, как потянуло холодом. Горный воздух проник в дом. Где-то в темной комнате стояли цветы, и в холодном вечернем воздухе аромат их, смешиваясь с запахом камней, из которых был сложен очаг, ощущался особенно резко. В комнате пахло как в пещере, уставленной цветами.

— Все говорят, что здешний пейзаж напоминает Зальцбург, но я патриотка и считаю, что такие сравнения ничего не прибавляют. Другое дело — общество. Когда-то все к нам ездили, а теперь...

— Да, да, — сказал старик и вздохнул. Он открыл пузырек с цитронеллой[8] и помазал себе запястья и шею.

— Ну вот, — сказала Тереза, — шторка готова!

— Как мне отблагодарить вас! — воскликнула миссис Сауэр. — Если б мне кто-нибудь принес очки, я бы могла полюбоваться вашим рукодельем. Они на камине.

Виктор нашел очки — не на камине, правда, а на столике. Он подал миссис Сауэр ее очки и несколько раз прошелся взад-вперед по крыльцу. Он уже казался членом семьи, а не случайным гостем.

— Ты только посмотри на них, — сказала миссис Сауэр мужу. — Как приятно, когда молодые люди любят друг друга! А вот и закатная пушка бьет. Эту пушку мой брат Джордж подарил яхт-клубу. Она была его гордостью и отрадой. Ах, какой тихий вечер!

Позы и взгляды, которым умилялась миссис Сауэр, видя в них проявления трогательной супружеской нежности, на самом деле означали всего лишь благородную радость двух бездомных, неприкаянных детей, которые нашли себе вдруг пристанище. Каким прелестным, каким драгоценным казался им этот короткий час! На другом островке зажглись огни. Ажурная решетка на крыше полуразвалившейся теплицы четко вырисовывалась на темнеющем небе. Бедные, бедные перелетные птицы! Все их повадки и движения дышат невинностью. Косточки их так хрупки. Неужто вот оно, их назначение — заменять собой умерших? Улетайте скорей, улетайте! — пел ветер в ветвях деревьев, в траве, в кустах, но Виктор и Тереза Маккензи не прислушивались к голосу ветра. Они слушали миссис Сауэр.

— Я надену к обеду свое зеленое бархатное, — говорила она, — но если детям не хочется переодеваться...

Прислуживая за столом в тот вечер, Агнес подумала, что давно уже у них не было так оживленно. Она слышала, как после обеда они отправились играть на биллиарде, купленном некогда для бедняги Талбота. Стало накрапывать, но это был совсем не такой дождь, как в Хостейл-бич. Это был легкий, редкий горный дождик. В одиннадцать часов миссис Сауэр зевнула, и игра на этом кончилась. Все поднялись наверх и там, в коридорчике, под фотографиями, изображающими экипаж Талбота, лошадку Талбота и однокашников Талбота, стали прощаться.

— Покойной ночи, покойной ночи, — воскликнула миссис Сауэр, и затем, решившись откинуть прочь церемонии, прибавила:

— Я так счастлива, что вы не уехали! Я сказать не могу, как много это для меня значит. Я... — Слезы выступили у нее на глазах.

— Здесь так прелестно, — сказала Тереза.

— Покойной ночи, дети, — повторила миссис Сауэр.

— Покойной ночи, покойной ночи, — вторил мистер Сауэр.

— Покойной ночи, — сказал Виктор.

— Покойной ночи, покойной ночи, — подхватила Тереза.

— Спите крепко, — сказала миссис Сауэр, — приятных сновидений.

Прошло десять дней. Сауэры ждали в гости каких-то молодых родственников по фамилии Уичерли. Уичерли еще ни разу не бывали здесь. Они прибыли под вечер. Виктор вышел к ним навстречу.

— Я — Виктор Маккензи, — весело представился он. На нем были теннисные шорты и джемпер, но когда он наклонился поднять чемодан, колени у него громко хрустнули. — Мистер и миссис Сауэр поехали с моей женой прокатиться, — объяснил он. — Они скоро вернутся — в шесть часов мы пьем коктейли.

Молодые родственники миссис Сауэр проследовали за ним через просторную гостиную и поднялись по лестнице.

— Миссис Сауэр решила поместить вас в комнате дяди Джорджа, — сказал Виктор. — Там самый приятный вид из окна и притом — горячая вода. Комната дяди Джорджа — единственная пристройка, сделанная после того, как в тысяча девятьсот третьем году отец мистера Сауэра выстроил этот дом...

