Снежная стая

— Да нигде она не прячется! — он меня взглядом недовольным буравил, ну да я привычная, дядька Ждан тоже частенько так меня рассматривает. Говорит — совесть разглядеть пытается… Врет, поди! Разве ж ее разглядишь-то, мою совесть?

— Вот скажи, где летом прячется снег? Нигде не прячется! Нет его летом! Вот и Стаи вашей летом нет! Ты главное пойми — снежные волки, они не живые. Не материальные. Это не настоящие звери из плоти и крови, а скованная цепью проклятья зимняя буря. Потому и не появляются они в ясную погоду. Вьюга — ко вьюге!

— Погоди, — я недоумевающее трясу головой, совсем утратив понимание, — а волк? Тот волк, про какого дядька Ждан сказывал! Он-то уж вполне себе материальный и уж такой настоящий — прям, спасу никакого нет!

Я присмотрелась к магу. Стой-ка! А не решил ли он, что все, ноныча хозяином добрым поведанное — байки и есть? Для красного словца затравленные?

— Да ты не сомневайся, колдун! Все, что трактирщик вечор баял — то не враки вовсе!

— Γорд, — недовольно морщится мужчина, словно я ошибку где-то глупую сотворила.

Я вскинула взгляд непонимающе, да и отмахнулась, сообразив, о чем он — Горд, колдун, какая разница? Взялась растолковывать ему главное:

— Вот если и приврал дядька где, так самую малость! А в остальном — все поведал, как было…

— Да не сомневаюсь я! Просто ошибается твой дядька Ждан — волк этот бродячий вовсе не изгой в стае. Он — вожак! Понимаешь? — маг горячится, склоняется над столом, пытается убедить меня в том, что, по мнению его, и есть истинно верно.

А я и не заметила, как сама грудью на столешницу навалилась, мы уж нос к носу сидим. Да кто б мне сказал ещё днем, что уже ввечеру я с магиком приезжим за стаю снежную говорить буду, да еще и спорить с ним возьмусь? А ведь и спорим! Шепотом правда, но зато — горячо да уперто, и каждый в правоте своей уверен, каждый ясно знает — уж он-то точно не ошибается! Что Горд-колдун, в столицах за большие деньги ученый, что я, стаю ту собственными глазами видавшая, песни ее снежные слышавшая…

— Шутник ваш — вожак! — настаивает мужчина, шепот его звучит глуховато, шорохом лиственным, — Потому и подвластно ему то, что остальным волкам не доступно. Он — средоточие силы, в нем вся мощь стаи заключена. Оттого и чудит — он может, понимаешь?

— Так, погоди. Выходит, коли он средоточие силы, надо его просто убить — и стаи не станет?

— Нет! Если его убить — в стае появится новый вожак. Ну, будет у него немного другой характер, и что? Главное-то не поменяется! Стая-то как была, так в ваших краях по — прежнему и будет! Какая разница, кто там у них вожак?

Да разница, в общем-то, большая… Колдун взглянул на меня — и вдруг замолк, догадавшись.

— Года три назад из здешних сел перестали приходить жалобы на зимнюю нежить. Именно тогда ведь Ввжак и поменялся, верно?

Неверно. Раньше. Но кто я такая, чтобы ученого городского магика на ошибках ловить? А он смотрит — внимательно, в упор.

И я знаю, что он сейчас видит. Меня. Свечной огонек правды не показывает, дразнит. Что коса темна — видать, а что глаза светлы — уж нет. Не бледна, не смугла — а по ночному времени укутана тенями. Что ещё ему видать? Рубашку светлую, по вороту да рукавам оберегами вышитую? Шаль козьего пуха на плечах? Тонкий шнурок, на котором под рубахой солнечное колесо, оберег светлых богов, болтается? Не красавица. Ликом пригожа — что да, то да. Но и красоты великой боги не дали — та же Стешка куда как краше. Да и в годах ужо — двадцать пятая зима минула, чай, не девочка ведь. Иные в мои лета пяток детей тетешкают.

