Помоги проекту - поделись книгой:
– Не-а, – беспечно протянул Матвей, и Даша тоже улыбнулась. Что бы ни случилось с Ликой, она жива, а остальное решаемо. – Пусть спит, мы, вампиры, не жадные. – И весело оскалился, выставив на всеобщее обозрение красивые зубки.
– Занимайтесь хоть заговорами, хоть мистикой в свободное от работы время, – сказал режиссер, – а я, как Скарлетт О’Хара, подумаю об этом завтра. Вернее, вечером. Мы должны продолжать, у нас через час выезд на пленэр, и если еще задержимся, то придется идти с отставанием от графика. Идем.
Юрьев двинулся обратно в павильон, утянув за собой Лену, но Матвей приотстал и придержал Дашу.
– У тебя есть какие-то соображения?
– Матвей Александрович, – сказала она, – нам нужно идти, иначе режиссер с нас головы снимет.
– Ведь это твоя подчиненная, – не повелся на «Александровича» Матвей, – и ты ее прекрасно знаешь. Она бы стала участвовать в сомнительных мероприятиях, могла пойти вразнос?
– Вряд ли, но…
– Мне это не нравится, – заявил Матвей. – Совершенно. Кто бы так ни поступил, это свинство, а тайное свинство – не то, что я готов терпеть рядом с собой.
– Ладно, – сказала Даша, поморщившись. Он говорил дело, но время поджимало. – И что теперь?
– Да все просто, – улыбнулся Матвей, взял ее под руку и плавно увлек в нужную сторону, – надо найти того, кто за этим стоит.
12
Съемки на Златой улочке могли начаться только вечером, когда закрывались все магазины и уходили туристы, а до тех пор группа работала в Пражском Граде недалеко от дворца, у которого сменялся караул. Народу посмотреть на камеры, актеров и киношную суету набежало видимо-невидимо, однако удалось отгородить часть площади так, чтобы можно было снимать. В сцене не предполагалось слов, лишь физическая подготовка: днем наемные убийцы затевают с Матвеем драку при солнечном свете, однако ему удается уйти невредимым. Юрьев требовал в кадре разлетающихся голубей, и подвезли две клетки утробно воркующих прирученных сизарей, с крупными блестящими глазами и крепкими крыльями. Матвей смотрел на клетки и почему-то вспомнил рассказы Сетона-Томпсона. Точно, там был один, о почтовых голубях.
Он думал о голубях, чтобы не думать о Даше, и все равно видел ее постоянно – и думал.
Вот, друг мой, обращался к себе Матвей Тихомиров (он часто говорил с самим собою насмешливо-иронично, чтобы не зазнаваться), – вот, друг, ты и влип. И ты уже знаешь, что влип, и трепыхаться бессмысленно, так что клюй свои зернышки и воркуй, как можешь.
Матвею очень хотелось спасти принцессу.
Не ту, что лежала в гробу сегодня, тихая и чудесная в непрерывающемся сне, а ту, что беспокоилась за спящую красавицу и готова была все окрестности перевернуть, лишь бы ее найти.
Матвей смотрел на Дашу – и понимал, что либо все, либо ничего.
Но «всего» не бывает, это он тоже знал прекрасно.
«Все» – выдумка удачливых рассказчиков, зарабатывающих себе на хлеб. «Все» – извечный маркетинговый ход, существующий еще с тех времен, когда австралопитек, оживленно рыча, выписывал круги рядом с австралопитечкой, потрясал дубиной, и казалось ему, болезному, что это – любовь. Что эта женщина будет с ним всегда, что она выбирает его, потому что ей нравится его волосатая грудь и могучие мышцы, – а она выбирала его потому, что у него самая большая пещера, самая крепкая дубина и единственная шкура мамонта в поселении.
Матвей вырос в артистической семье, с раннего детства бывал за кулисами и выучил накрепко, что правила – неизменны, из них бывают исключения, но очень редко, и везет немногим. Например, его родителям повезло. А ему – уже нет.
