Снежная стая

Дядька Ждан говорит складно и негромко, и в словах его правда ловко мешается с вымыслом. Да так хитро, что даже Перворожденный, способный на слух определить, когда ему лгут, не слышит подвоха. И я, уже успевшая встревожиться, успокаиваюсь — действительно ведь, два-три года. И — иные из местных эти бури узнают… всё правда, всё как есть! А повествование уже течет дальше, плавно и неторопливо…

— Словом, повадилась эта собака в неурочное время в тварном мире гулять. То капканы разорит… И ладно бы, добычу вынул — так ведь, пакость эдакая, соберет все зубья, что в округе расставлены, вместе с цепями повыдирает, и куда-нить в одно место стащит. В глухой бурелом, или вот, ещё случай был — в ежевичник запёр… Ох, и матерились мужики, свое имущество из самой из середки колючих зарослей вырубая… Хе-хе, а потом ещё и где — чье разбирая! — трактирщик иронически поглядывает на кучкующихся за ближним к стойке столом селян, и те посмеиваются, узнав знакомые события…

Я же тайком поглядывала на тот стол, где сидели охотники на нежить. И пыталась понять, что думают они о всем об этом? Как отзываются им слова трактирщика, мужа тертого, бывалого и немало повидавшего? Слушали, вроде, с интересом, а больше — ничего и не разобрать… Подойти бы поближе — так ведь повода нет!

— А в другой раз, годика эдак три назад, надумали наши устроить на эту скотину облаву. Все честь по чести — с собаками, серебром… Стенька-бондарь всех сгоношил, сам и в лес всех повел. А как ушли облавнички, так зверюга самолично в деревню заявилась — кто видел, божились, здоровенная тварюка, с годовалого бычка. Деревенские со страху обмерли! А снежный волк, не стесняясь, по середке улицы протрусил, да и прямиком Бондареву двору. Стенькины домочадцы уж и двери скарбом домашним подпереть успели… Да только тот в сторону избы и не глянул — ограду овчарни проломил, да и погнал Стенькину отару по селу. С воем, с хохотом! Овцы мечутся, блеют, волчатина за ноги задних хватает, улюлюкает… А как выгнал за околицу, так и вовсе, в середку запрыгнул, за бока одну-двух рванул, да и разогнал всех по окрестным оврагам. А как разбежались овечки, Снежный назад, к подворью вернулся. Супружница Стенькина, Маланья, баба не робкая — а и та уж решила, смертушка к ним пришла! Деток малых в подпол попрятала… А зверь избу вкруг обошел, под окошком духовым повыл, на хлев вспрыгнул, крышу разметал, телушку полугодовалую зарезал да и в лес уволок… — дядька Ждан тяжко вздохнул, продолжая натирать кружки, и выдал: — С тех пор, с облавами на снежную стаю у наших как-то не заладилось!

Под хохоток местных, я краем глаза заметила движение за столом у магов и успевала обернуться вовремя, чтобы увидеть призывно поднятую кружку колдуна. Он же, перехватив мой взгляд, кивнул на кувшин со сбитнем подле дядьки Ждана и ещё раз качнул кружкой. Я понятливо кивнула, и, привычным резким движением головы смахнув просыпавшуюся на глаза челку, подхватила на разнос недособраные миски со стола Γната с приятелями, и поспешила проскользнуть на кухню.

Ну, вот удобный случай сам и представился.

А выйдя из кухни со сбитнем, я увидала вдруг, что сбылось давешнее предчувствие — таки не разминулись буйные лесорубы с магами. Да то и не странно — нюх меня ещё ни разу не обманывал.

Дебелый дядька стоял прямо перед столом магов, загораживая мне обзор на них, и явно уж собрался наговорить всяческого, разного-приятного. Один из тех самых боровищенских мужиков, что с самого начала нехорошо на городских гостей поглядывали. И, напряги я слух, могла бы услышать, что он там вещает, дурень, да только что мне в том за дело?