Колдун взора не отвел, усмехнулся чуть. Неощутимо, но как-то… грустно, что ли? Догадался ведь, что правды всей тут ему не скажут… И я не выдерживаю:

— Верея, как ее снежный волк из Лесу перед бурей завернул, от страха ни жива, ни мертва домой воротилась. А как утихло ненастье — вывернула все съестное, что в дому нашла — хлеба каравай, круг сырный, каши горшок еще… Курице-несушке не пожалела шею свернуть. В скатерку завернула, да в Лес и снесла. Яринку Снежный уже перед самой непогодой в Лесу застиг. Ее счастье, что снег тогда еще сыпать не начал. Но ветер уж такой стоял — с ног валил. Снежный ей за холку ухватиться позволил, да, почитай, на себе из Лесу и вытащил.

Помолчала, кусая губу. Да и продолжила:

— Гнат и впрямь никому не сказывал, что меж ним да Снежным Волком в Лесу приключилось, но хулы в его сторону ни разу не извергнул, а как стали Гната звать на охоту облавную, снежного волка добывать, так не только сам не пошел — дружков своих двух удержал. Стенька-бондарь с ним за то в хлам разлаялся, а Гнат все едино не пошел. Еще и облавникам вслед плюнул.

Трещит свеча, трепещет ее невеликий огонек. Молчит гость городской, собеседник мой нынешний. И я молчу — думаю. Не зря ли я ему лишнего сболтнула? А даже если и зря — что ж теперь? Пролитого не подымешь, сказанного не воротишь.

Да и боги с ним.

Колдун отщипнул от хлебного ломтя, сжевал задумчиво. Да без охоты — так, тишину занять. Не голоден он больше. А вот запить, небось, не прочь. Я встала, без просьб нацедила в кружку травного настоя. Поставила перед мужчиной. Стукнуло дерево о дерево, травы, настоявшись с вечера, поманили запахом.

— Спрашивай, — сев на место, напомнила.

— Да я уже спросил, — отозвался, принимая питье. Не столько горячее, сколько очень теплое. С терпким привкусом малины, сладковатым — ромашки, да еще парой-тройкой лесных трав. Тетка Млава толк в питье знает!

— В Огневке староста, Ерш Белославич, с Волком один на один стакнулся. Да про то сегодня уж баяли, жив-цел остался, токма зол, что твой шершень. У Влады, вдовицы, сынок единственный на пару с приятелем, Невзором-приблудой, тайком от старших в Лес удирали, снежную шкуру промышлять. Да вот беда — шкура-то при хозяине обретается. Уж до того резво по буеракам драпали — видать, тот делиться не пожелал. Яробуд-Хлыст, бобыль. Он в здешних краях охотник наипервейший. Да только и молчун он не из последних. Так что, подробностей, извиняй, не ведаю.

А еще огневская старостиха, матушка Лугана, могла бы о Снежном порассказать. Но про то тебе ведать не след. А коль возжелаешь все же — так саму Лугану и расспрашивай. Ужо она порасскажет…

— В Боровищах его если кто и видел — того не ведаю, а вот слыхали многие. Там недалече от деревни горка есть. Ну, горка — не горка, так, взгорок. Лоб каменный. Так вот, боровищенские сказывают, что в ясные ночи волк туда петь приходит, — я отмечаю, как отозвался на эти слова мужчина. Вроде, и не шевельнулся, и тело положение не переменило — а весь как будто подобрался, и я не могу отказать себе в малой радости, уточнить эдак раздумчиво, — Думаешь, там и есть то самое место, что вы, по всему Лесу искамши, не отыскали? Источник тот?

Ух, как взглядом-то полыхнул! И тут же унял. И тело вновь расслабил. Я только нос понадежней в кружку уткнула, улыбку в молоко сцеживая. Γрозен! И собой владеет изрядно… Он в ответ недовольно взором меня поколол. Да ты не старайся так, маг! Не трудись! К завтрему я и сама вспомню, что тебя страшусь. А ноне — не боится мне. Дурные сны страхи разогнали…

— Проверим! — отвечает, голову назад окинул, глаза прикрыл, теменем о бревенчатую стену оперся. Ноги расслаблено выпрямил, руки сцепил, пальцы переплел. Ну, до того ленив…

Ой, беда тебе, Нежка, будет, коли этот зверь на тебя озлобится! Испугаться бы мне, назад осадить — да где там! Темень-подружка нашептывает — не бойся! Я не выдам, отведу и укрою… Остеречься бы, скинуть с себя наваждение — но поет за стеной ветер, напевает о близких осенних бурях. И подпевает ему беспокойная моя душа, стряхивая с себя страхи и печали. И я улыбаюсь — в кружку, чтоб не дразнить колдуна еще больше. Но я улыбаюсь.