Молодые родственники никак не могли понять, кто же такой этот Виктор Маккензи? Кем он приходился им? Кузеном? Или, может быть, дядюшкой? Или совсем дальней родней? Впрочем, в доме уютно, день ясный и солнечный, и почему бы, в конце концов, не поверить, что Виктор таков, каким он кажется? А кажется он человеком безмятежно счастливым.

Жестокий романс

Джек познакомился с Джоун Харрис в Нью-Йорке несколько лет назад. Он привык называть ее про себя «вдовой». Она одевалась во все черное, и, где бы ни жила, у нее всегда царил беспорядок, какой бывает в доме, откуда только что вынесли покойника. Впрочем, Джек окрестил ее так отнюдь не со зла: он очень даже хорошо относился к Джоун. Земляки и ровесники, они выросли в небольшом городке в штате Огайо, и в Нью-Йорк прибыли почти одновременно, в середине тридцатых годов. Свое первое лето в Нью-Йорке они часто встречались после работы и шли в бар пить мартини, а потом в кафе — обедать и играть в шашки.

Джоун начала с того, что поступила на курсы для моделей; полтора месяца она там обучалась искусству ходить с книжкой на голове — для осанки, — а потом выяснилось, что она не фотогенична. Ей удалось устроиться в одном из первоклассных ресторанов в качестве так называемой «хозяйки». В пронзительном розовом свете ламп она стояла у вешалки, потряхивая черной гривой, и приветствовала посетителей, а ее черная юбка колыхалась в такт любовным стонам струнного оркестра. Это была крупная красивая девушка; у нее был прелестный голос, а в лице и во всем ее облике было разлито ровное, здоровое и радостное приятие мира. Она была простодушно и неисправимо общительна и, когда бы ее ни позвали, в любой час ночи, была готова вскочить с постели, одеться и отправиться кутить, — Джек очень ценил в ней это качество. Осенью она поступила в универсальный магазин на какую-то мелкую административную должность. Они с Джеком встречались все реже и реже и вскоре совсем перестали встречаться. Джек сошелся с девушкой, с которой он познакомился на одной из вечеринок, и как-то так получилось, что он ни разу не задумался, куда девалась Джоун.

У подруги Джека были родные в Пенсильвании, и Джек часто проводил с нею там конец недели. Квартирка в Гринич-Вилледж, свободная любовь, поездка ночным поездом по пятницам за город — именно так и представлял себе Джек жизнь в Нью-Йорке. Он чувствовал себя совершенно счастливым.

Однажды он возвращался со своей подругой из Пенсильвании. Поезд лениво тащился через штат Нью-Джерси. Сотни пассажиров ехали в нем. Лица их были обветрены, ноги устали, и все эти люди казались жертвами одного и того же исполинского, изнурительного пикника. И так же, как все, Джек и его подруга не знали, что делать с огромными букетами цветов и зелени, которыми их нагрузили. Поезд остановился на Пенсильванском вокзале, и они двинулись по платформе к эскалатору. Когда они проходили мимо широких ярко освещенных окон вагона-ресторана, Джек повернул голову и увидел Джоун. Он не мог припомнить, когда они встречались в последний раз — то ли в День благодарения[9], то ли на Рождество.

Ее спутник был, по всей видимости, пьян. Он сидел, положив голову и руки на стол. Возле его правого локтя лежал опрокинутый стакан из-под виски с содовой. Джоун осторожно потряхивала его за плечи и что-то ему говорила. Вид у нее был немного растерянный, и вместе с тем она как будто находила что-то забавное в своем положении. Официанты уже убрали с других столов и теперь стояли вокруг Джоун, ожидая, когда она приведет в чувство своего кавалера. Джеку было грустно видеть в такой переделке девушку, которая напоминала ему деревья и газоны родного городка, но он не знал, как ей помочь. Джоун продолжала трясти своего приятеля за плечи, а напиравшая толпа пронесла Джека мимо окон вагон-ресторана, мимо зловонной кухни и вверх по эскалатору.

В то же лето он как-то зашел пообедать в один из ресторанов Гринич-Вилледж и снова увидал Джоун. Сам он был уже с другой девушкой, южанкой. Джек попал в этот ресторан просто потому, что они оказались поблизости. Кормили там ужасно и вместо электричества горели свечи. В самом разгаре обеда Джек заметил Джоун в другом конце зала и, когда кончил есть, подошел к ее столику и заговорил с ней. Она представила его высокому человеку с моноклем. Тот поднялся со стула, поклонился и важно произнес:

— Мы очень рады приветствовать вас!

Затем пробормотал извинение и исчез в уборной.

— Он граф, шведский граф, — сказала Джоун. — Он работает на радио — четыре пятнадцать, по пятницам — правда, интересно?