Родители начинали с нуля и всего добились сами. Отец, сын известного ученого, пошел по актерской стезе вопреки воле семьи, и его приняли снова, только когда на его спектаклях начались аншлаги. Отец познакомился с мамой еще на первом курсе института, и с тех пор они не расставались. Нельзя сказать, что они жили без ссор, гладко и легко, как в романе в мягкой обложке. Случались ссоры, случалось непонимание; однако не было ни измен, ни упреков о потраченных лучших годах, ни лжи. Мама всегда стояла за отца, отец защищал маму.
Они пытались научить Матвея тому же. И вначале он, кретин, поверил. Тогда он еще не знал о том, что правила любви, прописанные в книгах и исключениях, не совпадают с правилами жизни.
Он встречался с девушками, а потом обнаруживал, что привлекает их как подающий надежды актер и сын своих известных родителей.
Матвей завел роман с актрисой, находившейся, казалось бы, в том же мире, что и он, – и через полгода еле выпутался из той паутины обмана, недоговорок и требований, куда она его завлекла.
Однажды он опустился до того, что завел роман с поклонницей, а она тут же растрезвонила об этом в блоге, и на некоторое время Матвею житья не стало. Родители тогда, впрочем, только посмеялись, а вот он ко всем своим романам относился исключительно серьезно.
Он искал.
Потом ему показалось, что нашел. Да что там – показалось! Матвей был абсолютно в этом уверен.
Ее звали Марианна, она была из интеллигентной питерской семьи, длинноногая, обаятельная, умная девушка в стильных очках. Матвею очень эти очки нравились, особенно как она поправляет их, – безотчетно кокетливым жестом, так иные женщины трогают волосы. Настоящая женщина к обычным очкам может прикоснуться так, что мужчина хочет заполучить ее сразу, здесь, немедля. Марианна, или Мари, как ее звали подружки, была настоящей женщиной.
И Матвею показалось – вот оно. Он не спешил, смаковал, приглядывался. Никаких тревожных признаков не наблюдалось. Мари не заводила речей о доме и быте, о грядущей свадьбе и детях и не строила далеко идущих планов. Она была вроде доступна – и неуловима, что лишь разжигало охотничий азарт. И Матвей вышел на охоту, и победил, и добыл ее себе, и все равно она до конца ему не принадлежала.
А потом он узнал почему. Отец сказал.
Отец вызвал Матвея на разговор и, поставив на стол бутылку водки и две рюмки, сказал:
– Пей.
Матвей послушно выпил.
– Я не должен бы, – сказал отец, тоже махнув рюмку и оглянувшись на кухонную дверь – не пришла бы жена не вовремя! – Я не должен бы лезть в твои отношения. Но я случайно узнал. Встретил старого питерского друга, похвастался тобою и Маришкой, гордился. А тот мне возьми и скажи – как, такая-то и такая-то Марианна? Она ведь любовница нашего олигарха, уже несколько лет, вы не знаете?
Матвей не стал больше пить водку. Он поставил рюмку, молча поднялся, вышел. Как-то завел машину, поехал домой.
Дома ждала Марианна, переехавшая в тихомировскую квартиру недавно, и Матвей, не разводя церемоний, с порога спросил ее – правда?
Девушка даже не встала с дивана, на котором расположилась, читая книгу. Она лишь посмотрела на Матвея поверх очков и спросила холодно:
– Это имеет значение?