— Дальше, — напоминает мне он, и я напрягаю память послушно.

— Да я по именам боле и не припомню, — отзываюсь, — Кто волка в Ручьях да в Березовке видал — не назову. Но коли бабы аль ребятня за приметами не уследят, да по волчьей погоде в лес наладятся, то вовсе и не редкость, чтобы их оттель завернули.

— А мужчин? — он в этот раз и не шевельнулся вроде, и голос ровно удержал… А все одно — чую я, не то что-то с этим вопросом!

— А мужи у нас зимой в лес по хворост да по детячей игривости не ходят. Тут, почитай, половина зимой с охоты пробавляются. Уж они в погоде не ошибаются!

Мой черед спрашивать, я даже и знаю, чего бы выведать хотела.

— А коли не секрет, с чего вдруг так местная стая магов встревожила, что за нею аж ватагу в пять голов послали? Раньше-то, помнится, старосты все писали-писали, а им все отвечали — примем меры, да примем меры… Не один десяток годков уж те обещания годины справляют!

Помолчал колдун. Не от того, что отвечать не желал — но и от чего, разобрать я не смогла. Повертел в пальцах кругляш оберега.

— Так вышло, что около пяти лет назад в здешних краях пропал отряд, — заговорил он осторожно, — Не очень большой. Но и не малый. Чуть поболе десяти человек. Конных, оружных. Ко всякому привычных. Не зеленых юнцов — опытных, бывалых мужей. Поехали, и сгинули. И ни приметы, ни следа. Отряд возглавлял мой брат.

И снова повисла тишина. Молчит сильный, усталый мужчина. Молчу и я… Забралась на скамью свою, и ноги под себя подобрала. И молока уж в кружке нет, надо бы встать, да и ополоснуть, а я пытаюсь ее, пустую, крутить. Дерево по дереву скользить не хочет, то ли дело — кружка глиняная… Занимаю мысли всякой дурью, лишь бы взгляд на него не подымать.

— Не поздновато ли спохватились? Пять годков — не один денечек… — голос мой глухо звучит, дрожит огонек свечи, и кружка все никак крутиться не хочет. А если ее на бок положить? Бок — он гладкий, округлый, чай, весело закрутится! …как крутился мир окрест меня, когда я, ошалелая, пришибленная, в снегу сидела… Тогда бы мне и пропасть пропадом, кабы не нашлась добрая душа. Подобрала, обогрела.

— Они уехали вдруг, внезапно. Кунь со товарищи, четверка наемных воинов. Никому слова не сказали. Я искать пытался, расспрашивал. Сперва — так, про между прочего. Как стало ясно, что давно б пора ему объявиться — всерьез обеспокоился. Нигде. Ничего.

Вздохнул. Сызнова затылком о стену потерся. Да и продолжил — хоть я и не ждала, не просила.

— А тут вдруг недавно известно стало, что он в эльфийский Лес ездил. И оттуда уехал благополучно. А уже на обратном пути — на снежных волков и напоролся. Когда Ковен стал решать, кого сюда отправить, чтоб стаю зачистить — мы с ребятами вызвались добровольцами.

— Так, значит, как селян не один год потрошили — так то вас и мало не трогало. А стоило кому из ваших пострадать — так быстро и желающие нашлись! — слова вырвались опричь воли. И столь в них обиды было — уж лучше бы ты, душенька, и вовсе рта не открывала!

— Магов мало. И успеть везде нам никак не по силам.

Ишь, серьезный какой! Да мне все едино, можешь не оправдываться! Я упорно рассматривала кружку, пристально разбирая узор потемневшего дерева.

— И поверь мне, Нежана — стая, способная положить тройку опытных, сработанных магов — это серьезно. Очень.

— А пока простой народишко гоняли — так, небось, сплошное веселье было! — не удержавшись, снова полыхнула я гневом. И — выдохнула, теряя запал. Ну, он-то перед местным людом в чем повинен?