Она была в восторге и от графа и от этого ужасного ресторана.

Зимой Джек перебрался в восточную часть города, в район Тридцатых улиц. Однажды холодным утром он шел на службу и, переходя Парк-авеню, увидел в толпе женщину, которую несколько раз встречал у Джоун. Он подошел к ней и спросил, как поживает ее приятельница,

— Так вы ничего не слышали? — спросила она, и лицо у нее сделалось печальным. — Я вам, пожалуй, расскажу. Может, вы что-нибудь придумаете.

Джек повел ее завтракать в закусочную на Мэдисон-авеню, и она ему рассказала всю историю.

У графа была программа, которую он назвал то ли «Песней фиордов», то ли еще как-то, — он исполнял шведские народные песни. Все понимали, что он никакой не граф, но это мало заботило Джоун. Познакомились они на вечеринке. Почуяв в Джоун сердобольную душу, он на другой же день переселился к ней. Примерно через неделю он стал жаловаться на боли в спине и объявил, что ему необходим морфий.

Потом оказалось, что морфий ему нужен постоянно. Без морфия он начинал браниться и буянить. Джоун завела знакомство с врачами и аптекарями, продающими наркотики из-под полы, и, когда ей не удавалось раздобыть морфий у них, пускалась во все тяжкие, не гнушаясь никакими источниками. Друзья опасались, как бы ее не прирезали в один прекрасный день в каком-нибудь притоне. Между тем Джоун забеременела. Сделала аборт. Граф бросил ее и переехал в ночлежный дом на Таймс-сквер, но мысль о его беспомощности не давала ей покоя. Она боялась, что он без нее умрет, последовала за ним туда, поселилась в его комнате и продолжала покупать ему морфий. Он снова бросил ее. Джоун прождала неделю в надежде, что он вернется, а потом отправилась обратно в свою квартиру в Гринич-Вилледж, где по соседству проживали ее друзья и знакомые.

Джек очень сокрушался, когда узнал, что эта простодушная девушка из штата Огайо сошлась с грубым и безжалостным морфинистом, что ей пришлось столкнуться с уголовным миром, и он в тот же вечер позвонил ей и пригласил ее в ресторан «Чарлз». От нее по-прежнему веяло спокойствием и здоровьем. Голос ее был прелестен, как всегда, и напоминал родные вязы, зеленые газоны и стеклянные висюльки над крыльцом, которые колышутся на ветру с мелодичным звоном. Джоун рассказала ему про графа. Она говорила о нем кротко, без тени горечи. Голос ее, казалось, был создан для того, чтобы выражать наивное доброжелательство и радость жизни, казалось, что в душе ее не было места для каких-либо иных чувств. Она ела много, с аппетитом, и оживленно болтала о своей новой работе. После обеда они пошли в кино, и он проводил ее до дому.

В ту же зиму Джек встретил девушку, на которой решил жениться. Они объявили о своей помолвке в январе, а свадьбу назначили на июль. Весной Джоун пригласила его к себе пить коктейли. Приглашение пришлось на субботу; в этот день его невеста как раз уезжала в Массачусетс навестить родителей, и, не зная, как убить время, он сел на автобус и поехал в Гринич-Вилледж. Джоуи занимала свою прежнюю квартиру на третьем этаже одного из небольших домов без лифта, где посетители звонят в звоночек над почтовым ящиком в вестибюле и слышат предсмертное хрипенье замка в ответ. К почтовому ящику была прикреплена визитная карточка Джоуи Харрис, украшенная автографом некоего Хью Васкома.

Джек поднялся по двум пролетам лестницы, покрытой ковром. На площадке третьего этажа его встретила Джоуи, как всегда в черном. Она поздоровалась и сейчас же втащила его в комнату.

— Я хочу познакомить тебя с Хью, — сказала она.

Хью — дюжий красномордый парень с бледно-голубыми, воспаленными от пьянства глазами, держался с изысканной вежливостью. Джек постоял немного с ним, а потом увидел знакомого возле камина и подошел к нему. Тут-то, впервые, он и обратил внимание на странный беспорядок, царивший у Джоун. Правда, книги стояли на полках и мебель была вполне приличная, по почему-то все в комнате казалось не на месте. Словно кто-то расставил вещи как попало, не задумываясь. В этот же вечер, и тоже впервые, Джек испытал такое чувство, словно кто-то в этой комнате только что умер.