Потом она обстоятельно, как на уроке, объяснила Матвею, что он серьезно не прав. Что он существо неясное, изменчивое, актер, – ясно же, поклонниц в гримерку водит постоянно. Разве он может быть уверен, что кто-то полюбит его просто так, разве таких, как он, вообще можно любить просто так? Нет – это все престиж, власть, положение, амбиции. Не Матвею, на чьей шее мечтает повисеть половина женского населения России, осуждать Марианну. Да, у нее есть любовник, он богат и давным-давно женат, и это не те отношения, которые годятся для статуса. А он, Матвей Тихомиров, для статуса вполне годится, – и он должен ценить Марианнину жертву. Марианна ведь закрыла глаза на все измены, бывшие и будущие. Она его даже не ревнует, вот какое благородство.
Под ее взглядом он чувствовал себя глупым мальчишкой, и чем дольше она говорила, тем гаже делалось у Матвея на душе.
Когда Марианна умолкла, ожидая, что Матвей скажет, ему удалось произнести только: «Чтобы завтра здесь тебя не было», – и уйти. Руки чесались, он сам себя опасался.
Как ни странно, она уехала. Видимо, нечто в тоне Матвея, во всем его виде подсказало Марианне: в этом пруду рыбку ловить больше не стоит.
Родители сочувствовали Матвею так сильно, что он не выдержал этого сочувствия и уехал в Прагу, один, на несколько дней. В первый же вечер нашел кабачок пана Ладислава, засиделся там до закрытия и напился пива так, что Томаш провожал Матвея до гостиницы. Как ни странно, это помогло. Внутри по-прежнему было пусто и тухло, словно в бочке из-под гнилой рыбы, однако боль понемногу отступала. Матвей и не подозревал, что так сильно влюбился, пока Марианна не ушла.
Он даже подумал как-то – не уйти ли на покой, не оставить ли кино и театр, от которых столько, оказывается, хлопот. Но бросить актерскую работу он не мог. Не мог лишить себя единственного шанса некоторое время не быть человеком, с которым произошло такое… разочарование. Жизнь расставила свои приоритеты, сказав ему: прими это, мальчик, тебя никогда не полюбят просто так, ни за что, всегда будет – за что-то. За твое смазливое лицо, за твой талант, в котором люди видят свои несбывшиеся мечты и сочиняют себе новых героев, за известность, за состоятельность. Прими это, научись с этим жить, и тебе полегчает.
Жизнь не обманула – действительно, полегчало. Мифической любви Матвей больше не верил, и стоило глупой, наивной надежде проснуться при знакомстве с милейшей девушкой, – он отворачивался и уходил. Так проще.
Родителям это не нравилось. Родители решили, что предпринять меры будет не лишним, и начали Матвея знакомить. Сначала он посмеивался, потом разозлился. Ему было это не нужно, во всяком случае сейчас.
Год назад мама пригласила его на обед. Сидели в хорошем ресторане, вчетвером: мать, отец, Матвей и симпатичная девушка Ольга, дочка старых друзей семьи. Мама с папой были само совершенство, вели приятный разговор, изо всех сил стараясь представить Ольгу в выгодном свете. Умом Матвей понимал, что ни родители, ни девушка ни в чем не виноваты, однако новые правила жизни говорили другое. И он сам это понимал и общался с ней, придерживаясь той убийственной границы сарказма, ощутив которую, девушки начинают считать тебя полным козлом.
Ольга держалась довольно долго, но перед десертом встала.
– Спасибо, я пойду.
– Может быть, все-таки останетесь? – осведомился Матвей, втайне и радуясь, что снова освобожден от необходимости соответствовать социальным программам, и стыдясь своего поведения.
– Нет, Матвей Александрович, – сказала она и улыбнулась, хорошо так, совсем без обиды. – Я ведь вижу, что вам это не нужно. Зачем мы будем продолжать?