Молчание, повисшее в кухонной темноте на сей раз, было тягостным. И теперь ужо я не торопилась его разорвать — а то ведь, известно, язык бабий, что жало. И как бы одной змеище себе самой на хвост беды не накликать. Колдун тож не торопился заговаривать — щурился на свечной огарок невесело. Надо же, и не заметила, как времечко утекло — уж и свеча, почитай, вся догорела…

— Ну, что ж! Теперь мой черед вопрос задавать! — колдун, словно через силу, взгляд от огонька отвел, и ухмыльнулся проказливо. И так-то меня от ухмылки его дурное предчувствие разобрало! Я настороженно вперилась в массивного мужчину взглядом, хорошего от слов его не ожидая…

— Что за случай подружка твоя вечером в разговоре поминала?

От так я и знала! Не обойдется лекаркино веселие мне без последствий! А колдун, меж тем, улыбнулся вовсе широко — и мне совсем тоскливо от того сделалось.

— Тот самый, где ещё про топор говорилось! — добил он радостно.

— Да не было того! — я с досады мало в голос не взвыла. Опамятовалась, и силы в голосе убавила. Рассерженно подхватилась с места, принялась остатки трапезы ночной прибирать. — Не было, и хватит! Бабьи выдумки то!

Посудой я старалась, все ж, не слишком громко стучать. Не молодка ведь бестолковая, норов обуздывать умею. Хлеб — под полотенце, на полку, нож да кружки ополоснуть — и к прочему кухонному скарбу. Горшок, в котором молоко томила — отмыть, на припечек поставить, сушиться.

— А если выдумки — так чего стесняться? Расскажи, поведай! — подкупающим голосом уговаривал меня гость дорогой, подначивал. — Ну, я ведь так тоже на твой вопрос честно отвечать откажусь!

Я развернулась к нему, только рубаха вкруг ног взметнулась.

— А и будет! Спать давно пора, а не враки досужие пересказывать, — на том крутнулась на пятках, да и была такова.

ГЛАВА 3

Слав Теренский, прозванный странноватой трактирной девкой Мальчишкой, нравом и впрямь обладал легким да по-мальчишечьи озорным. И с людьми, какого бы роду-племени они ни были, сходился без труда. Потому и не удивился, когда именно ему Горд Вепрь, бессменный старшой их пятерки, поручил порасспросить местных о Нежане. Той самой трактирной девке, что метко клеила прозвища, нравилась Дальке, проверенной боевой подруге, и категорически не нравилась зануде-Тихону. Только не выдавая интереса и по-тихому, чтоб без разговоров.

Слав дел в долгий ящик откладывать не любил, и по возвращении из Боровищ, селища в пару часов пути отсюда, где они каменный лоб осматривали, отправился к колодцу на въезде в селище — средоточию общинной жизни Лесовиков. Очень рассчитывая, что возле массивного сруба, как и вчера, и позавчера, и до того, хоть сколько-то народу, да будет. Прав оказался — бабы возле колодца кучковались исправно, приходя сюда не только по воду, но и пообщаться, соседские новости узнать, ну и своими поделиться.

— Доброго дня, бабоньки! — веселый, беззлобный парень, подошел к женскому кругу, светясь довольством и расположением, — а водицы напиться не поднесете, красавицы?

Бабы заулыбались, расступаясь. Загомонили, приветствуя улыбчивого ответно.

Скрипит деревянный ворот, наматывая на себя изъеденную ржой толстую цепь. Перешептываются, пересмеиваются бабы. Длинные юбки, теплые свиты-душегреи, пестрые платки.

— Ох, и хороши у вас здесь девки! — нахваливает Слав, крутит ворот, — Кровь с молоком!