Гостей собралось человек десять-двенадцать, и Джеку, после того как он несколько раз прошелся по комнате, стало казаться, будто он всех их видел прежде, на других вечеринках. И женщину в модной шляпке, служившую в какой-то конторе, и мужчину, который мастерски изображает Рузвельта, и мрачную чету, у которой принята к постановке пьеса, и журналиста, который поминутно крутит приемник, чтобы узнать последние новости о гражданской войне в Испании. Джек разговаривал с женщиной в модной шляпке и пил мартини. В окне виднелись китайские вязы, растущие на заднем дворе, а где-то вдалеке, на скалистых берегах Гудзона, грохотал гром.

Хью напился. Он стал расплескивать вино по всей комнате, словно пьянка была для него чем-то вроде веселой бойни: кровь льется рекою, а кругом — ужасающий беспорядок. Он выпил всю бутылку, залил себе рубашку вином, опрокинул чей-то бокал. Хотя гости порядком шумели, его хриплый голос покрывал все прочие голоса. Он стал придираться к фотографу, который смирно сидел в уголке с некрасивой женщиной и объяснял ей различные приемы фотосъемок.

— Стоило ходить в гости, чтобы сидеть в углу да разглядывать собственные ботинки! — кричал Хью. — Ну, чего вы пришли сюда? Дома не сидится, что ли?

Фотограф не знал, что ответить. Он и не думал разглядывать свои ботинки. Джоун подошла к Хью своей легкой походкой.

— Ну, прошу тебя, не затевай драки, мой милый, — сказала она. — Хотя бы сегодня.

— Заткнись! — сказал он. — Оставь меня в покое. Не суйся не в свое дело.

Он покачнулся и, в отчаянной попытке сохранить равновесие, опрокинул лампу на пол.

— Ах, Джоун, твоя прелестная лампа! — простонала ее приятельница.

— Лампы!!! — рявкнул Хью и, подняв руки, начал размахивать ими, словно невидимой дубинкой избивал самого себя.

— Лампы. Бокалы. Папиросные коробки. Тарелки и блюдца. Они меня убивают! Поймите же, они убивают меня! Бога ради, уедемте в горы! Уедемте в горы, люди, люди! Будем охотиться и ловить рыбу, будем жить! Давайте, черт возьми, жить как мужчины!

Гости шарахались и жались к стенам, как во время проливного дождя. А на дворе и в самом деле пошел дождь. Кто-то предложил подвезти Джека, он ухватился за этот предлог поскорее уйти. Джоун стояла в дверях, прощаясь с разбегающимися друзьями. Голос ее был мягок, как всегда; в ее манере не было ничего от тех истых христианок, которые, стиснув зубы перед лицом опасности, черпают неизвестно откуда силы и спокойствие: она держалась просто, безыскусственно. Можно было подумать, что она забыла о пьяном звере, который в это время метался по комнате, втирал каблуками стекло в ковер и истязал какого-то беднягу-гостя, не успевшего уйти, рассказом о том, как однажды он, Хью, три недели обходился без пищи.

В июле Джек поехал в Даксбери к невесте. Там, в фруктовом саду ее родителей, они и обвенчались; потом отправились на месяц в Вест-Чоп. Когда они вернулись в город, квартира их была завалена подарками, среди которых оказался кофейный сервиз от Джоун. Жена Джека ограничилась вежливой запиской в ответ.

В самом конце лета Джоун позвонила Джеку на службу и пригласила его к себе в гости с женой. Джек принял приглашение, потому что чувствовал себя виноватым перед Джоун — ведь ему следовало позвонить ей первым. Его жена рассердилась. Это была честолюбивая женщина, которая признавала одни только полезные знакомства, и у нее не было никакого желания ехать в Гринич-Вилледж.

На почтовом ящике поверх имени и фамилии Джоун было написано: «Франц Денцель». Джек с женой поднялись по лестнице — Джоун вышла встречать их на площадку. Они вошли в квартиру и сразу очутились среди непонятных для Джека людей.

Франц Денцель, немолодой немец, с желчным, а может быть, просто изможденным лицом, принял Джека с той витиеватой любезностью, от которой гость неминуемо чувствует, что пришел некстати — то ли раньше времени, то ли опоздал. Франц поднялся с кресла и голосом, не допускающим возражений, приказал Джеку сесть, а сам примостился на батарее. Кроме хозяина, в комнате находилось еще человек пять — все они были немцы и все пили кофе. Впрочем, где-то в углу приютились муж с женой, американцы. Видно было, что им не по себе. Джоун подала новым гостям кофе со взбитыми сливками.

— Эти чашечки когда-то принадлежали матери Франца, — сказала она. — Правда, прелесть? Это — единственное, что он взял с собой, когда удирал от фашистов.

Франц обратился к Джеку и сказал:

— Может быть, вы будете так любезны и изложите нам свое мнение об американской системе образования? Мы как раз ее обсуждаем.