Родители, конечно, сразу принялись его ругать. Отец заявил, что воспитанный человек так не поступает. Мама добавила, что и невоспитанный мог бы постыдиться. И почему он, Матвей, не хочет приложить усилия, и почему бы ему…
Тогда он не выдержал. Холодно сказал, что его жизнь принадлежит только ему, и он сам решит, что с нею делать. Что он ненавидит воспитание такого рода, не применяемое к взрослым людям, несущим ответственность за свои поступки, и пора бы перестать обращаться с ним как с маленьким мальчиком. Что если он захочет обзавестись женой, то озаботится этим рано или поздно, и сделает это не для счастья родителей, а для себя самого. И просто подло, невыразимо подло ломать жизнь девушке, которая ни в чем не виновата, – только потому что папа с мамой захотели, дабы сынок был пристроен.
Много чего, короче, наговорил.
Мама расстроилась, отец разозлился. Они тоже встали и ушли, а Матвей, кипя праведным гневом, расплатился и поехал на ток-шоу. У них у всех оставалась работа: отцу вечером предстояла деловая встреча с режиссером, мама играла в спектакле, а Матвея пригласил канал НТВ, и предстояло целый час сверкать американской улыбкой и отвечать на вопросы ведущей о дальнейших творческих планах.
Он поехал на шоу, где его быстро загримировала симпатичная девушка Даша с легкими руками, сел перед камерами, ответил на все вопросы, а когда вышел и включил телефон, ему позвонили.
Мама после спектакля зашла за кулисы и упала. Медики сказали – тромб. Еще сказали, что это не предугадать, и ничего нельзя было сделать, и…
Это было так похоже на кино, так нереально, что Матвей долгое время не верил. Как же могло произойти: вот он поссорился с родителями, из-за ерунды, из-за несходства во взглядах, и мама ушла расстроенной, а теперь ей нельзя позвонить и извиниться? Маме ведь всегда можно позвонить! Так не бывает, не бывает никогда, все это выдумывают бездарные авторы, ничего, ничего не понимающие в настоящей жизни!
Отец поседел, ссутулился. Матвей на месяц отправил его в санаторий, и Александр Тихомиров, известный бузотер, поехал, не сказал ни слова. По возвращении он выглядел лучше и нашел в себе силы поговорить с Матвеем.
– Конечно, вы с матерью нехорошо расстались, – проговорил отец тяжело, однако без враждебности и упрека, – но ты себя не вини. Она лекарства пила, да разве предскажешь… Это судьба, Матвей, так Бог решил, не нам противиться. Я знаю, что ты упрямый. Знаю, почему нам возражал. В чем-то есть она, эта твоя правда… Я тебя в общем понимаю, и извини, что давили. Не стану тебя заставлять, не стану о чем-то просить, кроме одного: ищи. А пока не найдешь, брысь с глаз моих.
Матвей подозревал, что отец переживает гораздо больше и сильнее, чем хочет показать; но Александр Тихомиров, чье упрямство Матвей унаследовал, предпочитал все переживать в одиночестве. А может, отцу хотелось запереться в своей скорби и довести ее до абсурда, чтобы узнать, как дальше жить.
На сцену он вышел только несколько месяцев спустя; Матвей же на время оставил театр, где контакт со зрителями был слишком интимным, слишком близким и живым, и снимался в кино. Прошел год, что-то изменилось, боль стала меньше, грусть – больше. С отцом Матвей виделся нечасто, но приезжал все-таки в старый дом на Чистых прудах, чтобы посидеть вместе, поговорить о вещах общих и распрощаться. Отец ничего Матвею больше не советовал, только смотрел выжидающе.
Ищи, как же. Найдешь тут. Ведь лучше будь один, чем вместе с кем попало.
Но вот – время идет, снова Прага, которая не подводила никогда, и девушка со звонкими желтыми браслетами на запястьях, и майский воздух, щекочущий горло, и принцессы, и вампиры, и… чертова, глупая, ненужная, как вода необходимая – сказка.