Ему отвечают дружным гомоном, и Слав не спорит, соглашается — и с «краше не сыщешь!», и с «оженим!», улыбается шуткам. Ему советуют наперебой — и ту, и другую, и третью, и все — чем не невесты? Слав ухмыляется проказливо, и, достав из сруба наполненную бадейку, вместо того, чтобы напившись, уйти, снова бросает ее в провал колодца. Гремит, развертываясь во всю длину, цепь. Глухо шлепает в глубине ведро о воду, и снова скрипит ворот. Улыбается Слав. Опрокидывает тяжелую, напитанную влагой бадейку в чье-то, пристроенное тут же ведерко. Ему всего и нужно — дождаться, пока в разговоре имена трактирных подавальщиц мелькнут. Тогда-то и ввернет он свой вопрос. Он не торопится. В конце концов, не так уж много в Лесовиках вошедших в пору девок.

Тетки и молодухи увлеченно перебирают невест, то отметая чужую сговоренную соседку, то нахваливая свою свободную родственницу, имена-события сыплются, что горох из мешка с прорехой, всем весела эта игра, всем по нраву, и наконец, после скользнувшего-таки «А вот Стешка, мельникова дочь, чем не мила? Да ты ее и сам, поди, видал!», Слав роняет:

— А вот Нежанка-подавальщица, чего в свои года без мужа обретается?

Вопрос падает в благодатную, добротно подготовленную почву, и бабы, охотно бросив поднадоевшую, да и бесплодную тему — такого оженишь, как же! — перескакивают на новую, частят наперебой ответами:

— Да мужатая она, мужатая! Токма от мужа ушедшми!

— А, вся деревня знает, что Нежа супружника с полюбовницей застукала! Она его топором убила!

— Да нет, не топором, вилами!

— Да не, не убила! Мне бабка Руда говорила, а у той в Брусничанке сын, так он рассказывал, что по всему двору голышом гоняла!

— Да не брусничанская она! С Ручьев! Моя сноха точно знает, она со свекрами ейными в соседях жила! Так, говорят, топором ему руку-то и оттяпала!

— А надо было не руку!

— Дура-баба, что с тебя взять?! Вилы у ей были, ви-лы!

— Ой, девоньки, не вилы, и не топор! Багор у нее был! Она ведро из колодца вылавливала, да в сарай поставить несла! А там — они! И тем самым занятые! Ну, она ему спину-то от зада до башки багром и пропорола… Как только и не заколола насмерть-то?!

— А и поделом! Нечего по чужим бабам шлендрать, когда супружница законная, богами даденная, имеется!

Слав молчит, только глаза горят, да плещется вода — крутится ворот, подставляют бабы ведра. Спорят сельские кумушки. Одни уходят, другие приходят… И Слав, которому здесь боле ничего ненужно, выждав мало, навскидку выбирает личико попригожее, из тех, что недалече от трактира обретаются, подхватывает ведра, и улыбаясь да зубоскаля с их хозяйкой, убирается восвояси — уже куда тише и незаметнее, чем явился.

Травы разбирать меня батюшка-покойник учил. Сам муж бывалый, много разного повидавший, много где бывавший, он и детище свое приучал сызмальства: лишних знаний не бывает. Матушка, хоть порой и ворчала, когда отец затемно тащил дитятко за городские стены, в ближний лесок, целебный припас собирать, но всерьез не противилась.

Отец же крепко ведал: можешь чему-то выучиться — выучись. Жизнь — она затейница, наперед не угадаешь, как вывернется. Знаниями он делился щедро, в охотку. Я же только рада была родителю любимому угодить, да от дел домашних, скучных, увернуться.

В травах — свое волшебство, своя магия, поучал меня отче, пробираясь в предрассветных сумерках лесными тропами. Одна и та же трава, в разный срок собранная, разную силу и иметь будет. Тут все имеет значение — погода, время суток, в рост луна пошла, аль на ущерб, в какую пору сама трава вошла. Ну, и время года само собой.

Так, или примерно так, размышляла я, стоя в ледяной воде мало не по самое сокровенное, в одной исподней рубашке, и собирая в пучок длинные прямые стебли рдеста пронзеннолистого.

Яринка на берегу небольшим топориком деловито обтесывала ветки с сухой валежины. Готовила запас дров для костерка, разведенного на следах от чьего-то старого кострища.

Это место — поваленный необхватный вяз на берегу лесного озера — давно уже облюбовали парочки, ищущие уединения от шумных друзей-подружек. Молодежь сумеречничать сюда не ходила — от села далековато, и к жилью поближе удобных мест для вечерних посиделок полно, охотники же наоборот, добычи искать забирались дальше от обжитых мест. Вот и получилось, что летними ночами, отданными на откуп неугомонной молодости, здесь можно было посидеть вдвоем, в тиши, у живого огня, за беседой досветной.