Джек не успел раскрыть рот, как один из гостей, немец, начал яростно нападать на американскую систему образования. Остальные немцы присоединились к нему и принялись описывать все то вульгарное, что поразило их в Америке, и противопоставлять немецкую культуру американской. Где вы найдете в Америке, — с жаром вопрошали они, — что-нибудь подобное немецким вагон-ресторанам, Шварцвальду, Мюнхенской картинной галерее, исполнению Вагнера в Байрейте? Франц и его друзья перешли на немецкий язык. Ни Джек, ни его жена по-немецки не говорили, а американская пара, после того как поздоровалась с ними, упорно молчала. Джоун весело порхала по комнате, подливая гостям кофе, и казалось, что музыка чуждого наречия исполняет ее сердце радостью.

Джек выпил пять чашек кофе. Он чувствовал себя отчаянно неловко. Пока немцы хохотали над своими немецкими остротами, Джоун вышла на кухню, и Джек надеялся, что она вернется с какими-нибудь напитками, но вместо этого она внесла поднос, на котором было мороженое и блюдо с ягодами шелковицы.

— Мило, вы не находите? — спросил Франц, переходя на английский язык.

Джоун собрала кофейные чашки и направилась с ними на кухню, но Франц остановил ее у дверей.

— А у этой уже отбит краешек, да?

— Что ты, милый! — ответила Джоун. — Я не позволяю прислуге касаться их. Я всегда их мою сама.

— А это что? — спросил он, показывая пальцем на одну из чашек.

— Так это же та самая чашка, мой милый, с отбитым краем. Так было, когда ты распаковал сервиз— ты еще сам обратил на нее внимание, помнишь?

— Я привез все чашки в эту страну совершенно целыми, — сказал он.

Джоун прошла на кухню, Франц пошел за ней следом. Джек пытался поддержать разговор с немцами. Из кухни раздался звук пощечины и короткий вскрик. Франц вернулся к гостям и с жадностью накинулся на ягоды. Вскоре вернулась и Джоун, держа в руках блюдечко с мороженым. Голос ее был певуч по-прежнему, а слезы, если она и плакала, высохли мгновенно, как у ребенка. Джек с женой убежали после мороженого. Жена Джека была в бешенстве от загубленного вечера, а Джек считал, что уже больше никогда не встретится с Джоун.

В самом начале осени жена Джека забеременела и с упоением предалась капризам будущей матери — нежилась в постели по утрам, набрасывалась на консервированные персики среди ночи и произносила длинные монологи о своих почечных лоханках. Она хотела видеться только с теми из знакомых, кто, подобно им, ожидал ребенка, и, когда к ним приходили гости, на стол ставились только безалкогольные напитки.

В мае у них родился сын. Джек чувствовал себя счастливым и гордым. Первый его выход в свет с женой был на свадьбу. Новобрачная оказалась знакомой Джека по Огайо.

Венчанье состоялось в церкви святого Иакова, а после был большой банкет в Речном клубе. Музыканты в оркестре были наряжены венграми, к столу подавали виски и шампанское. Уже под вечер, когда Джек вышел в тускло освещенный коридор, он вдруг услышал голос Джоун.

— Ну, милый, ну не надо, — говорила она. — Ты сломаешь мне руку — перестань же, пожалуйста!

Какой-то человек прижал ее к стене и выворачивал ей руку. Увидев Джека, он отпустил ее. Все трое смутились. Джоун пыталась улыбнуться Джеку сквозь слезы. Он поздоровался с ней, не останавливаясь. Когда он шел обратно, в коридоре уже никого не было.

Года через два жена Джека взяла с собой сына, села в самолет и полетела с ним в Неваду — получить развод. Оставив ей квартиру и всю обстановку, Джек переехал в гостиницу возле Центрального вокзала. Сообщение о его разводе попало в газету. Через несколько дней у Джека в конторе раздался телефонный звонок, и он услышал голос Джоун.

— Ах, Джек, мне было так грустно читать о вашем разводе, — сказала она.— Мне она казалась такой славной... Но я звоню тебе по делу. Мне нужна твоя помощь, и я хочу, чтобы ты ко мне зашел сегодня, часов в шесть. Это разговор не телефонный.

Джек покорно отправился в Гринич-Вилледж и поднялся к Джоун. У нее был полный разгром. Картины и шторы сняты, книги уложены в ящики.

— Ты переезжаешь, Джоун? — спросил он.

— Вот об этом-то я и хотела с тобой поговорить, Джек. Но сперва дай я тебе что-нибудь устрою.

Она приготовила два коктейля с апельсином и протянула ему бокал.