13
Даше казалось, что она уже вечно живет в теплых пражских сумерках. Это – самое магическое время, когда солнце уходит за горизонт, погружая землю в очарование недосказанности, и никому не дано узнать, какой станет следующая ночь. А за нею – следующий день… Нет, конечно, график съемок никто не отменял, скептически подумала Даша. Завтра нужно снимать, как сегодня и вчера. Но ведь никто ее не осудит, если она втайне насладится сумерками просто для себя, правда ведь? Если, как и раньше, возьмет у Праги эту частичку волшебства?
Матвей, которого Даша перекрашивала для вечерней сцены, сказал, почти не двигая губами, чтобы не нарушать процесс:
– А знаешь, этот маленький домик – на самом деле замок?
Даша оглянулась на дом, рядом с которым развернули свой передвижной штаб гримеры. Злату улочку уже перегородили, туристов вежливо попросили прийти в другой раз, на дежурство заступила полиция, наблюдая, чтоб ничего не произошло. Команда осветителей устанавливала свою технику вдоль улицы, помощники оператора быстро разворачивали рельсы, по которым поедет камера, а гримеры вот… гримировали. Рядом Марь Иванна творила нечто утонченное с лицом Галахова, который должен был представлять согласно сценарию «Могильного Князя во всем ужасающем величии».
– Какой же это замок? – спросила Даша, вновь повернувшись к Матвею и продолжая делать свое черное дело – то бишь затенять Тихомирову уголки глаз. Хоть без жидкой подводки обошлось, но это лупоглазому белобрысому Стасику она нужна, а у Матвея ресницы – закачаешься. – Это просто домик. Домик с магазинчиком.
– А вот и нет, – усмехнулся Матвей. – Слушай же, моя девочка, сказку. Однажды, давным-давно, в этом домике поселился человек, купивший его у обедневшей вдовы. Люди не знали, чем занимается их новый сосед, только он редко показывался на улице, а из трубы часто валил темный дым. Судачили, конечно, о ком не судачат… Шли годы, сосед состарился, и вот однажды днем выбежал на улицу, громко крича, что он теперь богат и ему удалось получить золото. И радость его была так велика, что он… – Тут Матвей запнулся почему-то, однако продолжил сразу: – Он схватился за грудь, упал и умер. Сердечный приступ.
– А в чем мораль истории?
– А мораль, Дарья, такова. Представители властей обыскали домик и нашли там пачку документов, вызвали сына этого человека. Оказалось, что странный сосед был довольно богат, но ему в голову пришла безумная идея, что он должен обеспечить своих наследников и добыть им еще большее богатство, чем у них уже есть. Отговаривать, сама понимаешь, такого человека бесполезно. Ну, а каким образом можно добыть много золота за короткий период?
– Вложить деньги в «МММ»? – предположила Даша. – В «Форекс»? Ограбить банк?
– Не угадала. Заняться алхимией.
– Боже, что ж это я не знала, – пробормотала она, аккуратно кладя Матвею под глаза белесые тени. – Давно бы озолотилась.
– Старик тоже так считал. Но дома ему не давали ставить опыты, и он сбежал от родственников, прихватив алхимические книги. Жил в домике на Златой улочке, экспериментировал, и в конце концов ему показалось, что добыл золото. Но, боюсь, все-таки не добыл… А после его смерти один из местных жителей сказал: «Ведь у него был замок здесь!» – вот почему этот милый маленький домик называется замком.
– Поучительная история, – вздохнула Даша, – не стоит вкладывать все деньги в «МММ».
– В следующий раз я расскажу тебе о колдуне Жито. Там без морали.
– Без морали не бывает. – Она докрасила Матвею глаза и отстранилась. – Все, готов. Сейчас колдовать сам будешь.
– Из меня плохой колдун, – сокрушенно заметил Тихомиров, прихватывая со столика сценарий. – Меня победят.
– Зато ты в конце всех победишь, – весело сказала Даша ему вслед.
– Относительно.