Мы же с Яринкой по ее лекарской надобности сюда явились. Рдест — травка не то чтоб исключительная, но полезная. Воспаление снять, горячку сбить, простуду унять — он в зелья от многих хворей надобен. Правда, для чего травнице понадобился столь поздний сбор — про то я ведать не ведала, и не сильно-то желала. Спроси я ее — вполне возможно, что и ответит. Пока дело лекарских тайн не касалось, подружка не жадничала. Охотно рассказывала, какую травку как сушить надобно, какую от чего применить можно. Да я и сама не без ума — в дела болящих, кои лекарке сохранять в тайности след, носа не совала, в сокровенные ведовские знания не лезла. Подружка же, в свою очередь, тоже ненадобного старалась не спрашивать. Зато я лес наш ведала куда лучше, и делилась не таясь. Где можно ягоды вволю взять, где в укромном лесном тайнике травка целебная взошла. Вот так и выходил у нас мир, лад и полное согласие.

Яринка уже успела поделиться, что к ней таки намедни приходил эльф, сунул нос в охотно предоставленный лекарский припас, запретного там не обнаружил, попытался учинить допрос, получил жесткий отлуп и убрался не солоно хлебавши — ибо все, что эльфы могли бы поставить травнице в вину, она спрятала загодя, и не у себя в дому. Оставила лишь то, к чему и самый придирчивый придира не придерется. Я поведала о ночной беседе с колдуном, мы перемыли кости обоим и теперь дружно ломали головы — чего нам ждать от незваных гостей?

По всему выходило — ничего хорошего.

Я переступила, осторожно ощупав босой ногой дно рядом. В таких вот местах, с тихой стоячей водой, раков драть здорово. Если получиться добыть хотя б десяток — в костре запечем. Пяток уже ждал своего часа в узелке на травке, и травница все ворчала — мол, охота была б баловаться, мы сюда за другим пришли, вот и нечего лишку в студеной воде мокнуть…

Полотняная рубаха длиной до колен исправно тянула влагу и намокла уже чуть не до пупа, упрямая коса, забранная в узел, стоило мне нагнуться к воде, так и норовила развернуться и плюхнуться в воду — только ловить успевай, а все ж улыбка так и просилась на уста. Чего скрывать, мне в радость были такие походы.

— А ведь они местных про тот сгинувший отряд расспрашивали, — заговорила Яринка, которая уже пару лучин хмурилась да кусала губы. — Не впрямую, окольно — но выспрашивали. И знаешь, что чудно? Никто из наших ничего не знает. И не только из наших. Думаю, кабы вдруг кто увидел оружный отряд в Седом Лесу, да еще из чужаков, да ещё в зиму, о том бы вся округа знала. Уж кумушки-сороки мигом бы весть разнесли!

Я молча кивнула, и склонилась над крутым бережком мало не до самой воды — нору очередную нащупала. Удачно. Забросила на берег, к ногам травницы, собранный пучок, да и принялась закуску будущую добывать.

Донный рыцарь без бою сдаваться не пожелал, и я всерьез увлеклась, выуживая упрямого. Коса тут же обрадовалась удобному случаю плюхнуться в воду, еле успела башкой мотнуть да на спину перекинуть. Мало радости, коли на сухую одежду с нее водица озерная течь будет!

— Пять годков минуло… Неужто, колдун надежу сохранил, что родич его жив? — задумчиво вопросила травница, прибирая рдест в корзинку, из которой уже торчала изрядная вязка таких же длинный прямых стеблей. — Думаешь, он его найти хочет?

— Нет. Думаю, он иное найти хочет. — Я выбросила к ногам подружки перехитренного — таки мною рака, и она осторожно, избегая щипучих клешней, увязала его в плат с остальными.

— Кабы то мой родович был, и пропади он столь давно, то я бы ноне не его искала, а пристанище его последнее. Похоронить по — людски хотела бы. А чего уж там колдуны многомудрые желают — то только светлым богам ведомо.