Я молча скользнула вперед. Спина чуть присгорбилась сама собой, шаг стал бесшумен, легок и плавен… Змеист. Я замерла у здоровенного мужика за спиной. Все отдалилось, оставив только важное в этот миг — чужой рокочущий бас, острый запах, могутное тело. Я ему макушкой до затылка в лучшем случае достану, мелькнула мысль — и сгинула в лютом спокойствии. Я ждала. Тихо, беззвучно.

Ему понадобилось больше мига, чтобы ощутить меня.

Обернулся — медленно, так медленно! — увидел. Глаза в глаза, лицо в лицо. Я много ниже, но смотрю на него прямо, расслаблено и челка снова ссыпалась на глаза, но не мешает более, и тело наполняется звенящей легкостью. Ноздри вздрагивают, и слух обострился так, что я слышу и дыхание, и стук сердца человека напротив… И как бьется, отзывается на бой сердца кровяная жила на шее — та самая, куда довольно несильного тычка, чтобы самого буйного буяна угомонить.

Разнос приятно оттянул руки увесистой своей тяжестью, а спина прочуяла сажень свободного места позади меня, само собой вспомнилось, что задира тушей своей меня от магов загораживает, и прям по за ним — стулья Эльфа да Серого.

…не опрокинуть бы на них…

Плечи пошли вниз, тело собралось, а пальцы помимо моего внимания удобней перехватили разнос. Горячий сбитень, глиняные кружки. Да и сам разнос — тяжелый, дубовый…

…молча, глаза — в глаза.

— Нежана? А я вот… поздороваться подошел! — и шагнув в сторону, Бурко-дудельник обошел меня — да и потопал деревянной походкой туда, где сидел со товарищи, и запах его отчетливо отдавал кисловатым испугом…

Я привычно мотнула головой, откидывая с глаз мешающую челку, плавно, мягко шагнула к столу, возвращая на лицо всегдашнюю любезную улыбку, и одним ловким движением стряхнула кружки на стол, придерживая кувшин.

Вышибалы дядька Ждан не держал. Да и не нужен он здесь.

Пряный, духмяный настой полился в кружки. Я следила, чтоб не пролился напиток мимо, не плеснул на стол. Поглядывала на гостей приветливо, благожелательно. И следа не осталось во мне от той лютой тетки, что только что примеривалась гостя неспокойного трепать… Глядишь, и вовсе не заметили, что была она. Негоже то — бабе нравом страшнее мужа матерого быть.

Вроде, не приметили. Об ином беседуют. Дядьку Ждана слушают.

Случайно встретилась взглядом с колдуном — и тут же глаза отвела, на кувшин, на сбитень. И слова Яринкины вспомнились — «А ты зажмуримшись!», ну так не ко времени, что ухмылку дурацкую навряд удалось за челкой сокрыть. Да погоди ж ты! У Колдуна у самого улыбка в углах губ притаилась… Так они что, наш разговор слышали никак?! Ну, погодите же магики мерзкие, колдунишки преотвратные!!!

— А той зимой объявился как-то недалече вурдалак, — вмешался в мои мысли голос дядьки Ждана. — К нам, в Лесовики, не захаживал, а вот в соседней Огневке задрал кого-то. Охотники тамошние на след встали, лежку найти попытались — да не вышло, уж больно хитер оказался. И в лес не уходил, все вокруг жилья кружил. Вурдалак нежить такая, что при нужде что угодно схарчит, но человечину оченно уважает. Тамошний староста, Ерш Белославич, награду за его голову положил серебром… Полную гривну, промежду прочим! Седьмицу он мужиков за нос водил. До первого снегопада. Ночью метель поднялась. Не то чтоб, сильная, но яростная. Ветер лютовал, в стены бился, что плохо приколочено — оторвал, что приколочено хорошо — опрокинул. А утром собрался Белославич из дома выходить — а дверь-то заклинило! Уж он с сыновьями и так, и эдак, а исхитриться никак! Так и просидели, запертые в дому, пока меньшой сынишка не изловчился в волоковое оконце под потолком вывернуться… Отряхнулся от снега, оббежал дом, да как заорет! У дверей вурдалачья туша лежит, и так, значится, уложена, что дверь-то наглухо перегородила.

Трактирщик переждал, пока в зале стихнут смешки, да и продолжил.

— У старого Ерша слово — кремень, он то серебро, что за вурдалака обещано было, в кузне на болты самострельные пустил, да в Лес и отправился — удачливому добытчику вручать. Вернулся злой, жеванный, и выражался хулительно весьма. И серебряных болтов при нем не было, — трактирщик помолчал, да и заключил:

— Вручил, значится!

ГЛАВА 2

Я проснулась с колотящимся сердцем и болью в душе. Звериной, неизбывной и бессильной. Там, во сне, я снова стояла над разверстыми могилами отца и своих младших. Сестра, два брата. Четыре ямы в мерзлой кладбищенской земле. Была ещё одна сестра, но она уж года полтора как вышла в замуж, даже на похороны не поспела. Городской лекарь велел не ждать — и я согласна была. Не след им вот так… Ивка поймет.

Снова горе сжимало нутро, туманило мысли. Тоска подкатывала к горлу, перехлестывала его. Драла когтями, мешала дышать.

После смерти матушки я в дому осталась за хозяйку. А было мне, смешно сказать — четырнадцать. Надежа и опора, старшая дочь, родительский первенец и любимица. Остальные-то младше получились — Ивке, вот, десять о ту пору минуло, прочие и вовсе — мал мала меньше. Батюшка наш извозом промышлял, седьмицами мог дома не бывать, так я малых и растила, и Ивку замуж сговорила…

А за заботами о них и время свое женское упустила. А теперь — стояла на городском кладбище, кругом шумел люд, но я была одна, беспросветно одна…

Этот сон не приходил ко мне уже давно. Но, когда приходил, разливался болью, которую я уж не надеялась избыть. А ещё — маетой и одиночеством, которые, я прочно верила, остались в той, прошлой жизни…

Теперь мне уж не уснуть. Так и буду лежать, ворочаясь, считать бревна в потолке, да слушать ночную тишину за толстенными стенами трактира…

…пойти, что ли, в едальном зале наново столы выскоблить? Пока дядька Ждан спит? Да ну, не в охотку нынче — да и Стешка сегодня, после разговора с глазу на глаз, от обязанности этой не посмела увильнуть. А и лежать дальше невмоготу, сил моих больше нет.

Выскользнув из-под теплого одеяла, я торопливо накинула поверх долгополой рубахи теплый платок, сунула ноги в обувку, на скорую руку переплела косу — темно-русые пряди, заплетенные на ночь не туго, выбились, растрепались неопрятно. Коса — не чета магичкиной русой «волне», конечно, да и Яринкиной богатой «пшенице» уступает, но и мою людям не стыд показать.

Коса — девичья краса… Я невесело усмехнулась, сама себе пообещала, что завтра, наконец, подрежу челку, да и вышла из невеликой своей угловой каморки в общий коридор.

На лестницу вниз падало достаточно отсветов из очага в общем зале, чтобы не тащить с собой лучину.

Трактир дядьки Ждана строился в два поверха — нижний, с общим залом-едальней, кухней-кладовыми, а позаду них — жильем хозяина с семейством, и верхний, где устроены были гостевые комнаты. И звался он предивно — "У бобра". На все расспросы о том, откуда взялось столь чудное именование, дядька Ждан то отмалчивался, ухмыляясь в бороду, а то и откровенно дразнил какой-нибудь выдумкой — то боги ему велели, то во сне привиделось, а то и сам бобер упросил.

Я сидела на кухне, за малым столом, тем, где днем пристраивались то перехватить наскоро, то посидеть за травяным взваром с куском пирога, а то и просто поболтать, трактирные женщины — повариха Млава, девки-подавальщицы, я да матушка Твердислава. Тесный, теплый круг.

Хорошо, что сейчас тут темно и пусто. Я спиной прижалась к теплому боку печного дымохода, откинула на него же голову. Пусть я и не боюсь холода — все равно упрямо тянусь к теплу.

Я крошила в пальцах краюху хлебную. Кружка, заполненная крепким, настоявшимся взваром так и стояла передо мной нетронутая. Не хотелось.

Он подошел бесшумно, как я сама хожу. Замер в дверях кухни, осматривая ее — и безошибочно остановил взгляд на мне. Хмыкнул, и изрек негромко:

— Поздорову тебе, Нежана. Дозволишь ли присоединиться?

— Чего тебе? — буркнула я недовольно, и сама же досадливо поморщилась — Стешку давеча, перехватив один на один в подполе, за то же самое, за грубость с гостями, за косу оттаскала, а сама-то!

А и ладно, время сейчас не рабочее, а он на хозяйскую половину без спросу заперся. На кухню постояльцам заходить и вовсе не след, так что ничего, переживет он мою неприветливость…

Колдун вопрос мой неласковый проглотил, да и вовсе, кажется, смутился:

— Да вот, есть хочется — сил нет! А у вас здесь лишней корочки хлебной не завалялось нигде? Для самых голодных? — от этих слов, от смешно-заискивающего тона даже мое настроение дурное отступило чуть. Надо же, он и эдаким быть умеет! И, хоть и тянуло от него по-прежнему опасностью и хищной силой, но, если не видеть взгляда, того, который всякого встречного насквозь просвечивает и видит куда больше, чем хотелось бы поведать, то вроде и ничего. Даже и ноги не слабеют!

Помедлила — и мотнула приглашающе головой на свободное место у стола. Садись, мол. Оттолкнулась спиной от уютного печного бока, рывком подымаясь на ноги. Привычно, по памяти передвигаясь по знакомой до последней пяди кухни. Скользнула к большему, разделочному столу, на ощупь нашла початый каравай хлеба под чистым полотенцем, а на полке, над столом приколоченной — плошку со свечой. Положила хлеб на стол перед мужчиной, и собиралась уж к печке отойти, огня добыть — свечу затеплить, когда колдун просто протянул руку и сжал свечной шнур пальцами — огонек занялся, сперва робко, а потом занялся уверенно. Я хмыкнула — маг пожал плечами.

А плечи, и впрямь, хороши…

Мысленно плюнула, мысленно же пожелала Яринке с ее глупостями благ разновсяческих, да побольше, побольше, и, забрав с собой свечу, отправилась куда и собиралась — в подпол. Надо бы ему хоть мясца с окорока напластать — эдакую зверюгу хлебушком разве прокормишь? Да и себе молочка захватить, может, сон нагонит…

Я бы, конечно, могла и в подпол без свету спуститься, чай, давно каждый шаг ощупью там ведом, да зачем?

Тяжелый острый нож резал мясо ломтями — привычное слитное движение, стук металла о разделочную доску — и копченая свинина ровным пластом отваливается от куска. Колдун мерно работал челюстями, дрожал огонек свечи, скользили в голове обрывки дневных дел и мыслей, а вокруг стояла ночная сонная тишина. Мое молоко томилось в печи — с медом, с маслицем. Если уж оно меня не успокоит, тогда я и не знаю, что мне вовсе поможет! Разве что, тот самый, упомянутый вечор в разговоре, топор.

Ночь темна. Холодные осенние ветры трутся снаружи о стены трактира, напевают что-то древнее. Зазывное.

— А ты Снежного Волка видела? — я удивленно мазнула по Колдуну взглядом, не ожидала, что он и меня расспрашивать примется. Все больше ж охотников, лесовиков вопросами терзали.

— Видела, — я привычным движением раскидала мясо на хлебные ломти, подсунула ближе к колдуну деревянную солонку, — У нас его многие видели.

— И как? — маг смотрел до того заинтересованно, что ажно жевать перестал.

— В сугроб села, — я вспоминала прошедшее, вспоминала, как стояла в зимнем лесу, в снегу по колено, в окружении елей-великанов, и не могла отвести взгляда от сказочного белого зверя…

— От страха? — уточнил Колдун, и в этот раз плечами пожала я, потому как не хотела отвечать.

…от восторга. В жизни не видела ничего красивее. Волшебные, нездешние — белым-белые, призрачные, невзаправдашние будто. Они стояли, окружив меня полукольцом, и снег под их лапами не проминался. Молчаливые, равнодушно-спокойные. У меня слезы на глаза навернулись, так они были прекрасны. Я тогда вдруг поняла, что, если такова будет моя смерть — я не возражаю. Пусть, лишь бы быстро, здесь и сейчас. Я не побегу. Они постояли ещё краткий миг, и сгинули. Исчезли, как и появились — ни звука, ни шороха, просто были — и не стало. А ведь только платок от лица отвести отвлеклась.

Вот тогда-то я и сомлела, осела в снег, за лапы еловые придерживаясь… Нашли меня, беспамятную, в чувство привели, а что стряслось — выспросить так и не сумели. У меня язык не повернулся этим чудом, дивным и смертоносным, ещё с кем делиться.

— Я за хворостом отошла, от людей недалече вроде, а тут — они… Погода тогда стояла бесснежная, день белый, кто ж ждал? Увидала их, да так и застыла, за лапы еловые держась, — слова сами запросились наружу, и я не стала их сдерживать, чего уж теперь?

Помолчала.

— Над ними снежок кружился. Вокруг — тишь безветренная, только мороз потрескивает, а над ними — снежинки танцуют. Искрятся на свету, еле видные, а все ж — есть! Так и стояли, таращились, я на них, они на меня. А потом — сгинули, как и вовсе их не было. Вот, так и посмотрела…

— А ещё кто из ваших их видел? — мужчина повозился на своем месте, устраиваясь удобнее, ноги длинные вытянул, и, по всему видно, на долгий разговор настроился.

Я улыбнулась, покачала головой. Нет уж, так не пойдет.

— Баш на баш, колдун!

— Горд.

Я вопросительно взглянула на ночного моего нежданного собеседника.

— Меня зовут Горд.

Я кивнула, знаю, мол. Дернула плечом. Что мне за дело до твоего имени, гость?

Он хмыкнул, отозвался согласно:

— Спрашивай!

— Чего вы стаю в лесу осенью-то сторожите, коли до первой настоящей снежной бури ее и в помине нету? Не рано ль на промысел вышли, охотнички? Не срок для вашей дичи! — насмешливо поинтересовалась.

А что? Чего б и не спросить, коль разрешение дадено?!

— А с чего ты взяла, что мы в лесу стаю искали? — развеселился колдун, и скрыть того не пытался.

— Чего ж тогда днями цельными по лесу шарахаться? — я и впрямь удивилась, ну что ж это за удовольствие, при нынешних-то погодах в стылом лесу невесть чего торчать?

— Да не саму стаю мы ищем, следы ее! — Колдун улыбался сдержано, тепло и морщинки вокруг глаз на улыбку его отзывались.

А я, достав из жерла печи гретое молоко, налив его в кружку — полным-полную, вровень с краями! — пристроилась обратно, в свой теплый угол. Слушать. Смотреть. Пить мелкими глотками, гадать, от чего у колдуна шрам над бровью тоненький — и не видно его обычно, а сейчас свеча удачно подсветила. И нос с горбинкой. Ломаный, что ли? Или от рождения это?

— Еще, разметку себе делаем на будущее. Готовим лес для охоты, — мужчина не жульничал, отвечал честно, поясняя мне то, чего не понимаю. Его интересно слушать…

— Чего ж сейчас, осенью? — мне все же не ясно было, — До снега луна без малого, чего раньше нужды в глухомань нашу переться?

Он только сощурился лениво на мой вопрос, удобнее приваливаясь к стене за спиной. И вид у него до того расслабленный, до того ленный…

…Гнат-охотник как-то из лесу медвежонка притащил. Пожалел осиротевшего звереныша, подобрал, обогрел, откормил. Псы деревенские его страсть как не любили, все облаять, а то и куснуть, норовили… Вот, как зверь подрос, так у него такая же сонная морда была перед тем, как он тех псов в клочья рвать взялся. Из травившей своры — меньше половины набежавшие хозяева отбили.

Он и не дурит меня сейчас, почто? Разве я ему противница? Он просто так привык. Всегда, всем казаться куда как меньше опасным, чем то есть на самом деле.

— А зимой поздно станет. Под разметку голая земля нужна, даже трава — помеха. Так что — сейчас в самый раз. Расчертить местность примерно, метки поставить. Линии силовые раскинуть. Место формирования исходного проклятия поискать… Ну, это если уж очень повезет, с источником возникновения обычно после прихода нежити разбираться приходится. Когда стая уже явилась — отследить точку явления гораздо легче, — маг, спохватившись, что и вовсе в дебри какие-то полез, девке деревенской не интересные, одергивает себя, а и зря, девке как раз интересно! — В общем, расставляем метки и подпорки для будущей охоты.

Что ж, мой черед. Я молчу раздумчиво. Имена и события в памяти перебираю.

— Верея, мельничихи тетки Аглаи свойственница, за хворостом в лес подалась, да на опушке на снежного и напоролась. Она бабам сказывала, что уж как вплотную подошла — так он с протоптанной дорожки поднялся. А до того в упор глядела — не видела. Зевнул, поперек тропы разлегся, да так в лес и не пустил. Верея мало-помалу, шажок за шажком, обратно в село и убралась…

Я вновь примолкла, раздумывая — говорить ему дальше? Заправила сердито челку, да и продолжила:

— Она до дому с санками своими добрести не успела, как ненастье пало. Гнат. Этот точно видал, хоть никому и не сказывает, что да как. Он в ночь в лес пошел, а поутру его беспамятного аж в Огневке нашли. Снегом был весь облеплен, ровно его от самого нашего селища по целине снежной волоком волокли, а то и вовсе — с горки покатом спустили. Только морквы не хватало, а так — ровно снеговик, какими ребятня зимой тешится.

Печное тепло грело извне, а молоко да мед — изнутри, потрескивали за заслонкой дрова… Осенняя ночь перешагнула полуночь, и не спешила на убыль идти — только набирала силу. Ночь пела вместе с холодным ветром, и меня тянуло подпеть им — третьей. Вертелся под носом назойливый мотив, поди еще, сумей, прогони…

— Из наших, лесовиковских, вроде все. Ну, разве что, еще Ярина-травница.

Я вроде и не смотрю на колдуна, а все ж вижу, у него при имени лекарки угол рта дернулся. Маг торопится сунуть в рот кусок, да и зажевать веселье, но оно все равно чуялось, сколь не старался мужчина удержать лицо…

Ну, Яринка! Попомню я тебе ещё это позорище!

— Честно сказать, кабы кто попытался лекарку нашу в лес не допустить, когда травы в силу входят — она его там бы и стоптала, — я улыбаюсь мыслям своим, — но дело было в бестравье, и они мирно разошлись.

Колдун сидел, слушал. Крутил в пальцах кругляш блестящий, то ли талисман, то ли оберег, не разобрать. В тусклом свете свечи поблескивал тонкий цепочек.

— А из окрестных селищ кто встречал?

Я отрицательно мотаю головой — э, нет, колдун, не так быстро! Мужчина досадливо вздохнул — мол, нашла время торговаться, девка!

Но я упрямо поджала губы — не так уж и много я рассказать могу, чтобы крупицы эти за так разбазаривать! Из мага же кузнечными клещами не вытянешь то, что сам рассказать не согласится. Как же тут не торговаться?

— Спрашивай!

Ой, а недовольства-то в голосе сколько! Ничего, дружочек, проглотишь — и я задала свой вопрос:

— Где, окромя зимы, прячется стая?