Финал сериала еще даже не маячил впереди, к тому же ходили слухи о некоторых изменениях в сценарии, поэтому актеры еще не знали – возможно, Юрьев в самый последний момент решит повернуть колесо фортуны и распределит печальную кончину между персонажами по-другому. Сергей Дмитриевич славился своими нестандартными решениями, и если он вдруг поймет, что материал получается с несколько иным уклоном, чем изначально прописывалось, и это гораздо лучше, – все изменит, не постесняется. Никто не застрахован.
Как и в реальной жизни – никто не застрахован от смерти…
Даша вспомнила лежащую в гробу Лику и вздохнула. О шутнике пока ничего не выяснилось, но еще только полдня прошло, и на студию не возвращались. Даша знала только, что Анжелику не увезли в больницу, оставили в студийном лазарете. Значит, опасность действительно невелика…
А Матвей, обронив загадочные слова о поимке злоумышленника, больше об этом не говорил и весь день Дашу смешил. Рассказывал ей истории, забавные в основном. О раввине Лёве и золотой лампе, о пакостниках-гномах и жадных пекарях, о водяных и привидениях, о танцовщице с Озерова (последняя история, впрочем, была страшновата). Тихомиров так старался, что развеселил не только Дашу, но и всех гримеров, и всех, кто оказался в зоне поражения. В нем словно бил ровный, теплый источник света, лившегося, как вода, и в нее можно было окунуть руки и постоять так, пока настроение не исправится.
Может, это и есть сияние таланта?
Или обычная человеческая доброта?
…Злату улочку для съемок выбрали не случайно: ведь именно здесь согласно роману Майринка «Голем» возле стены у последнего фонаря существует порог в другой мир. Конечно, туристический аттракцион отменный, да и портал в иное измерение можно увидеть только в туман, однако вечером, на съемках вампирского сериала, тут тоже было весьма тревожно. Маленькие домики, когда-то построенные для стрельцов и прижимавшиеся к городской стене, позже ставшие обиталищем ювелиров и алхимиков, зловеще посверкивали темными окошками. Съемочной группе повезло: в прошлом году улицу еще реставрировали, и ничего снять бы здесь не удалось. Конечно, чешские умельцы (да и российские, если бы понадобилось) могли бы возвести декорацию в павильоне, однако Юрьев, известный фанат натуры, на такое пойти не мог.
И Даша его понимала: даже не окутанная туманом, освещенная со всех концов мощными лампами, Злата улочка производила нужное впечатление. Тут должна была развернуться битва между подручными Могильного Князя и ренегатом Далимиром, с колдовством, спецэффектами и неизбежным поражением отступника. Из спецэффектов присутствовал только дым, который должны были в определенный момент выпустить дым-машины, а все остальное создадут на компьютере. Видимо, немало спонсорских денег получила компания от господина Шумкова. Спецэффекты и съемки на такой натуре стоят дорого.
Развернуться на Златой улочке, конечно, было тяжело – очень узко. Тем не менее старики-профессионалы работали отлично: и камера могла ездить туда-сюда, и приборы стояли где надо, и еще люди помещались. В окнах домиков зловеще висели невинные сувенирные цветочки, похожие на детские поделки, – милая мелочь, которая сыграет зловещей деталью и вызовет безотчетное чувство тревоги у зрителя. А когда зритель вовлечен в процесс и сопереживает главному герою, фильм имеет успех.
Даша подтащила столик и кисточки поближе к месту съемок, чтобы, как всегда, сидеть наготове. Завибрировал мобильник в кармане джинсов, и Даша так задумалась, что автоматически вытащила его, не посмотрев на экран.
– Да!
Короткое зловещее молчание, а затем холодный голос произнес:
– Наконец-то.
Даша обмерла. Все чудеса, окружавшие ее только что, лопнули со звоном, словно на стеклянную вазу уронили кирпич.
– Что молчишь, красавица? – продолжали в трубке. – Не хочешь со мной говорить, да? А я с тобой хочу! Какая неразговорчивая фифа, а!..
Поделиться книгой: