Валерий Попенченко

Не знали моряки, да и не мечтал тогда сам Валерий, что через семь лет космонавт-четыре, будущий президент Федерации бокса СССР Павел Попович назовет комсорга сборной СССР Валерия Попенченко самым смелым боксером XV чемпионата Европы…

Но все это будет потом, а тогда, помню, Валерий, рассказывая, даже привстал от волнения.

— Старый боцман, — продолжал Валерий, — потом подошел ко мне в хлопнул по плечу своей лапищей, которой, пожалуй, позавидует наш тяжеловес Вадим Емельянов.

«Молодец, — говорит, — салажонок, боевой счет открыл, это тебе не в боксе твоем варежками махать. Тут, брат, дело сурьезное!..»

В общем, счастлив я был в тот день… Ведь пойми, это была моя первая в жизни благодарность на грани це, причем на таком корабле, как «Бриллиант»! Я до сих пор горжусь этим…

Мы помолчали. Валерий прилег, долго ворочался на койке, потом затих. Но я чувствовал, что он не спит, ду мает о чем-то своем.

— Вот жаль, — тихо сказал Валерий, без предисловий переходя на волнующую его тему, — что Григория Филипповича со мной не пустили. Спокойнее был бы я, не заводился бы в бою. Другим неважно, кто секундирует. А я не могу. Привык. Стоит Кусикьянц в углу, мы работаем по заранее составленной схеме, а в день боя — по записке, в которой подробно изложен тактический план. Его каракули лишь один я разбираю, а он злится, ворчит, когда я не сразу схватываю дух его указаний… Говорят, по почерку можно судить о характере человека. Графологи ведь угадывают. У меня тоже почерк не ахти какой, порой сам еле разбираюсь. Вот и на ринге у нас, видимо, тот же почерк, который никак не расшифруют ни противник, ни его тренер.

И так, то теряя нить разговора, то возвращаясь к ней вновь, перескакивая с одной мысли на другую, Валерий, словно раздумывая вслух, тихо продолжал:

— Мудрый он человек — тренер. Только характер тяжелый, порой достается мне от него на орехи… Знаешь, а я еще не встречал в жизни человека, который бы так меня знал и понимал, как Кусикьянц. Я иногда только подумаю, а он словно читает мои мысли. Его ни на чем не проведешь. Недаром даже мама говорит, что не толь ко я сам себя не знаю, но и она, мать, не знает так своего сына, как знает меня Филиппыч. Поэтому и ревнует меня к нему. Странная она, мама. Ведь мне всю жизнь не хватало настоящей мужской дружбы и ласки. Отца то я не помню. Погиб в сорок первом, когда мне четыре года было. В двенадцать уже в суворовское поступил, а с тринадцати боксом занялся. Вот и вся биография.

А Филиппыч мне всех заменил — и отца, и друга, и наставника.

Если бы меня сейчас спросили, какую первую самую трудную задачу поставил передо мной бокс, я бы ответил: «Убедить маму». Какие только письма она мне не писала, настаивая оставить бокс! Даже когда я стал чемпионом страны среди юношей, она не верила, что из меня выйдет боксер. А потом поняла, что это всерьез и надолго, а главное, бокс не только не мешал учебе, а скорее даже наоборот… Не обошлось здесь и без Кусикьянца, он помог обратить ее в боксерскую веру, заставил бокс, да так, что она теперь не хуже любого специалиста разбирается в нем. Вот так всю жизнь и убеждаем — сначала маму, теперь Федерацию и тренерский совет, потом болельщиков и зрителей, — тихо рассмеялся Валерий и с грустью сказал: — а потом подойдет время перчатки на гвоздь вешать, — и он, вздохнул, молчал.

— Я тебе как другу говорю, если бы не Филиппыч, скорее всего я давно бросил бы бокс. Ты пойми, я не фанатик бокса, откровенно говоря, меня больше к шахматам тянуло, к баскетболу, к хоккею. Дальше учиться хочу, наукой серьезно заняться надо, данные, говорят есть.

А бросить бокс теперь не могу. Ведь тренер сделал боксером Незаметно, ненавязчиво он вложил в меня весь свой опыт, талант, все свои знания. Его тренерское «я» глубоко сидит во мне, это уже выше меня. При каждой неудаче он только шутит, посмеивается, анекдоты да вещие сны рассказывает. Успокаивает меня, а у самого в душе все кипит. Я же вижу. «Это, — говорит, — все цветочки, а ягодки еще впереди будут… Станешь еще олимпийским чемпионом, если дурака валять не будешь. Это я тебе говорю». Удивительный он человек, мой Филиппыч. А думаешь, как мы с ним познакомились? На ринге, в боксерском зале? Нет. На стадионе. Причем на беговой дорожке.

Помню, на первом курсе готовились мы к спартакиаде училища по легкой атлетике, ну и тренировались на стадионе «Динамо». Я барьерным бегом занимался, да все как-то не получалось, скорость и время хорошие, а ноги подводили, все барьеры заваливал. Зрителей никого не было, да и ребята уже разошлись, а я весь в поту все штурмовал барьеры Неожиданно заметил, что за мной внимательно наблюдает человек. Он одиноко сидел на трибуне, курил и, казалось, равнодушно наблюдал мои страдания. «А ведь ты, парень, боксер, а бегать не умеешь! Хочешь покажу, как барьеры брать надо?..» — глухим хриплым голосом сказал он. Сбросив пиджак и брюки, он дважды, сначала медленно, а потом в темпе, прошел всю дистанцию, не завалив ни одного барьера. «Ну как, понятно теперь? — и он дружески хлопнул меня по плечу. — Тут, брат, не силой, а головой надо брать. Сноровка нужна, техника, ясно?» — Мне ничего не было ясно в тот момент. Меня даже разозлила эта бесцеремонность, а главное, что у него, в общем-то немолодого человека, получался барьерный бег легко и непринужденно, как будто он всю жизнь этим только и занимался.

— А откуда вы взяли, что я боксер? — раздражаясь, спросил я.

— Я, парень, все вижу, я хитрый. Возиться с тобой нужно много, чтобы ты действительно боксером стал. В боксе тоже не руки главное, а голова и ноги, а все это вроде у тебя есть, — он критическим взглядом окинул меня и неожиданно сказал: — Одевайся, пойдем в шахматы сыграем.

Он не спрашивал, умею ли я играть, хочу ли вообще я с ним играть. Он даже не назвал себя. Одеваясь, я искоса рассматривал незнакомца. Среднего роста, лет сорока, с крепко сбитой спортивной фигурой, с легкой проседью в черных вьющихся волосах. Характерный, слегка приплюснутый нос с горбинкой выдавал в нем боксера, но не портил, а, наоборот, делал лицо энергичным и волевым. Черные красивые глаза южанина с хитрым прищуром, с запрятанной лукавинкой были, пожалуй, самой приметной деталью в его портрете…

Я слушал Валерия, забыв о нашем уговоре — непременно спать. Слушал, понимая, что вряд ли еще когда-нибудь выдастся такой откровенный разговор. Словно перелистывая страницу за страницей, он вспоминал:

— Первую партию я проиграл. Причем неожиданно и безнадежно. Мой партнер с шутками и прибаутками, мурлыча под нос назойливый мотив популярной песенки, повторяя после каждого удачного своего хода, как мне казалось, одну и ту же идиотскую фразу, играл уверенно и легко, как бы нехотя, полушутя. Он буквально обезоружил меня своей острой комбинационной игрой. Мгновенно оценивая обстановку, используя мою нервозность и промахи, он неожиданно контратаковал, отходя от привычных классических схем и положений. Я, помню, нервничал, злился, забыв обо всем, кроме одного, — желания во что бы то ни стало выиграть! Мне нестерпимо хотелось испортить веселое настроение самоуверенного незнакомца.

— Ничего парень, на ошибках учатся, за битого двух небитых дают, — приговаривал он, в третий раз расставляя фигуры. — Запомни: любое повторение, любая копия всегда хуже оригинала. Теория — дело хорошее, партии по книжкам всякий разбирать сумеет, а вот играть… не всякий!

Твердая рука импровизатора и практика вновь разрушала самые замысловатые наигранные ходы «теоретика», каким я себя считал до этой злополучной встречи.

Затем, видимо на правах хозяина сжалившись надо мной, видя мои переживания, допустил несколько «нечаянных» ошибок, и я, оправившись от ударов и почувствовав уверенность, начал играть в своем стиле.

Равновесие было восстановлено, более того, удачно расположив фигуры, я получил лучшую позицию и повел решительное наступление. Это не обескуражило моего партнера, он по-прежнему беззаботно мурлыкал песенку, но в ней звучал оттенок грусти и беспокойства.

Он чаще курил и подолгу думал, стараясь сбить мои темп. Чары «волевого гипноза», под которыми я находился в предыдущих партиях, постепенно рассеивались, я вновь обрел чувство самоанализа, контроля и, главное, — времени! Взглянув на часы, я похолодел. До конца увольнения оставалось… 15 минут! Опоздал?! А тут еще партнер думает «часами». Минуты казались вечностью. Я сидел как на иголках. «Да ходите же быстрее — я опаздываю!» — невольно сказал я в сердцах.

— Вот это и плохо, юноша! С расчетом времени не в ладах, а еще моряк. Будем считать партию отложенной. Или согласишься на ничью?

— Ничья в выигрышном положении? Ни в коем случае!

— Ну тогда в очередное увольнение доиграем, — примирительно сказал он.

— Это будет не скоро, не раньше, чем через месяц, — с сожалением глядя на часы, произнес я упавшим голосом.

— Понятно. Доигрались, кажется! — и он сокрушенно, в знак сочувствия, покачал головой. — Ничего, парень, доиграем, я сам приеду к тебе.

— Но как же, ведь я…

— Знаю, знаю! Все знаю — и даже адрес знаю. Лети! А то еще на «губу» попадешь… — и он, неопределенно махнув рукой, вновь сел за партию и, казалось, весь ушел в обдумывание своего хода…

3

Я украдкой поглядел на часы. Понял, что делаю несуразную вещь. Боксеру нужен отдых, а я не в силах был прервать Валерия. Не мог.

— Тогда на первый раз, что называется, — продолжал он, — отделался легким испугом: за опоздание с берега получил свое первое и последнее взыскание. Я никому не рассказывал истинной причины опоздания и о своем странном знакомстве на стадионе…

В дни увольнения я с завистью посматривал на счастливчиков и одиноко брел в аудиторию. С жадностью набрасывался на учебники, благо никто не мешал. О неоконченной партии я начал даже забывать, только иногда глухо точил червь сомнения: еще никому я так не проигрывал в шахматы, числясь «твердым» второразрядником.

Однажды после занятий меня вызвали к майору Начасову, заведующему кафедрой физподготовки. Еще услышал смех и знакомый глухой хриплый голос.

— Знакомьтесь, — представил нас друг другу майор Начасов, — это Григорий Филиппович Кусикьянц, тренер по боксу, он у нас секцию несколько лет вел. А это — курсант Валерий Попенченко, комсомолец, спортсмен, подающий надежды, как говорится.

— Да мы с ним уже где-то встречались, — хитровато подмигнул мне, сказал Кусикьянц и крепко пожал руку.

— Ну вот отлично! Я вас оставляю вдвоем, поговорите, а мне нужно идти. Дела…

Ну что ж, начнем, пожалуй? Итак, на чем мы остановились. — Он открыл чемодан, напоминавший чем-то баул, и, достав миниатюрную шахматную доску, стал спокойно расставлять фигуры.

Видя мое замешательство и растерянность, добавил:

— Садись. Сказал же, приду доигрывать, вот и пришел, — и потом доверительно, как со старым знакомым, поделился: — В прошлый раз я заново разобрал и проанализировал всю нашу последнюю партию. Интересно показалось! А главное, задатки боевого мышления обнаружил у тебя. Умеешь мыслить, схватывать и даже принимать решения в сложной обстановке. Правда, не в меру горяч, суетлив порой, но скоростная реакция должна быть хорошая, да и темперамент есть. А вообще-то, — будто спохватившись от чрезмерного откровения, подзадорил: — шахматист-то ты еще зеле-е-ный, теоретик, в партнеры мне не годишься. Шахматы, как бокс, — искусство!

— Вам мат, «гроссмейстер»! — в тон ему, весело, еле сдерживаясь, чтобы не закричать от радости, произнес я.

— Действительно, мат! Поздравляю с первой победой. Давай еще сыграем…

Много мы с тех пор с Филиппычем партий сыграли. Сотни, а может, и тысячи… Шахматы всегда помогали нам. И хоть он и не имел первого разряда по шахматам, все же чаще выигрывал он. А в конечном счете в выигрыше были мы оба.

Два раза в неделю, как по расписанию, Кусикьянц появлялся в спортивном зале со своим неизменным чемоданом. Там у него было целое походное снаряжение: начиная с электробритвы, кончая боксерскими перчатками и шахматами.

Ребята, помню, сначала шутили: «Попенченко, иди встречай, к тебе опять родственник приехал!» Потом не стали, поняли, что бокс — дело серьезное. Многие сами пришли в секцию: Юра Балагуров, Игорь Демух, Лева Семенов… А после того как в новом спортзале училища было проведено первенство ЦС «Динамо», просто отбоя от желающих не стало…

Болеть за меня, помню, весь курс приходил. Ребята морально поддерживали, причем не только, как говорится, «в хорошую погоду», то есть, когда я выигрывал, но и когда на первых порах меня преследовали неудачи. В Ленинграде все болельщики того времени разделились на две группы, большая часть болела за своего кумира Геннадия Шаткова, меньшая, и среди них, конечно, курсанты училища, — за меня. До этого в равном бою я проиграл Борису Назаренко, затем, уже будучи чемпионом страны, Геннадию Шаткову. И вот, наконец, в 1960 году состоялась выдача «виз» на поездку в Рим. Она совпала с подготовкой к защите диплома. Трудное было время. Хотелось, как и в 1955 году, сразу двух зайцев убить: и с отличием получить, и путевку на Олимпийские игры. Но для этого надо было защитить свой титул. Я был умерен в себе, физически хорошо подготовлен. Только нервы пошаливали. Видно, сказывалась экзаменационная сессия. Дома и стены помогают, поэтому я был вдвойне уверен в успехе. На бой с Шатковым я вышел во всеоружии. Накануне мы с тренером тщательно проанализировали все, что знали о нем как о боксере. Кусикьянц достал свое собственное досье и долго рылся в своих записках.

Взвесив все «за» и «против», мы пришли к одному выводу.

Да, Шатков силен. Даже очень силен. Для меня это был своего рода эталон в боксе. Но у него, как у любого боксера, есть ахиллесова пята. Он мудр и расчетлив, очень экономичен в движениях, своей замедленной, уверенной ведения боя гипнотизировал противников, избегая ближнего боя. Но он не отличался большой выносливостью, уставал к концу раунда и почти не владел боем. Именно этим воспользовался в 1956 году Глеб Толстиков, выиграв у него финальный бой. Встречный взрывной удар справа Шатков готовит почти незаметно, «усыпляя» финтами левой руки, контролируя все движения соперника. Исходя из всего этого, мы разработали вначале схему боя, а затем составили четкий тактический план в двух вариантах, главными в которых были пути и приемы безопасного и надежного проникновения в ближнюю дистанцию и выхода из нее с ударом. Весь бой мы прорепетировали несколько раз, причем в роли Шаткова выступал сам Кусикьянц. Утром в день боя Григорий Филиппович вручил мне свою неизменную записку — окончательный боевой вариант тактического плана. На словах добавил:

— Ты выиграешь у Шаткова обязательно. Помни, твои главные козыри — темп, дыхание, выносливость и, главное скорость, — сказал он, — да и силы тебе не занимать. А теперь давай еще разок слегка поработаем, побалуемся перед боем.

И мы «балуемся» эдак все три раунда, правда, без напряжения, вполсилы. Проводим генеральную репетицию…

Сам бой прошел по плану Кусикьянца, как по нотам. Шатков так и не смог сбить меня с запланированного темпа, изменить ход боя и навязать свою манеру. Я был неудобей для него во всех отношениях. Кончилось дело для Геннадия драматически, этого даже не ожидал «гроссмейстер» Кусикьянц. Шатков был дисквалифицирован за… нетехничное ведение боя. Поверишь, радость моя была объяснима. Мою победу над олимпийским чемпионом видело все училище, мои самые верные болельщики. Это был настоящий праздник для всех нас, моряков-пограничников…

Путь в финал был открыт. Опьяненный успехом, я рвался в бой, не разделяя настороженности и скептицизма своего мудрого тренера.

Полуфинальный бой с Феофановым оказался настоящим похмельем после пира. Этот день я не забуду никогда. Он был черным днем в моей боксерской биографии, его и вспоминать-то не хочется. А нужно.

Если откровенно, то вот как сложился тот бой. — Валерий помолчал, вздохнул глубоко, готовясь, видимо, к не очень приятному признанию.

— С ударом гонга я буквально потерял голову, забыл обо всем на свете и яростно полез на обмен ударами, в драку, на которую меня вызвал Феофанов. Началась страшная «рубка». А Феофанову только этого и надо было. Он сам силовик, да к тому же жаждал реванша, реванша любой ценой!

В перерыве слышу над ухом горячий, взволнованный шепот Филиппыча: «Ты с ума сошел!.. Что ты делаешь? Не заводись, опомнись, соберись. Если не будешь работать по плану — проиграешь!»

Но я уже, как говорят, завелся и чувствую — не могу остановиться. «Ничего, заломаю его в третьем раунде, все равно у него сил не хватит». Я знал, что Феофанова всегда не хватало на третий раунд, и помнил, как в прошлом году именно последний раунд принес мне победу. Но в этот раз третьего раунда не получилось… Бой был остановлен во втором. Стыдно вспомнить! Меня дисквалифицировали точно так же, как накануне Шаткова, если не хуже! Что это — рок? Я кипел от злости и собственного бессилия. Рухнули все надежды на участие в предстоящих соревнованиях. А впереди — страшно подумать! — целых четыре года ожидания. Да, сорвался, подвел своих — тренера, болельщиков и… самого себя.

Буквально обалдевший от такой развязки, я еще не мог до конца осмыслить всей трагедии этого бесславного боя и сквозь свист и рев зала пытался хоть как-то оправдать себя и найти сочувствия у своего тренера. Но тот, побледнев, стиснув зубы, с наигранной улыбкой молча расшнуровывал мне перчатки. «Ведь я же могу вести бой, это неправильно! — горячился я и весь дрожал от нетерпения, обиды, а главное — избытка нерастраченных сил. — Ведь если снимать, так обоих — ведь он совсем выдохся! Надо опротестовать бой!»

Что засудили, говоришь? Трепач! Все правильно. Поделом тебе, будешь знать, как меня не слушаться… — Филиппыч даже захрипел от волнения, голос его дрожал и срывался.

Больше он не мог говорить, гнев душил его. Он буквально содрал с меня чемпионскую красную майку, махнул безнадежно рукой, чертыхнулся и быстро, ни на кого не глядя, пошел к выходу. В белом, освещенном квадрате ринга, как у позорного столба, стоял я, голый по пояс, совсем растерявшийся и переминался с ноги на ногу под свист и улюлюканье, не зная, куда деваться от стыда. Потом неуклюже пролез под канаты и, опустив голову, как сквозь строй одиноко побрел в раздевалку…

…Весь вечер бродил я по Ленинграду. Проклинал все на свете и себя, и бокс, и судей, и зрителей. С чем приеду в училище? Как посмотрю в глаза ребятам? А Филиппыч?

Обида и раздраженность сменились тревогой и озабоченностью. А где сейчас он? Что с ним? Я вновь увидел его лицо перед боем, почувствовал его теплую, дружескую руку, последние наставления: «Главное, не горячись, не заводись, — вспоминал я. — Работай строго по нашему плану. И все будет в порядке. Считай, это твой последний барьер…» Хорош барьерист! Победа была так близка, я чувствовал ее по тяжелому прерывистому дыханию Феофанова, к концу второго раунда он устал; его явно не хватило бы на третий раунд. Я же был полон сил, свеж, легок… Ах, как глупо все получилось. Довольно бокса! Хватит, отвоевался! Я опять представил лицо Кусикьянца после боя и похолодел. Таким я его еще никогда не видел: его лицо стояло передо мной как живой приговор моей совести. Самобичеванию моему не было конца. Все пошло прахом! Мне казалось, что все знают о моем поражении, показывают на меня пальцем, и я забрался подальше от людей, сел на пустую лавочку на тихой набережной Невы. Мне никого не хотелось видеть, никого, кроме одного человека. И он меня нашел!

Мы долго молчали…

— Ничего, за одного битого двух небитых дают, — наконец примирительно буркнул он.

— А я и не был бит, — угрюмо бросил я.

— Тем хуже для тебя. Ты хоть теперь понял, что произошло?

— Понял.

— Ну и что ты думаешь делать?

— Бросить бокс.

— Трепач ты, Валера! Если бы я в тебя не верил, не возился бы, как нянька, не пришел бы к тебе сейчас. Я ведь тоже завелся, сорвался впервые в жизни… Самое главное в нашем деле — это схватка с самим собой. Это, брат, потруднее, чем самый сильный противник. Сейчас главное отключиться от всего. Защищай диплом, садись за свои чертежи и расчеты, а потом опять начнем все сначала. Наша задача квадратуры ринга еще не решена. «На ура» здесь не возьмешь! Знаешь историю с Ласло Паппом?[1] Его первый серьезный противник так побил его, что у него на долгое время пропала охота заниматься боксом, а специалисты после этого боя решили, что он не обладает способностями к боксу и из него ничего путевого не выйдет. В 1947 году на первом международном соревновании он свой первый бои безнадежно проиграл чеху — Юлиусу Торме. А через год стал олимпийским в Лондоне. Перед Мельбурном он проиграл поляку Збигневу Петшиковскому. Причем тяжелым нокаутом! Знатоки и специалисты вновь поставили на нем крест. Сошел-де Папп! А он собрался и через полгода и через полгода на Олимпийских играх не только взял реванш у Петшиковсковского, но и в третий раз стал олимпийским чемпионом! Вот с кого нужно брать пример! А ты туда же — «брошу бокс»!

— Да, но я же не Папп! — пытался возразить я.

— Чудак, я видел Пампа и хорошо знаю тебя, так, как ты себя еще не знаешь! У тебя данные не хуже, чем у него, а в кое в чем даже получше. В одном у него неоспоримое преимущество…

— В чем?

— Он всегда слушался своих тренеров Иштвана Феера и Шандора Поданя. Думаешь, агитирую? Вот возьми и сам почитай, специально нашел для тебя.

Филлипыч достал из кармана пожелтевшую от времени статью Ласло Паппа «Мои взгляды на бокс» и вслух медленно стал читать.

Помню эти строчки по сей день. Не раз пробегал их впоследствии, Филиппыч прочел:

«…Теперь я глубоко убежден, что мои позднейшие успехи достигнуты благодаря тому, что я всегда слушался своих учителей, был терпеливым учеником и научился правильным основным принципам нападения и защиты».

— Ну дальше сам читай, сказал Филиппыч, — полезно будет, кое в чем и себя увидишь.

Я пробежал глазами статью и, найдя, на мой взгляд, общие черты во взглядах Паппа и моих на бокс, вслух прочел, по-моему, это звучало так: «Многие задают мне вопрос: как стало возможным, что я за короткий срок смог добиться крупных спортивных результатов? Начиная с раннего детства, я имел особое пристрастие к спорту. Я много занимался футболом, легкой атлетикой, играл в ручной мяч и баскетбол, занимался даже борьбой. Систематические многосторонние занятия спортом в течение долгих лет создали основу для быстрого развития и приобретения спортивной специализации. Ряд лет я «забавлялся» боксом, и, когда приступил к систематическим тренировкам по боксу, моя мускулатура была уже хорошо и гармонично развита».

— Точно, как я! — невольно вырвалось у меня.

— Ну не совсем точно, если учесть, что ты еще шахматами и греблей занимаешься, — усмехнулся Кусикьянц. — А в общем похоже…

Мы еще долго говорили. Филиппыч всякий раз, когда я пытался уйти в «глухую защиту», призывал Паппа в свидетели и заставлял меня читать его аргументы вслух.

Когда же я, словно извиняясь, пытался предложить ему что-либо изменить в своей манере боя, он злился.

— Ерунда. Тогда не будет тебя как боксера. В этом-то и сила твоя, что ты неудобен и не похож ни на кого. Если бы ты был как все, не о чем было бы говорить. Понимаешь? Запомни. Это — наш первый и последний разговор. Ты будешь чемпионом Европы и мира. Тебя признают все, даже ярые сегодняшние противники. Но при одном условии — ты будешь во всем слушаться меня как тренера. Запомни и другое. Это был твой последний проигрыш, который я видел. Больше такого позора я не переживу. Если согласен — вот тебе моя рука. Если не уверен в себе — подумай.

— Да что тут думать, — я согласился и крепко стиснул его руку.

…Кризис миновал. Валерий остался в строю. Не повесил боевых перчаток. «Травма» постепенно зарубцовывалась. В эти тяжелые для них дни, как мог, поддерживал и ободрял их и третий близкий человек — мать Валерия Руфина Васильевна. Ежедневно писала она письма, ее тревожило состояние сына, его дипломная работа и, конечно бокс. Но об этом позже…

А в ту памятную ночь, рассказав о своем тренере и вспомнив начало нашего разговора, Валерий, заметил:

— Вот я говорил о моих первых шагах на флоте…

Во всех переплетениях боксерской своей судьбы, даже в конфликте с самим собой, краем сознания я чувствовал, понимая, что не могу подвести не только тренера, не только себя. Меру ответственности чувствовал… с чем бы это сравнить?.. Пожалуй, это такое чувство, словно позади граница, а ты сам — на боевом посту! Ну как тут проиграть, особенно теперь, в зарубежной встрече? Не прощу себе такого никогда! Ведь это все равно, что прорыв в наш тыл! Да, самые верные и надежные мои болельщики «в любую погоду» — это пограничники. Они и сейчас меня не забывают. Хочешь, покажу телеграммы от ребят с Камчатки, с Севера и даже с твоих Курил?

И я вновь почувствовал, как Валерий вспыхнул искренностью, такой характерной для него.

— Не надо показывать, верю. Спать пора! — скомандовал я, — Кто тут старший на рейде, ты или я?

— По возрасту и по званию — ты, а по положению я! — засмеялся Валерий. — Ведь ты у меня в гостях. А впрочем, будь по-твоему!..

Валерий встал, потянулся до хруста, его силуэт четко выделялся на фоне окна, в котором уже брезжил осенний рассвет.

4

Я жадно читал скупые отчеты о матчах в Англии. И вдруг получил сразу два письма от Валерия уже из Ленинграда. Судя по письмам, он был очень доволен поездкой. Он подробно описывал встречу и теплый прием в Лондоне, хорошо отзывался о местных журналистах, делился впечатлениями о своих выступлениях…

Вот строки из одного письма:

«Вечером накануне боев — тренировка. В зале много журналистов. Работают они очень оперативно. Достаточно сказать, что едва мы успели разместиться в гостинице, как на экранах телевизоров увидели встречу, происходившую час назад на аэродроме. Узнаем, что нашу сборную пригласил к себе в зал на тренировку знаменитый средневес негр Рэй Робинсон[2]. Дружеские рукопожатия. Обмен сувенирами. Ребята дарят Рэю свои значки. На память Робинсон сфотографировался с нашей командой. Затем мы увидели тренировку чемпиона-профессионала. По интенсивности она не превосходит нашу. После тренировки Робинсон провел спарринг в три раунда. Бой проходил на высоком уровне и в быстром темпе, но я не заметил в нем чего-либо особенного. Подобные бои мы, любители, проводим обычно по шесть-девять раундов подряд со спарринг-партнерами разных весовых категорий. Единственное, что удивило, — это экономность движений и поразительная точность ударов, отличная реакция и работа ног. Он буквально танцевал на ринге. Мы были вдвойне удивлены, узнав, что Рэю Робинсону уже сорок четыре года, боксирует он почти четверть века. Много лет назад из-за тяжб с бизнесменами он, как когда-то и Джо Луис[3], не мог уплатить на логов и навсегда покинул США, приняв английское подданство, поселился в Лондоне.

Приглашение Рэя Робинсона в свой, подчеркиваю, в свой зал, было знаменательно. Думаю, что сам Рэй был далек от желания похвастаться перед нами своим мастерством и силой. Но та суета, какая-то показуха, сопровождавшие его тренировку со стороны окружавших его джентльменов, бросилась мне в глаза. Об этом непременно поговорим при встрече.